Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16. Самойлов

Охуенно. Отлично. Точно. Как надо. Разряжаешься – и мир на секунду встаёт на свои, блядь, места.

Никаких схем, контрактов, войн за передел. Чистая химия. Гормоны растекаются по венам густой, тяжёлой волной, выжигая из башки весь шлак.

В ушах до сих пор слегка звенит от её сладких криков. Это – лучшая похвала. И самый мощный афродизиак.

Я ведь даже, по сути, не начинал. Так, потеребил снаружи, поигрался. А её уже вывернуло наизнанку. Кончила на моём члене, как по заказу.

И похуй, что я до этого думал «на разок пойдёт». Раза-то и не было. Было галимое трение. Поэтому и хочется ещё.

Девчонка внезапно начинает суетиться. Как будто только сейчас дошло, в каком виде она стоит.

Рывком нагибается, хватает с пола свои шорты. Тянется, вытягивается. И её задница – круглая, упругая – выпячивается прямо перед моим лицом.

Блядь. С такой жопой ей, конечно, ничего не надо делать в жизни. Повернулась – и ей всё достанут.

Только что кончил, а член, обмякший и чувствительный, уже снова дёргается, наливаясь кровью.

Обычно суетливых не люблю. Это из той же оперы, что и проблемные. Шум, движение, эмоции – всё это хаос.

Но в этой девчонке это забавляет. Не раздражает, а именно смешит. Как она сейчас скачет на месте, пытаясь одной рукой натянуть шорты, другой – прикрыть грудь.

Как белка, которая нанюхалась каких-то ягод и теперь мечется по клетке.

– Ты! – выпаливает она вдруг. – Ты тут… Ты тут всё испортил!

– Если ты так за оргазм поблагодарить пытаешься, – натягиваю боксеры. – То пока так себе получается.

– У тебя явно какое-то девиантное поведение! Отклонение в сторону постоянных, навязчивых мыслей о коитусе! У тебя в голове только это!

– О чём ты вообще, блядь, базаришь?

– О том, что в этой квартире, с сегодняшнего дня, разговоры о сексе запрещены! Да! Абсолютно! И… И вообще! Мне надо в душ! А ты…Ты убери тут! Из-за тебя кофе убежало! И плиту испортил! Это надо отмывать!

Я стою и охуеваю. Медленно, но верно. Девчонка, только что кончившая у меня на члене, теперь читает мне лекцию.

Нормально так. Заебись.

Нужны ещё причины, почему я с бедовыми не связываюсь?

Сама о мой хуй тёрлась, а виноват, выходит, я. Я – девиант. Я – нарушитель спокойствия. А

ещё – я теперь за плиту отвечаю.

Полный, блядь, фарш. Цирк с конями.

Смотрю на чёрную, пригоревшую кашу из кофе. На грязную турку. Блядь.

Морщусь от горелого запаха. Только из-за этого собираюсь избавиться от чёрной жижи.

Сюр какой-то. Анекдот.

Лучшее напоминание, что нахрен мне такое надо. Закончатся разборки – съебусь отсюда побыстрее.

Проблемы – на работе должны быть. В личном мне такое нахер не упало.

Засыпаю в промытую турку новую порцию кофе. Ассортимент у девчонки – так себе.

Надо будет сказать Егору, чтобы подогнал нормальный. Вроде девчонка медик, а сама такую херь пьёт.

Решив, что я сегодня, блядь, ебать какой щедрый и образцовый гость, добавляю в турку кофе на две порции.

Девчонка возвращается, когда я разливаю готовый кофе по кружкам. Оборачиваюсь к ней.

И просто ахереваю.

Кружка в руке замирает на полпути к столу. Мозг на секунду отказывается обрабатывать картинку.

Потому что девчонка напялила на себя хер пойми что. Это не одежда. Это – камуфляж. Психологический баррикадный комплекс.

Объёмные спортивные штаны. Серые, потёртые, мешковатые. Они больше её раза в три.

