Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Поэтому я веду её, прижав к себе плотнее. Моя ладонь чувствует каждый её позвонок через тонкую ткань. Она вся напряжена, как струна.
Но после расслабляется в моих руках, позволяя. Позволяя вести. Решать. И платить.
Позволяет быть той самой «моей», за которую всё это – обязанность, а не одолжение.
– Ну… – оживает она уже в номере. – Ты же не… Ну…
– Спрашивай прямо, – хмыкаю, закуривая. – Не тяни резину.
– Просто… Ты говорил, что мужчина должен, но… Ты разве мой мужчина?
Вот. Началось. Вопрос, который требует ярлыка. Определённости. Той самой, которой между нами быть не может.
Потому что моя жизнь – не про ярлыки. Она про выживание. Про контроль. А ярлыки – это обязательства. Ожидания. Слабость.
Девчонка обнимает себя за плечи. Переминается с ноги на ногу, неуверенно смотрит на меня.
Я хлопаю ладонью по дивану рядом с собой. Но она не двигается. Ждёт моего ответа.
Сука.
Вот именно поэтому. Точно, блядь, поэтому с левыми девчонками нихера не строю. А с проблемными – особенно.
Потому что они начинают требовать большего. Строят себе воздушные замки.
Они хотят эмоций. Обсуждения. Хотят, чтобы ты им что-то объяснил. Процедил сквозь зубы нежность.
И приходиться их возвращать с небес на землю.
Только с Яной этого делать не хочется. Какого-то хера.
– Сейчас – да, – киваю я. – Ещё вопросы?
– Угу, – бормочет она, потупив взгляд. – Ты сказал, что не дашь мне умереть. Но… Дальше ведь… Я смогу вернуться домой, только когда всё закончится? А это вообще произойдёт? Или… Ну, пока я под защитой, а потом уже как получится…
Она поднимает на меня глаза. И в них нет паники. Есть усталая, горькая, взрослая ясность.
Она не ребёнок, который верит в сказку. Она девчонка, которая уже поняла, в какую игру села. И теперь спрашивает о правилах.
О сроке действия моего «щита».
– Под защитой. Перманентно. Тебя никто не тронет.
Никому. Нахуй. Не позволю.
Глава 24
Приняв душ, я кутаюсь в мягкий отельный халат. Это не ткань. Это облако. Облако с подогревом и запахом лимона и свежего белья.
Внутри всё подрагивает. От остатков адреналина, который гуляет по моим венам, не находя выхода.
Не могу поверить, что кто-то пришёл за Демидом. Прямо в мою квартиру. В мою уютную, съёмную, заставленную икеевскими полками, квартиру.
Хорошо, что мужчина вовремя среагировал и всё решил.
Плохо, что вообще такое происходит.
Выйдя из ванной, я застаю Демида там же, где и оставила. Он на диване, курит.
Только теперь на нём нет одежды. Лишь полотенце, небрежно наброшенное на бёдра и закреплённое каким-то чудом. Он принял душ, пока меня не было.
Я даже думать не хочу, сколько стоит номер, где есть две ванные комнаты! Номер больше мой квартиры. И соседних тоже вместе взятых!
Мой предательский, вечно всё пересчитывающий мозг, тут же начинает выдавать приблизительные расчёты:
«Сутки аренды такой площади в центре = три мои стипендии + две смены в больнице + продажа почки (не своей, чужой, но найти придётся)».
Капли воды застряли в углублениях между кубиками пресса. Они медленно скатываются вниз, по едва заметной линии волос, ведущей под полотенце.
Во рту пересыхает. Горло сжимается. А где-то глубоко внизу, под рёбрами, в самой тёплой и тёмной части живота, происходит короткое, сладкое судорогой сжатие.
Это не бабочки. Целая стая летучих мышей, бешено бьющихся о стенки моего черепа и желудка.
От их крыльев по всему телу разбегаются волны жара и мурашек.
– Здесь безопасно? – я хмурюсь, и в голове щёлкает безумная догадка. – Никто не войдёт?
