Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 26
Возвращаться к привычной жизни странно и страшно. Как заново учиться дышать после того, как тебя долго держали под водой.
Воздух тот же, но лёгкие сопротивляются. Всё кажется плоской, выцветшей копией прежнего.
Я провела с Демидом всего ничего. Горсть дней. Но этого хватило, чтобы он взорвал мой мир изнутри.
Он опустошил меня. Отравил. Ворвался в мой мир, как агрессивный штамм неизвестного вируса
Знаю, знаю назубок: нельзя так быстро влюбиться. Любовь – это гормоны.
Дофамин – сигнал «удовольствие, повтори». Окситоцин – маркер «свой, доверяй, привяжись».
Но окситоцин не вырабатывается за пару дней! Для привязанности нужны время, совместный быт, ритуалы. У нас не было ничего этого.
Значит, это не любовь. Это патологическая привязанность.
Только вот почему мне так чертовски больно? Почему каждый вдох в его отсутствие кажется неполным?
Прошло уже больше дней, чем мы были вместе. А мне всё равно больно и горько.
Сердце не «разбито» – оно функционально неполноценно. Будто его желудочки сжимаются не для перекачки крови, а для того, чтобы выжать из себя остатки какой-то едкой, горькой жидкости – тоски.
Тянет в солнечном сплетении, как будто оттуда к нему протянута невидимая резинка, и она постоянно натянута до предела, до боли.
Я пытаюсь себя лечить. Протокол: работа, учёба, рутина. Аутотренинг: «Это была случайность. Он – бандит. Ты – дура. Всё кончено».
Но лекарство не действует. Патоген оказался сильнее.
И теперь я блуждаю по своей же жизни, как по незнакомой, пустой планете.
И самое страшное – где-то в глубине, под всеми этими слоями боли, тлеет крошечный, невыносимо опасный уголёк.
Желания. Надежды. Веры.
Дура, как есть дура.
– Нестерова, – зовёт меня одногруппница. – Вот конспект.
– Спасибо большое, – прижимаю тетради к себе. – Я завтра всё обязательно верну.
Возвращаться к привычной жизни – это как заново учиться ходить после тяжёлой травмы.
Но нужно. Потому что альтернатива – лежать и гнить, а я, кажется, уже достаточно пролежала в своём персональном морге из простыней и тишины.
И первым делом – знания. Нужно заткнуть дыры в образовании. Нагнать всё.
Сколько мне отрабатывать прогулы – даже страшно представить.
– И тогда, – тянет Маша. – Ой! Горгона! Прячься, тебе конец.
Но я не успеваю. Взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже зацепил меня через толпу студентов.
Горгониева Лариса. Наш куратор. Не женщина – природное явление. Ходячая педагогическая катастрофа, облечённая в строгий костюм и очки в тонкой оправе.
Она студентов за меньшее убивает взглядом, чем за пару прогулов. А у меня… У меня не пара.
Всё внутри мгновенно превращается в ледяную, дрожащую жижу. Я не привыкла быть плохой студенткой.
– Я всё закрою! – выкрикиваю, когда Горгона приближается. – Всё отработаю!
Вокруг на секунду воцаряется тишина, которую тут же разрывают приглушённые смешки.
Некоторые студенты оборачиваются, их взгляды – смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Все боятся Горгону.
– Нестерова, – цокает женщина. – Не напрягайте голосовые связки. Это вредно. Вы же будущий медик.
– Да, но… – я автоматически поджимаю губы, загоняя внутрь целый взвод оправданий, мольб и клятв. – Я закрою всё. Отработаю. Я…
– О чём это вы? У вас всё закрыто. Документы из деканата поступили. Все прогулы оформлены как официальный академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего отрабатывать не требуется. Только наверстать упущенный материал. Что, я надеюсь, вы и сделаете.
Она произносит это, не глядя на меня. И, не добавив ни слова, проходит мимо.
Я растерянно смотрю ей вслед, ничего не понимаю. Полный крах мозговой деятельности.
– Ты когда успела? – Маша хмыкает уже на улице, закуривая сигарету. – Тихушница. Ничего не сказала. А мы тут думали, тебе конец.
– А я сама не понимаю.
Маша затягивается, и запах табака бьёт мне в нос. Резкий, едкий, неприятный. Я морщусь, отворачиваюсь.
Мне дико нравился запах табака. Когда он исходил от определённого мужчины.