Поверх – такая же огромная, бесформенная кофта. Скрывает не то что грудь – вообще все изгибы тела. Прямоугольник.

Девчонка выглядит так, будто собралась не на кухню, а в арктическую экспедицию.

– Ты у бомжа вещи отобрала? – спрашиваю я, ставя кружку на стол.

– Нет! – она мгновенно вспыхивает, аж уши краснеют. – Это хорошие, тёплые вещи! Папа их на дачу обычно берёт, и… И вообще! Нормально я одета!

– В такой одежде только ворон гонять.

– Между прочим, я с одной вороной дружу! А других… Ну, они сами отлетают.

Я смотрю на неё. На этот комок ткани, из которого торчит только розовое, обиженное личико.

Ебанутая. Блядь, совсем ебанутая.

Не просто проблемная. Не просто странная. А именно что клинический случай.

С тараканами, воронами, трусами с пандой и кофтой на три размера больше.

Девчонка хватает свою кружку двумя руками, пятится к окну, внимательно следя за мной.

Прижимается спиной к стене, скользит боком, и в итоге забирается на подоконник.

Ощущение такое, что если я сделаю хоть один резкий шаг в её сторону – она в окно сиганёт.

И какого-то хера меня это не злит, а забавляет. Я прислоняюсь к столешнице, скрещиваю руки на груди и просто смотрю на неё.

На это живое воплощение паранойи и абсурда.

– Так, – начинает она. – Нам нужно обсудить правила проживания в моей квартире.

– Ты нихера не попутала?

– Нет. Это моя квартира. Я здесь хозяйка. И то, что ты здесь остался… Это моя добрая воля! Но раз уж так вышло, условия тоже есть. Чтобы всем было комфортно.

– Я тебя, блядь, от ебаната-Лавлова спас.

– А я тебе рану зашила! Целую дыру в боку медицинским клеем заклеила! И, между прочим, не свалилась в обморок при этом! Хотя могла бы, для драматизма. Так что у нас, считай, ничья! Ты – меня от одного бандита, я – тебя от сепсиса и неминуемой смерти в моей же спальне!

Я херею. Давно, блядь, мне девки условий не задвигали. Вообще.

Девки рядом со мной либо молчат и делают, что велят. Либо, в лучшем случае, просят что-то. Торгуются – редкость.

Последняя, кто пыталась на торг развести, была та самая приставучая девка Барса.

Которая, к слову, пиздец какой наглости набралась и торговалась, как на базаре. Но даже та – делала это аккуратнее.

А эта…

Нахожу свою пачку сигарет. Выбиваю одну, зажимаю губами. Щёлкаю зажигалкой.

Дым заполняет лёгкие, и мир на секунду становится чуть более понятным, чуть более моим.

Глушит раздражение из-за наглости этой девчонки.

– Это вредно, – тут же раздаётся её голос с подоконника. Бельчонок морщит нос недовольно. – Между прочим, курение приводит к хронической обструктивной болезни лёгких, увеличивает риск рака в разы, вызывает спазм сосудов, гипоксию тканей, нарушает…

– Заебись, – перебиваю я её, выпуская струйку дыма в сторону потолка. – Ты меня от пули зашивала, но при этом свято уверена, что помру я именно от сигареты.

– Одна негативная привычка или опасность не разрешает другую! И вообще! Мы же правила обсуждаем! А курение в помещении – это нарушение! Это… Это против санитарных норм!

– Я тебя, напомню, в дурку не засунул, чтобы не трындела. Охуеть какой добрый был, а? Мог бы. После того на мой склад завалилась.

– А я никому ничего не рассказывала! И не стану! Так что… Мы равны. Именно! И сейчас… Сейчас пора обсудить правила сосуществования!

Она пыхтит. Серьёзно так, надувает щёки, прожигает меня взглядом, в котором смешались паника, решимость и детская обида.

Сидит в своей аляповатой кофте, поджав ноги, как монах-отшельник на скале.

Пока девчонка пыхтит, её кофта съезжает с одного плеча. Достаточно, чтобы обнажить ключицу и верхушку груди.