– Нет, – твёрдо отрезает Демид. – Это безопасное место.
– Но… Почему тогда ты сразу не поехал сюда? Сразу после ранения… А остался у меня.
– А я знал, что ты жадина, бельчонок. Пожалела мне часть кровати?
– Я не об этом спрашиваю. Просто почему ты выбрал остаться в моей квартире, а не в более комфортных условиях? У тебя же явно есть возможности. Ты мог уехать. Но остался.
Самойлов не отвечает. Просто смотрит на меня. Его взгляд становится тяжелее, острее.
Он скалится, но это не улыбка. Это – предупреждение. Оскал волка, которому ты наступил на лапу.
– Не спрашивай то, к чему не готова, – наконец произносит он. – Ответ тебе не понравится.
– Потому что… – я делаю шаг вперёд, сама не зная зачем. – Ты не хочешь отвечать и нагрубишь, чтобы не говорить искренне?
Сердце делает странный, кувыркающийся толчок. Я понимаю, что я права.
У Самойлова не было железобетонных, тактических оснований оставаться у меня.
Даже то, что говорил его помощник – «в больнице убьют», «пока ищут, ты под ударом» – сейчас кажется натянутым. Театром.
Если бы Демид действительно хотел уехать – он бы это сделал. У него есть люди, ресурсы, эти самые «безопасные места».
Он бы уехал. И решил бы свои проблемы без лишнего груза в лице кричащей девчонки в пижаме с лисичками.
Но он не уехал.
Он выбрал остаться со мной.
Внутри взрываются фейерверки из противоречивых, оглушительных чувств.
Тело охватывает жар. Глубокий, разливающийся из самого центра грудины, как тёплая, густая патока.
– Сюда иди, – вместо ответа цедит Самойлов. – Ты дохера лишнего болтаешь.
– Боже, – я ахаю, прижимая пальцы к губам, чтобы скрыть зарождающуюся улыбку. – Демид, а ты… Ты не проверялся?
– Чего, бля?
– Ну, бывают травмы при перестрелках… И память теряется… У тебя амнезии нет? Никаких провалов? Может, ты забыл, что было пару дней назад?
– Нет. Что за хуевые вопросы, бельчонок?
– Я просто проверяю. Если нет провалов в памяти, то ты изначально знал, какая я. Ещё на складе, когда я несла свою ахинею про трусы с пандой, ты должен был понять, что молчу я плохо. И при этом решил дальше быть рядом. Потому что… – я делаю драматическую паузу. – У тебя, очевидно, диагностировано странное влечение к разговорчивым катастрофам в пижамах. Это медицинский факт.
Мужчина усмехается. Он чуть качает головой, не отрицая. Признаёт, что я права.
И от этого осознания внутри меня распускается странное, тёплое, пушистое чувство. Оно не похоже ни на что, что я испытывала раньше.
Это не радость. Не гордость. Это… Значимость. Чувство, что вопреки всей твоей дурости, неряшливости и полному несоответствию каким-либо разумным стандартам, ты кому-то… Нужна.
Я улыбаюсь, уже не скрывая этого. И медленно, очень медленно, делаю шаг к дивану.
Смущение покалывает кожу, когда я усаживаюсь рядом с Демидом.
До этого он всегда был инициатором. Он подходил, брал, прижимал, заставлял. А сейчас… Сейчас первый шаг делаю я.
Волнение бьёт в виски лёгкой, быстрой пульсацией. Меня тянет к Демиду так сильно, что я больше не могу этого отрицать.
Я усаживаюсь поудобнее, поджав под себя ноги, и поворачиваюсь к нему боком.
– Расскажи мне что-нибудь, – прошу я. – Что-то о себе. Три случайных факта.
– Я подобные разговоры не люблю, – отрезает он. – О личном не распространяюсь. И меня бесит, что ты в этот бесформенный халат кутаешься.
Я недовольно поджимаю губы. Не нравится мне этот ответ мужчины. Совсем. Не то чтобы я ждала душевных излияний под гитару, но…
Это же откровенное издевательство!