И у меня, блядь, снова ёкает в паху. Тупая, наглая волна желания.

Сука. Да что за хуйня? Какого хера эта девчонка постоянно так влияет? Я не мальчик, я не по щелчку встаю.

Я контролирую это. Всегда контролировал. А тут – взгляд, плечо, дурацкая фраза – и всё, член живёт своей жизнью.

– Ладно, – выдыхаю я сквозь зубы, затягиваясь так, что в лёгких горит. – Выкладывай свои правила.

– Во-первых, – начинает она, загибая палец. – Руки распускать запрещено. То, что было на кухне… Это… Это была чрезвычайная ситуация. Оно не повторится.

– Конечно. Повторений не люблю. Однообразно. Скучно. Так что не переживай, бельчонок. В следующий раз нагну тебя по-другому.

Девчонка сжимается на подоконнике. Румянец заливает её щёки, уши, шею – ярко-алый, горячий, предательский.

Она прячет лицо за кружкой, но я вижу, как дрожат её ресницы, как пульсирует жилка на шее.

И я смакую это. Наслаждаюсь каждой секундой. Это редкостное зрелище – натуральная, не наигранная реакция.

Не та, что у шлюх, которые делают вид, что стесняются, чтобы побыстрее сорвать с тебя бабки

– Пошлости говорить тоже запрещено, – бубнит она из-за кружки, голос приглушённый, но упрямый. – И вообще… Это неправильно. Так не разговаривают.

– Хули ты такая зажатая, а? – выдыхаю я дымом. – Обидел кто или как? О сексе трепаться нормально.

– Нормально – говорить с близким мужчиной! С тем, кто тебя уважает, с кем у вас отношения! А не с бандитом, который то похитил, то приставал, то… То вообще!

– Всё, бельчонок, завязывай. Хватит нести эту хуйню. Ты уже кончила. На моём члене. Всё уже случилось. И оно повторится. Так нахера, блядь, загоняться, строить из себя недотрогу, если тебе реально понравилось? А понравилось. Не ври.

– Потому что так неправильно! Меня не так воспитывали! Есть правила! Нормы! Ты не можешь просто взять и…

– А кто, блядь, решает, что правильно? Училка в школе? Какой-то дед в телевизоре? Эти все, кто живут в своих уютных коробочках с наклеенными ярлыками «хорошо» и «плохо»? Они тебе за проживание платят? Они тебя от Лавлова спасли?

Я вижу, как она замирает. Как мои слова, грубые и беспощадные, бьют прямо в цель.

– Жизнь, бельчонок, она не по учебникам. И не по чьим-то навязанным правилам. Жизнь – это чтобы жить. Чувствовать. Брать то, что хочешь. Получать удовольствие там, где его дают. А не ходить и мерить всё линейкой «как принято». Чьё это «принято»? Кем? Толпой идиотов, которые сами боятся высунуть нос из своей норы? Или бабками, которые об оргазме только в газетах читали?

Я отхожу на шаг, давая ей передохнуть, но не выпуская из поля зрения.

– Если твоё «правильно» мешает тебе дышать полной грудью, кричать, когда тебе хорошо, и получать то, что ты на самом деле хочешь – то нахуй такое «правильно» надо? Подальше слать всех, кто тебе это «правильно» впаривает. Ты думаешь, им есть дело до твоего счастья? Им важно, чтобы ты была «удобной».

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них нет уже злости. Там – шок. Растерянность. И какое-то дикое, непривычное понимание.

Видно, как у неё в голове шестерёнки крутятся, пытаясь переварить всё, что я на неё вывалил. Она хмурится, стреляет в меня лисьим взглядом.

Я тем временем делаю глоток кофе. Горячий, крепкий, с горчинкой, которая бьёт по рецепторам и прочищает мозги лучше любого душа.

Вслед за этим – глубокая затяжка. Мятный дым заполняет лёгкие, холодной волной растекается по крови, смешиваясь с кофеином.

Получается ебучий коктейль бодрости и спокойствия. Хорошо. Просто и понятно.

– Ты всегда так делаешь, да? – наконец спрашивает девчонка. – Делаешь только то, что хочешь. И плевать на остальных? На их чувства, на правила, на… На всё?

– А почему, блядь, не должно быть похуй на остальных? – я выгибаю бровь. – Окей, отодвинем в сторону вопрос бизнеса. Возьмём чисто то, что сейчас между нами. Чисто секс. Какое, нахуй, кому дело, с кем я трахаюсь? И знаю ли я в этот момент их детские травмы, страхи и мечты?

– Ну… Другим-то действительно, наверное, никакого дела… Но… Для меня это важно! Чтобы… Чтобы понимали. Чтобы уважали. Чтобы не просто так… И если что, – она вдруг поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает что-то оборонительное. – У меня детских травм нет! Совсем! Или… То, что меня с тарзанки не пускали мальчики прыгать, тоже считается?

Она смотрит на меня так серьёзно, так выжидающе, словно реально ждёт ответа на этот идиотский вопрос. Глаза круглые, брови домиком.

Сука. Даже знать не хочу, что у неё в башке творится. Какие там ходы, переходы, ассоциации.

Это как пытаться читать карту, нарисованную психом во время белой горячки.

Интересно, но там такие дебри, что я, наверное, помру от старости быстрее, чем зашарю её логику. В ней нет системы. Есть кавардак.

Суетливая. Проблемная. Громкая.

Чё я вообще здесь ещё делаю?

– Найди другую тарзанку, – хмыкаю я, доливая в кружку остатки кофе. – Прыгни с неё сейчас, если так припекло. И вопрос закрыт. Многие, блядь, любят дохера накручивать себе проблем из воздуха, хотя решение всегда простое. Не нравится – измени. Хочешь – возьми.

– Вроде того, чтобы не париться и просто переспать с тобой? – выпячивает она губу. – Удобно, конечно. Особенно когда это выгодно для тебя. А для меня?

– Не стоит строить из себя недотрогу и притворяться, будто не хотела. У тебя там водопад был. Так что давай без этого.

– Между прочим, это не всегда и не исключительно показатель сознательного сексуального возбуждения!

– Да. Ага. И бёдрами ты о мой член тоже от страха тёрлась, да? И всхлипывала с мольбой трахнуть – это тоже рефлекс такой, защитный? А кончала вообще случайно.

Девчонка превращается в помидор. Румянец такой густой, что кажется, будто кожу сейчас прорвёт. Глаза становятся огромными.

Девчонка открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов издаёт только нечленораздельное «ы-ы-ы!» возмущения.

С гневным пыхтением она спрыгивает с подоконника. Но её штаны сползают, путаются в ногах.

Она делает неуклюжее па-де-де, хватаясь за воздух, и начинает заваливаться набок.

У неё талант, блядь, находить неприятности даже там, где их вроде бы нет.

Блядь.

Два шага быстрых шага – и я уже рядом. Перехватываю девчонку до того, как она с полом целоваться начнёт.

Прижимаю к себе. Девчонка вся горячая, дрожащая от адреналина и смущения.

Она дёргается в моих руках, как пойманная птица. Резко закидывает голову назад. И…

Естественно, сука, бедовая без проблем не может.

Бьётся темечком о мой подбородок. У меня лишь глухой щелчок челюстью, неприятное давление. А она – ойкает от боли.

Сука, но до чего же проблемная. Каждую секунду – приключение. С ней нельзя расслабиться ни на секунду.

Но при этом… Хватку я не ослабляю. Руки сами сжимаются чуть крепче, прижимая её к себе.

Чисто из инстинкта самосохранения, конечно. А то отпустишь – она либо сломает себе что-нибудь, либо натворит ещё большего пиздеца.

Именно так. Никаких других причин.

Глава 17. Самойлов

– Твоя рана! – взвизгивает девчонка. – Ой! Сядь! Сейчас же! Прекрати дрыгаться!