– Всё, – он усмехается. – Три факта были. Закрыли тему.
– Что?! – я ахаю. – Нет! Это не так работает! Я хочу знать что-то более основательное и важное!
– И кто сказал, что твои хотелки имеют значение?
– Ах. Ты слишком наглый с человеком, который изучает, как резать людей.
Лицо мужчины каменеет. Потом в уголках его глаз собираются крошечные морщинки.
Его губы, которые были сжаты в тонкую, недовольную линию, начинают подрагивать. И Демид громко смеётся.
Он забавляется, а при этом словно одобряет мой ответ. В его взгляде мелькает лёгкая гордость.
А после мужчина резко дёргает меня на себя. Я в мгновение ока оказываюсь сверху на нём.
Полотенце подо мной – единственная тонкая преграда, и я чувствую каждую мышцу, каждый изгиб под собой.
Ладони мужчины тут же обхватывают меня. Держат, не позволяя сбежать. Но я и не хочу.
Жар разливается из того самого места, где наши тела соприкасаются, расходится волнами по всему животу, стучит в висках.
Я сижу, боясь пошевелиться, и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Моё дыхание сбито, губы приоткрыты.
– Три вопроса, – внезапно произносит Демид. – Быстро, не растягивая.
– Ладно, – выдыхаю я, лихорадочно соображая. – Первый… Расскажи о своей семье. Чем ты любишь заниматься, о чём никто не знает? И… Что ты планируешь делать дальше? Тебя подстрелили, а потом искали…
Мужчина молчит. Я сижу на нём, замершая в ожидании, и это ожидание – отдельное, мучительное состояние.
Мне так хочется узнать больше. Заглянуть за эту броню из цинизма, силы и грубости.
Это желание – жгучее, ненасытное. Оно смешивается со страхом, что Демид откажется отвечать.
И в этой тишине его ладонь на моём бедре шевелится. Большой палец начинает медленно водить узоры по коже чуть выше колена.
Тепло от его прикосновения покалывает. Как крошечные разряды статического электричества.
Лёгкое возбуждение, тлевшее где-то в глубине с тех пор, как я уселась на него, вспыхивает ярче. Оно становится плотнее, осязаемее.
– Нормальная семья, – наконец произносит Самойлов. – Мать, отец. Я единственный ребёнок в семье. Никаких травм или прочей херни, которую ты хочешь услышать, чтобы пожалеть меня.
– Я не хочу! – вспыхиваю я. – То есть, если нужно было бы… Но мне просто интересно! Интересно, какой ты был! Может, ты в детстве тоже ворон гонял или… Не знаю, коллекционировал марки!
– Из занятий… Бля.
– Что?
Я мгновенно настораживаюсь, замираю. Всё моё внимание снова приковано к его лицу.
Я заглядываю ему в глаза, пытаясь поймать там что-то, что сбежит раньше, чем превратится в слова.
Демид явно не хочет отвечать. И это распаляет мой интерес до белого каления.
– Рыбалку люблю, – морщится мужчина.
– И всё? – я хмурюсь, не в силах скрыть досаду. – И что в этом такого? Рыбалка – это нормально. Мой дед тоже рыбачил. Это же не…Не преступление.
– В этом вся хуйня и заключается. Это – тихо. Скучно. Никакого адреналина. Никакого контроля над ситуацией, кроме тишины и ожидания.
Я ловлю каждое слово. Это не просто факт. Это что-то гораздо большее. Признание.
Демид ненавидит в этом свою слабость, свою потребность в этой тишине. И это… Это чертовски честно.
Настолько честно, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Он только что признался не в увлечении, а в своей уязвимости.
– А я никогда на рыбалке не была, – отвечаю я тихо, глядя на него. – Хотела, но… Как-то не складывалось.
– Тебе нельзя. Ты ходячая проблема. Тебя рыба утопит быстрее, чем ты с крючком разберёшься. Ты – запрещённый вид деятельности на природе, бельчонок.
– Эй!