Она выворачивается из моих рук с неожиданной силой. В её глазах – уже не смущение, не паника.

Там горит тот самый огонь, что был, когда она склеивала мне кожу – сосредоточенный, острый, без права на возражение.

Подворачивая свои дурацкие штаны повыше, она тычет пальцем в мою сторону, заставляя отступить к стулу.

На повязке проступило пятно. Тёмное, влажное, размером с пятак. Боль ноющая, как тянущая волна, которая пульсирует в такт сердцебиению.

Но и не такое переживал. Глубокие порезы, пулевые, что похуже, рваные от осколков.

Стоять могу – значит, царапина.

– Хуйня, – отмахиваюсь я.

– О, ты врач? – в её голосе и взгляде вспыхивает что-то новое. Надежда? – Нет? Тогда сядь и молчи. Потому что тут командую я!

Она гневно встряхивает головой, и её влажные, тёмные волосы распадаются злой, брызжущей каплями, волной.

Выглядит она нелепо и властно одновременно. Подбородок задран. Брови сведены в строгую, недовольную складку.

Это не та Яна, что тряслась от страха или краснела от стыда. Это – доктор Недотрога.

Меня это забавляет. Эта хрупкая, вечно попадающая в переделки девчонка, пытается командовать.

Эмоций внутри – коктейль. Доля уважения к этой внезапной смелости. Доля раздражения от того, что приходится подчиняться.

И большая, тёплая волна того самого интереса, который не даёт мне просто взять и придушить её за такие фразы.

Я усаживаюсь на стул. Интересно, что она будет делать.

Удивительно, но эта белка перестаёт суетиться и пыжиться, как только ставит свою аптечку на стол.

Девчонка стоит, глядя на аптечку, потом на мою рану, потом снова на аптечку.

Щёки покрываются лёгким, неровным румянцем от явного сомнения.

А потом, надув эти пухлые, обиженные губы, Яна берёт аптечку и переставляет её с оглушительным стуком на пол.

Рядом со стулом. И сама опускается туда же. На колени.

Сука.

Про лечение, про кровотечение можно забыть. Оно, может, и остановится само.

Потому что вся кровь лавиной устремляется в одну точку. В пах. Наливает, уплотняет, заставляет член тупо, нагло подниматься под тканью боксеров.

Стояк наступает мгновенно, болезненно-приятный, не спрашивая разрешения.

А у кого хер, спрашивается, не встанет в такой момент?

Девчонка. На коленях. Прямо между моих расставленных ног. Облизывает губы.

От волнения, конечно. Но члену, моему ёбаному, примитивному члену – похуй, от чего она это делает.

Ему главное – картинка. А картинка – охуенная.

Но девчонке на мои базовые потребности тоже похуй. Совсем. Она сфокусирована на повязке.

Её пальцы тянутся ко мне. Аккуратно. Осторожно. Она едва касается кожи вокруг раны, отклеивая старую повязку.

Её прикосновения лёгкие, но от них по телу бегут искры.

Каждое движение её пальцев, каждый её сосредоточенный вздох – всё это только сильнее раскачивает маятник внутри меня.

– Ой! – внезапно охает она, отдёргивая руки, будто обожглась. Начинает их дезинфицировать. – Если что, я… Я раны ещё не касалась!

– Успокаиваешь меня, бельчонок? – спрашиваю я.

– Предупреждаю! Чтобы, если что… Если ты меня засудить попытаешься за непрофессиональные действия… У меня есть свидетель! То есть, я сама себе свидетель! Я всё запомнила!

Смех вырывается из груди низким, хриплым раскатом, который сотрясает всё тело. Сразу больно в боку – дёрнул шов, но похуй.

И тут я получаю шлепок. По прессу. Несильный, но ощутимый.

Девчонка не отводит взгляд. Её глаза сужены до щёлочек, в них горит уже знакомый огонёк ярости-упрямства.

Она поднимает руку и шлёпает меня ещё раз. Точнее, чётче. Как учительница нерадивого ученика указкой.

– Не смейся, – бурчит она, и в голосе – металл. – Ты дёргаешься, и я сосредоточиться не могу. Веди себя прилично. А то я вообще тебя лечить не должна, учитывая, как ты себя вёл! Нарушитель!

До какой хери докатилась моя жизнь.

Боль в боку, стояк, который никуда не делся, и эта абсолютно сюрреалистичная сцена.

Эмоции внутри бурлят: остатки хохота, новая волна раздражения, и та самая, липкая, непобедимая волна возбуждения от её наглости и от её положения.

– Не переживай, бельчонок, – цокаю я, с трудом отлепляя взгляд от её гневного личика и тянyсь к пачке сигарет на столе. – Я уж точно не тот, кто к ментам побежит жаловаться.

– Поуважительней! – выпаливает она, не глядя на меня. – Ты, вообще-то, говоришь с дочерью бывшего полицейского.

Бля. Точно. Был такой факт в её досье. Когда пробивал её, то мелькнуло, что её отец патрульным был.

Ушёл из органов лет пять назад. Свалил на спокойную работу – охранником в какую-то контору. Оплата та же, а опасности – в разы меньше.

Вот тебе и ещё одно, жирное, подчёркнутое напоминание, что девчонка – проблемная.

Есть у меня знакомые, которые замутили с ментовскими дочками. Два брата, которые решили с органами породниться.

И нихуя хорошего там не получилось. Потому что семейная скучная жизнь – вообще не хорошо.

Я не тот, кто таскает за собой хвост из проблем и обязательств. Я – сам по себе. Мои правила. Мои риски.

Моя смерть, когда придёт её время.

И никаких дочек бывших ментов, которые будут читать мне правила проживания и пугать судом.

– Точно, – выдыхаю я дым. – У тебя батя патрульным работал.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, и в голосе слышен лёгкий трепет. – А… Ты искал про меня информацию? После склада?

– Думаешь, я просто так тебя отпустил тогда? Повёлся на твои красивые глазки и по доброте душевной дал уйти?

Она молчит секунду, переваривая. Потом хмурится. Растерянность смешивается с обидой, с недоверием.

Но потом она просто отворачивается, будто решила не спорить с очевидным. Возвращает внимание к ране.

И начинает работать. Видно, что страх и смущение отступают, уступая место профессиональному режиму.

Она берёт новую ватку, щипцами, аккуратно, без лишних прикосновений. Смачивает её в антисептике и начинает обрабатывать края раны.

Первый же проход ваткой по воспалённому краю вызывает резкую, жгучую боль.

Я морщусь, непроизвольно напрягаю пресс. Жжёт, саднит, потом переходит в тупую, тянущую боль, которая уходит глубоко внутрь.

Сжимаю зубы на фильтре сигареты, затягиваюсь так глубоко, что аж в глазах темнеет.

Никотин выжигает боль. Забивает рецепторы, на секунду перекрывая острые сигналы.

– Между прочим, – бухтит девчонка, прижимая свежую марлевую салфетку к ране. – У меня ведь, правда, красивые глаза. Да?

И поднимает их. На меня. Реально смотрит на меня в ожидании ответа.

И да, глаза у неё ничего такие. С золотистыми искорками вокруг зрачка, которые сейчас горят внутренним светом. Длинные, тёмные ресницы обрамляют веером.

Она нарывается на комплимент?

– Красивые, – киваю я, делая последнюю затяжку и гася сигарету. – Но отпустил не из-за них.

– Да я поняла, – бормочет она. – Ты всё проверил. А… Твой отец? Он… Чем занимается?

– Занимался. Бизнесом. Сейчас на покой ушёл. Все дела мне передал.

– Оу. Эм… Таким же… Интересным? Совсем не подозрительным и не плохим бизнесом?

Охуеть. Она всё продолжает в эту игру играть. Делать вид, что не понимает, о каком «бизнесе» речь.

Я снова начинаю ржать. Девчонка сразу же тычет мне пальцем прямо в пресс. Точнее, в кубик, ближайший к ране.