Его пальцы сильнее сжимаются на моём бедре. Волна жара пробегает от точки контакта прямо в низ живота, заставляя всё внутри сладко и болезненно сжаться.
Лёгкое возбуждение, которое тлело, вспыхивает ярче, гуще. Дыхание сбивается.
– А дальше, – тянет Демид, и его палец снова начинает движение. – Дальше мои люди допросят тех, кто в квартиру полез. Уже допрашивают.
– Их поймали? – я облегчённо выдыхаю. – Когда?
– Только что. Узнаем имена тех, кто ко мне лезет. Разберусь. И продолжу свою привычную жизнь.
Его слова повисают в воздухе, чёткие, как приговор. И этот приговор обрушивается на меня не страхом за него, а чем-то другим.
Внутри колет. Острая, тонкая игла разочарования и… Горечи. Всё так быстро закончится.
Его «привычная жизнь». Жизнь, где он решает дела, а не сидит на диване в отеле, терпя дурацкие вопросы о рыбалке.
Я уже успела привыкнуть. К его присутствию. К его грубости, которая стала какой-то своей.
Тишина между нами становится густой, звенящей от всего несказанного. И в эту тишину Демид вкладывает действие.
Мужчина укладывает ладонь на мой затылок. Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь.
Наши лица сближаются. Но мужчина не целует. Он дразнит дыханием, щекоча губы.
А тем временем его другая рука скользит под полой моего халата. Ткань шелестит, подчиняясь его движению.
По коже от точки прикосновения во все стороны бегут мурашки, быстрые, острые.
Демид не трогает меня там, где я уже вся – одно сплошное, пульсирующее ожидание. Нет.
Его пальцы ползут по внутренней стороне бедра. Медленно. Водит кончиками пальцев в сантиметре от границы.
И каждый раз, когда я замираю в предвкушении, что вот сейчас, сейчас он коснётся, его рука отступает.
Это пытка. Самая сладкая, самая изощрённая пытка, какую можно придумать. Мышцы живота сводит от напряжения.
Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-чувствительный узел, требуя хоть какого-то контакта, хоть какого-то давления.
– Встречные вопросы, – произносит он, и его губы чуть шевелятся, почти касаясь моих.
Мой мозг, разбитый на осколки желанием, с трудом собирает слова. Что он хочет? А, да. Мои три факта. Он ответил. Теперь моя очередь.
– Ну… – я рвано выдыхаю, и моё дыхание смешивается с его. – Я тоже одна. В семье. Думаю, о моих родителях ты знаешь всё. Папа – полицейский в прошлом. Мама – учительница. Бабушка – врач-гинеколог с сорокалетним стажем и взглядом, способным диагностировать девственность на расстоянии.
Я пытаюсь шутить, но голос срывается. Потому что говоря это, я чувствую пропасть.
Гигантскую, чёрную пропасть между миром, из которого я родом, и миром, в котором я сейчас нахожусь.
Они все учили меня жить правильно. По совести. По закону. Не брать чужого. Не лгать. Помогать слабым. Ценить честность. Быть хорошей девочкой.
А с Самойловым я… Я всё делаю неправильно. Я вожделею его. Позволяю ему всё это. Лгу себе, что это «химия» и «стресс».
Предаю все их принципы одним тем, что сижу на нём, мокрая и дрожащая, и хочу, чтобы Демид не останавливался.
Самойлов – сплошное воплощение «плохого парня», от которого мне велели держать подальше.
Но сейчас это не имеет значения. Потому что его губы, наконец, касаются моих.
Едва задевают. Лёгкое, скользящее, почти невесомое прикосновение. И этого достаточно.
Всё внутри вспыхивает. Тысячами белых, ослепительных искр, которые выжигают последние остатки мыслей, вины, разума.
Мои губы сами раскрываются, ищу большего контакта, но Демид отстраняется на волосок, продолжая дразнить.
Пальцы мужчины скользят по моим половым губкам, поглаживая.
Я ёрзаю на мужчине, пытаясь найти больше трения, больше давления, но его хватка железная. Он держит. Контролирует. Решает, когда и сколько.