Палец её упирается в напряжённую мышцу. Её взгляд скользит с моего лица вниз, к тому месту, куда она ткнула.

Я вижу, как её зрачки слегка расширяются, как она заглатывает воздух. И только потом, будто спохватившись, она резко одёргивает руку, будто обожглась о раскалённое железо.

– Совсем мужиков не видела? – спрашиваю я. – Что, ни разу так близко не подходила?

Она молчит, упрямо глядя на рану, но её шея и уши пылают. И тут меня пронзает мысль.

– Ты целка? – стреляю вопросом прямо, без предисловий.

– Что?!

Её глаза становятся размером с блюдце. Девчонка резко отшатывается назад, как будто я ударил её током.

Её колено задевает аптечку, стоящую на полу рядом. Металлический ящик с грохотом опрокидывается набок.

Яна теряет равновесие и заваливается на задницу. Сидит там, среди разбросанных бинтов, с круглыми от шока глазами.

Бля. Интересно, если её связать – она и тогда какую-нибудь хуйню умудрится вытворить?

– Кто вообще такое спрашивает?! – возмущается она с пола, швыряя обратно в аптечку рулон бинта, как гранату.

– Тот, кто тебя трахать планирует, – отрезаю я бесстрастным тоном. – И раз у нас тут пошёл обмен вопросами – отвечай.

Она замирает с пузырьком йода в руке. Поднимает на меня взгляд, и в нём снова мелькает паника.

– А ты не ответил! – парирует она, пытаясь вернуть контроль. – Про отца! И вообще, ты увёл от темы!

– Он легальным бизнесом занимался. Своя фирма. Я не только по складам шныряю, бельчонок. Официальный бизнес есть. Остальное… Это дополнительный доход. И власть. Так понятнее?

Она пыхтит, опуская взгляд на свои руки. Старается выглядеть погружённой в процесс, но видно, как её мозг лихорадочно перемалывает информацию.

Пальцы её в свежих латексных перчатках, слегка подрагивают, когда она наливает в крышечку антисептик.

Она вся – сплошное противоречие. Надутые губы, строго сведённые брови, но в глазах – неподдельный интерес и растерянность.

– Я не… – начинает она, шумно сглатывая, будто ком в горле стоит. Голос срывается на хрип. – У меня был парень… В универе. И… Мы…

– Походу, херовый тебе парень достался, – заключаю я, не дожидаясь конца. – Если после него ты настолько зажата и пугана от одного вопроса. Хороший мужик должен раскрепощать, а не зажимать. Или он просто руки не до того места донёс?

– Не все так пошло и свободно говорят, как ты! И то, что я не вешаюсь на первого встречного, не значит, что я зажата! Это значит, что у меня есть принципы и самоуважение!

– А вот то, что обычный вопрос о девственности тебя в истерику вгоняет и аптечку опрокидывает, – значит.

Девчонка ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня недовольно и зло. Словно пытается испепелить взглядом.

Но надолго её не хватает. Она снова отворачивается, с фырканьем обрабатывает руки новым раствором (третий раз уже, параноичка), и возвращается к моей ране.

Её прикосновения увереннее, но от этого не менее неприятны. Антисептик жжёт, как адское пламя.

Она пыхтит, всем видом показывая, что раздражена моим поведением, моими словами, моим существованием.

Но молчание её долго не держит. Слишком много вопросов вертится в её голове. Слишком много противоречий.

– Так… – начинает она осторожно, не отрывая взгляда от своей работы, будто разговаривает с раной, а не со мной. – Если у тебя есть нормальный, легальный бизнес… То зачем тогда… Склады?

– Потому что всё с логистикой связано, – отсекаю я коротко. – И аккуратнее с вопросами, бельчонок. В следующий раз, если узнаешь лишнее, я не отпущу.

– Мне просто понять хочется. Зачем лезть туда, где опасно, где стреляют, где тебя самого могут… Ну, ты понял. Если есть нормальный доход, честный.

Честный. Забавное слово в её устах. Она живёт в чёрно-белом мире: честно – нечестно, опасно – безопасно.

Не понимает полутонов. Не понимает, что иногда опасность – это и есть гарантия безопасности.

– Потому что это другой доход, – объясняю я, смотря, как её пальцы скользят. – И дело не только в бабле. Дело в связях. В тех людях, которых ты знаешь, которые тебе должны. В рычагах. Вот смотри: если кто-то из моих «легальных» партнёров решит, что я ему не угоден, попробует прессануть – у него ничего не выйдет. Потому что я выстроил защиту. У меня есть люди, которые могут «поговорить» с его людьми. У меня есть оружие, которое может его заставить замолчать навсегда. Ты не можешь выстроить империю только на бумажках и договорах. Крыша должна быть железной. Иначе тебя сожрут.

Она молчит, впитывая. Её брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Видно, как в голове идёт борьба между осуждением и… Пониманием?

Нет, не пониманием. Признанием факта. Что мир устроен не так, как в её учебниках.

– Встречный вопрос, бельчонок, – говорю я, меняя тему.

– В плане? – она затягивает повязку.

– Ты в больничке пашешь. На врачиху учишься. А при этом – скандальные статейки пишешь. Лезешь, куда не просят. Для чего?

Она стыдливо поджимает губы. Отводит взгляд. Её пальцы, теперь без перчаток, нервно теребят край новой повязки, проверяя, хорошо ли держится.

– Это не статейки, – бормочет она обиженно. – Это правда. Её нужно говорить. А то все молчат, а потом дети травятся.

– Героиня? И всё? – хмыкаю я. – Ну-ну.

Она ничего не отвечает. Вместо этого начинает уборку. Рваными, резкими движениями сгребает в кучу окровавленные ватки, грязные бинты.

Наводит порядок в аптечке, стреляя в меня редкими взглядами.

– Потому что… – выдыхает она наконец, и это не уверенный ответ, а сдавленная капитуляция. – Да, это быстрый доход. В больнице платят копейки, пока ты студент. Стипендия вообще смех. А статьи… Катя, моя подруга, она работает в журнале. Она платит. Хорошо платит. За скандальные темы. Это способ оплатить эту квартиру. И при этом сделать что-то хорошее.

Последнюю фразу она произносит уже громче, с какой-то болезненной надеждой в голосе.

– Вот тот Лавлов! – вспыхивает она. – Он в детском кафе! Детском! Продавал непонятные продукты, воду за соус выдавал, крысы там бегали! Это же нельзя! Кто-то должен был сказать!

– Значит, – тяну я. – Даже если бы тебе бабки не платили за эти разоблачения, ты всё равно бы этим занималась? Лезла бы в такие жопы, как к Лавлову? Наплевав на риск? Просто потому, что «нельзя»?

Вопрос висит в воздухе, острый и беспощадный. Он снимает с неё удобную маску «я делаю это ради денег» и требует чистого ответа.

Кто ты, бельчонок? Расчётливая стерва или глупая идеалистка?

Девчонка замирает. Всё её тело будто каменеет. Полотенце безвольно повисает в руке

– Да, – говорит она тихо, но твёрдо. – Наверное… Да. Потому что иначе… Иначе никто не скажет. И будет так же.

– Значит, бельчонок, – цокаю я. – Мы с тобой в чём-то похожи.

Она моргает, не понимая.

– Тебе тоже, выходит, хочется не только денег и тихой жизни. Тебе тоже подавай адреналин. Ощущение, что ты что-то решаешь. Что твои действия имеют вес.

Я делаю паузу, давая словам осесть. Смотрю, как она слушает, заворожённо, будто впервые слышит такое про себя.

– Только я свой адреналин добываю через силу, через оружие, через власть над ситуацией. А ты – через свои статейки. Разные методы. Но корень – один.

И внутри у меня это осознание отзывается странным эхом. Каким-то больным оттенком признания.

Родства душ, пусть и извращённого.