И в этом тотальном подчинении, в этой потере контроля, есть какая-то извращённая, абсолютная свобода.
Свобода от мыслей. От правил. От всего. Есть только он. И я. И этот медленный, неумолимый путь к краю.
– Занятие… – я охаю, и мой голос срывается на хриплый, прерывистый шёпот. – Это… Йога. Успокаивает и помогает… Как медитация… Когда всё слишком…
– В моём подвале тоже ею занималась? – мужчина криво усмехается.– Жопой вертела умело.
– Ой. Ты видел? А я… Ох!
Мужчина касается клитора. Его большой начинает совершать крошечные, бесконечно медленные круги.
Мысли путаются, сливаются в один белый шум желания. Я ловлю воздух короткими, хриплыми глотками, и каждый выдох превращается в тихий стон.
– Дальше, – мужчина давит голосом. – Последний вопрос, бельчонок.
– Какой?
Я не соображаю. Но моё тело соображает за меня. Оно выгибается, когда его пальцы усиливают давление.
Возбуждение, которое и так было на пределе, взлетает на какую-то новую, невообразимую высоту.
В глазах темнеет, и в этой темноте вспыхивают цветные искры. Звуки глохнут.
– Что дальше? – мой голос дрожит. – Что-то… Учёба. А ещё… Работа. И… Ох… Стать ещё… Демид!
Я срываюсь на тонкое, беззащитное хныканье, когда мужчина сильнее давит на клитор.
Два пальца легко, почти невесомо, проводят по моим раскрытым, набухшим губам, собирая влагу, и тут же возвращаются.
Возбуждение пульсирует в такт его пальцам, с каждым кругом становясь больше, плотнее, требовательнее.
– Что такое, бельчонок? – усмехается Демид. – Хочешь о чём-то попросить?
– Мгм… – я делаю ещё один судорожный вдох. – Не… Быть таким подонком. Ты же… Ты сказал… Что взял за меня ответственность.
Я открываю глаза. Силы хватает только на это. Я смотрю прямо в его горящие, тёмные глаза с расстояния в пару сантиметров.
– Вот и неси её, Демид. Особенно за то, что делаешь со мной сейчас.
Глава 25
Сердце замирает, а потом срывается в бешеный, хаотичный танец, когда пальцы Демида находят пояс моего халата.
Звук шёлковой тесьмы, скользящей сама по себе, кажется оглушительным в тишине номера.
Полы халата, лишённые удерживающей силы, безвольно распахиваются. Прохладный воздух ударяет в кожу, и я вздрагиваю.
Стыд заливает меня густой, алой волной. А мужчина изучает меня долгим, пылающим взглядом.
Этот контраст сводит с ума. Разум кричит о неприличии, о том, как это унизительно – сидеть на нём, с распахнутым халатом, а тело…
Тело отвечает на его взгляд предательской, мгновенной реакцией.
Глубокая, томная пульсация разливается низом живота. Всё внутри становится невыносимо чувствительным.
Демид усмехается. Губы его растягиваются в том самом, знакомом, хищном подобии улыбки.
Взгляд не отрывается от моего лица, будто он читает там каждую мою постыдную мысль, каждый трепет.
И этот взгляд… Он будоражит сильнее любых прикосновений. В нём столько уверенной, наглой власти.
В нём – обещание. Обещание того, что сейчас будет всё, что он захочет. И что я буду молить его об этом.
Ладонь мужчины скользит по моему животу. Я вздрагиваю всем телом, как от удара током.
Его рука движется вверх. Медленно. Словно смакуя каждый сантиметр кожи. Оставляет за собой след – невидимый, но ощутимый, как дорожка из расплавленного воска.
Демид проходит под рёбра, и я задерживаю дыхание. Грудная клетка сжимается.
Каждое движение его руки – это отдельная мелодия из нервных импульсов, которые взрываются в мозгу фейерверками чистейшего, нефильтрованного ощущения.
Тупая, ноющая, сладкая боль пульсирует где-то между ног. Усиливается, когда Демид едва задевает затвердевший сосок.
– Дрожишь, – констатирует он, и в голосе сквозит удовлетворение охотника, видящего, как трепещет добыча. – Это от страха, бельчонок? Или уже так хочешь, что аж трясёт?
Его большой палец проводит по самой нижней дуге груди, почти касаясь ареолы.
Мышцы где-то глубоко внизу живота сжимаются в мучительном, сладком спазме. Из горла вырывается тихий, сдавленный стон.
– Ага, – хрипло смеётся Демид. – Значит, хочешь. Ещё немного и начнёшь сама о мой хер тереться.
– Я…
– Скажи прямо, чего тебе надо. Чего твоя мокрая киска просит, пока ты тут на мне ёрзаешь. Попроси.
– Я хочу… Хочу, чтобы ты… Не останавливался. И… Трогал меня.
– Где?
Его палец наконец-то, наконец-то скользит вверх, касаясь нижнего края ареолы. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого всё нутро выворачивается наизнанку.
– Здесь, бельчонок? Или…
Его рука резко уходит вниз. Ребром ладони прижимается к моему лону. Тело само по себе выгибается, подставляясь под это грубое, прямое прикосновение.
– Или вот здесь? – его голос звучит прямо у моего уха, губы касаются мочки. Горячее дыхание обжигает кожу. – Течёшь так призывно. Хнычешь.
– Демид, пожалуйста…
– Пожалуйста, что?
– Пожалуйста… Сделай мне хорошо.
Тяжёлый, горячий шар из расплавленного свинца, который катится у меня внизу живота и с каждым ударом сердца пульсирует, разливаясь густым, сладким сиропом по всем самым потаённым местам.
Кажется, если Демид сейчас не коснётся меня по-настоящему, этот шар взорвётся и разорвёт меня изнутри.
Нервные окончания оголены и кричат. Кожа горит под его едва касающимися пальцами.
И когда я уже готова застонать от этого невыносимого, томящего ожидания, его ладонь резко смыкается на моей шее.
Воздух обрывается. В груди возникает вакуум. Желудок делает резкий, болезненный кульбит.
И прежде чем я успеваю что-то понять, Демид резко притягивает меня к себе.
Его губы давят на мои. Заставляют мои раскрыться, подчиниться. Его язык проникает в мой рот без спроса, без нежностей.
Я теряюсь, а при этом отвечаю. Мой возбуждённый мозг самостоятельно посылает импульсы по телу.
Мой язык встречает его толчки, сначала неуверенно, потом – смелее. Стон, глухой и прерывистый, вибрирует у меня в горле.
Каждый нервный узел в теле будто замыкается на этом поцелуе. Между ног становится невыносимо жарко.
Его зубы слегка задевают мою нижнюю губу, посылая острый укол боли, который мгновенно растворяется в море наслаждения.
Демид не отрывается. Не даёт передышки. И при этом стягивает с меня халат.
Ткань скользит по плечам, падает на пол бесшумным облаком. Теперь между нами нет ничего. Совсем.
Грубые, горячие ладони мужчины скользят по позвоночнику, впиваются в мышцы поясницы, прижимают меня к нему ещё плотнее.
Каждое прикосновение разжигает пожар. Демид касается меня постоянно – губами, руками, всем телом.
Этот постоянный, неумолимый контакт разгоняет жар до температуры плавления.
Я словно в дурмане. Густом, сладком, опьяняющем. Ничего не соображаю. Мозг отключился, сгорел в пламени, которое Демид разжёг.
Кожа пылает. Мне чертовски хорошо. Это головокружительное, всепоглощающее блаженство тотальной потери себя.
В ушах – гулкий, ровный шум. Акустический феномен моей собственной тахикардии.
Лёгкие работают в режиме гипервентиляции – короткие, частые, неглубокие вдохи, которые не насыщают кровь кислородом, а лишь гоняют по кругу этот пьянящий угар желания.
Ладони мужчины сжимают мои ягодицы. А потом я чувствую, как его член, обтянутый тонким слоем латекса, скользит между моих ног.
Это скольжение возбуждает сильнее, чем прямое проникновение. Это дразнящая прелюдия, которая доводит каждую клетку до пика напряжения.
Его бёдра делают короткий, мощный толчок вверх. Входит в меня резким толчком, вызывая стон наслаждения.
Ощущение распирания, заполнения – оглушительное. Каждый сантиметр его внутри меня – это отдельный центр вселенной.
Мои ногти, сами по себе, без команды разума, впиваются в мускулы его плеч.
Я никогда не понимала этого – порыва царапать, кусать. Считала это дикостью, пережитком.
Теперь я понимаю.
Это не агрессия. Это – попытка удержаться. Когда мир расплывается, когда земля уходит из-под ног, когда тебя разбирают на атомы вот так.
Его тело – единственная скала в этом бушующем море ощущений. И царапины – это не раны. Это метки.
Хочу оставить следы. Хочу, чтобы завтра он видел их и вспоминал. Вспоминал меня.
– Двигайся, – приказывает мужчина. – Поскачи на мне, бельчонок. Покажи, как сильно ты хочешь мой член.
Слова грубые, похабные, невыносимо пошлые. Они должны сжечь меня стыдом дотла.
Но любой стыд, любая крупица остаточного разума сгорает в пламени, которое бушует между моих ног.
Это одновременно жутко смущающе и чертовски возбуждающе.
Смущение – как тонкая ледяная корка на поверхности раскалённой лавы. Оно тает при первом же движении.
Упираясь ладонями в его каменные плечи, я чуть приподнимаюсь. Член медленно, мучительно выходи. Мышцы внутри судорожно сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить.
И в этом движении – собственная, дикая поэзия. Контроль, которого у меня не было до этого. Я сама решаю.
А потом я опускаюсь. Медленно. Словно пытаясь запомнить каждый микрон этого пути.
Я начинаю двигаться. Сначала неуверенно, робко, будто пробуя неизвестный механизм собственного тела.
Потом – смелее, находя ритм, который заставляет искры пробегать по позвоночнику.
Возбуждение густеет, становится тяжелее, слаще. Внизу живота созревает чёрный, раскалённый плод удовольствия.
Каждое движение, каждый толчок питает его, заставляет пульсировать в такт нашему соединению.
Я чувствую, как становлюсь невероятно, болезненно чувствительной. Даже шелест собственных волос, падающих на плечи, кажется оглушительным.
Демид не даёт мне просто двигаться. Его руки всё время на мне.
Одна ладонь скользит по моей спине, грубо проводя по позвоночнику, заставляя меня выгибаться. Другой он задирает моё лицо к себе.
– Целуй, – приказывает он, и его губы снова находят мои.
Этот поцелуй уже другой. Не завоевание, а соучастие. Он разделяет со мной вкус моего собственного дыхания, прерывистого и горячего.
Его язык встречает мой, и их борьба теперь – отражение того, что происходит ниже. Напористость, отдача, полное слияние.
Я двигаюсь на нём, целуя его, и мир распадается на осколки чистого ощущения.
Меня трясёт. Всё внутри сжимается и вибрирует. Кровь в жилах – расплавленное золото желания.
Каждое движение, каждый толчок, каждый вздох – это шаг в пропасть, в ослепительно-белое ничто оргазма.
И я боюсь упасть так быстро. И я жажду этого падения больше жизни.
Я подрагиваю, и моя грудь трётся о его торс. Соски, затвердевшие до боли, скользят по влажной, горячей коже, по рельефу его мышц.
Это трение – отдельная пытка, отдельное наслаждение. Каждое касание посылает в мозг крошечные молнии, которые сливаются в один сплошной гул.
Демид целует меня, и этот поцелуй теперь – акт единения не только губ. Его рот хозяйничает в моём, его язык – это продолжение того, что происходит ниже.
Это буквально единение каждой клеточкой. Там, где его кожа касается моей, границы стираются.
Восторг от этой абсолютной близости разрывает каждую клетку тела. Мои бёдра дрожат, теряя ритм.
Желание становится невыносимым, физической болью, которая сосредоточилась в одной точке и требует разрешения.
Я замираю. Не могу двигаться. Не могу. Мышцы свело от возбуждения, и нет спасения.
И тогда Демид, видя мою капитуляцию, берёт управление на себя. Сжимает ладонями мои бёдра.
И он начинает двигаться. Сам. Резкими, короткими, сокрушительно глубокими толчками.
Я думала, что была на грани. Я ошиблась. То, что было раньше – лишь дрожь у подножия вулкана.
Теперь же я – в самом его жерле. Возбуждение не усилилось. Оно сменило агрегатное состояние.
Из огня стало плазмой – горячей, ослепительной, выжигающей всё на своём пути.
– Вот так, – его ладонь давит на мою поясницу, прижимая к себе. – Лежи и принимай. Как хорошая девочка.
Пальцы мужчины впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для его поцелуев, укусов, горячего дыхания.
Он держит меня, трогает, целует с таким ощущением полного, безраздельного права, что любое сопротивление, любой намёк на стыд кажется не просто смешным, а кощунственным.
И я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы этот ад, это небеса длились вечно.
– Кончи для меня, бельчонок.
Приказ Демида взрывает последние клетки моего мозга. От взрыва расходятся горячие волны, обволакивающие всё тело.
И я слушаюсь.
Это не оргазм. Это – аннигиляция. Маленькая, личная, великолепная смерть.
Звуки рвутся, как плохая плёнка, оставляя только высокочастотный звон в ушах.
Каждая новая волна спазма сильнее предыдущей, выворачивающая наизнанку, заставляющая мышцы, о которых я и не подозревала, биться в истерическом ритме.
В тот самый момент, когда тело мужчины содрогается в последнем, глубоком толчке, я падаю на его грудь.
Ощущаю, как мужчина кончает, и впитываю это до последней капли. Запоминаю.
Сладость разлита по венам вместо крови, густая, как мёд, тяжёлая, приятно давящая на веки.
Мышцы ноют, кожа горит, а глубоко внутри ещё долго, едва уловимо, пульсирует эхо только что пережитого взрыва.
Я не могу пошевелиться. Дышу и то через раз. И не представляю, откуда в мужчине есть силы.
Он поднимается со мной на руках. Я в тумане, в густом, ватном, золотом тумане послевкусия. Ничего не соображаю.
Только инстинктивно вжимаюсь в его горячее, потное тело, цепляюсь за шею, прячу лицо в сгиб его плеча.
Мне так хорошо. Так безопасно. Так… Правильно. Будто я нашла своё место во вселенной – вот здесь, в его руках, прижатая к его коже.
Демид несёт меня в спальню. Его шаги уверенные, тяжёлые.
Мужчина укладывает меня на прохладную простыню огромной кровати. И сам заваливается рядом, тяжело, с тихим выдохом.
Я выжата. Пуста. Но мне чертовски хорошо. Это блаженство полного истощения, когда каждая клеточка поёт тихую, довольную песню.
Я проваливаюсь в сон не сразу. Сначала в странную, тёплую полудрёму. Я чувствую мужчину.
Его дыхание. Его тепло, излучаемое целой печкой тела рядом. Его руку, которая скользит по мне, поглаживая.
И сквозь накатывающие волны забытья, мне кажется… Кажется, что его губы касаются моего плеча. Нежно, ласково.
Я не знаю, сколько сплю. Но просыпаюсь я резко. От холода. Я открываю глаза.
Поворачиваю голову. Другая половина кровати – пуста. Простыня смята, но холодная.
Демида нет.
Сердце делает один странный, болезненный толчок и замирает. Я приподнимаюсь на локте. Смотрю в полутьму номера.
– Демид? – мой голос звучит хрипло, сонно, неуверенно.
Тишина. Только гул кондиционера в ответ.
Мужчины нет в спальне. Его вообще нет в номере.
Он ушёл.