Мне нравился его суровый, пронизывающий взгляд. Мне нравилось, как он пил кофе. Нравилось, как прижимал к себе.
Мне всё в Самойлове нравилось.
Но я не влюблена.
Я просто безнадёжно пропала.
– Ой, – присвистывает Маша рядом. – Вау. Вот это экземпляр. Прям на обложку атласа. Или порнофильма. Я бы предпочла второе.
Я закатываю глаза. Мозг ещё обрабатывает её слова, но тело уже, будто против воли, разворачивается. Глаза ищут в серой студенческой толпе то, что вызвало этот реактивный интерес.
И находят.
Сердце трескается. И разлетается осколками. Каждый осколок – острая, ледяная игла, которая мгновенно впивается во внутренности.
Самойлов стоит, оперевшись на капот чёрного, брутального внедорожника. Руки скрещены на груди, губы растянуты в довольной ухмылке.
Мир на секунду теряет цвет и звук. Остаётся только он – чёткий, яркий, пугающе реальный на фоне размытой серой массы зданий и людей.
Всё внутри болезненно сжимается. Даже кончики пальцев холодеют.
Мозг лихорадочно мечется между вариантами, выбрасывая коктейль из адреналина, норадреналина и чистого, немого ужаса.
Он ко мне приехал? Или к другой? Вдруг он нашёл себе новую «проблемную дурочку»?
О Боже, я сейчас умру. Лучше бы приехал Лавлов с тараканами. Или Горгона с ведомостью. Это честнее.
Мне сбежать? Или пройти мимо? Гордо и безразлично! Или вести себя по-взрослому и подойти?
Маша бубнит что-то рядом, тыча меня локтем вбок: «Ты видишь этого бога? Он на нас смотрит! О, мать моя женщина, он идёт сюда!»
А я стою. Просто стою. С разбитым сердцем, с головой, полной идиотских мыслей, и с телом, которое отзывается на его приближение одной-единственной, постыдной дрожью.
Мозг выдаёт лишь статичный белый шум. Но и просто стоять, как истукан, с глазами, выпученными от ужаса и желания, – тоже не вариант.
Это выглядит глупо. А Демид и так меня дурочкой считает!
Поэтому тело, предав разум, принимает решение за меня. Ноги начинают двигаться.
Я отворачиваюсь от него, поднимаю подбородок, стараюсь вложить в спину и плечи всю гордость, на какую только способна.
Я – неприступная ледяная глыба. Я – женщина, которую не купишь на дешёвые трюки с внезапными появлениями после исчезновений.
Но, моя нога, задумавшая «уверенный и гордый шаг», попадает на край скользкой ступеньки.
Подошва скользит вперёд, лишая опоры. Руки инстинктивно взлетают в воздух, выпуская из рук бесценные конспекты Маши, которые веером разлетаются по ступенькам.
Я с глухим, неприличным «бух!» приземляюсь прямо на пятую точку.
И по инерции, подвывая от неожиданности, проезжаюсь по паре нижних ступенек, пока не останавливаюсь в нелепой, растерзанной позе.
На секунду воцаряется тишина. Потом раздаётся сдавленный смешок Маши и удивлённые возгласы прохожих.
Боль в отбитом копчике затмевает даже позор.
– Проблемная, – раздаётся голос мужчины рядом. – Не меняешься.
– За неделю? – бубню я, не поднимая головы. – Ну, вернись через год и тогда посмотрим… Демид!
Две мощные руки без лишних церемоний захватывают меня под мышки и поднимают на ноги.
Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его ладонь лежит на моей пояснице. Тяжело, тепло, неоспоримо.
Его парфюм обволакивает, врывается в ноздри, в мозг. В кровь. Он отпирает всё: и память тела, и ту пустоту в груди.
– Пусти! – рычу я. – Ты что творишь?
– Помогаю, – цокает он. – А на что это похоже?
– Не знаю! Но не надо меня лапать! Ты… Ты, может, мне тут поклонников распугиваешь!
Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их отфильтровать. Глупость, чистой воды.
Какие поклонники? После него любое внимание со стороны нормальных парней кажется бледной, скучной тенью. Но сказать-то я это сказала.
И вот оно. Реакция.
Самойлов каменеет. Резкое, сухое клацанье его зубов кажется громче, чем шум всего двора.
Его челюсть сжимается так, что выпирают квадратные, тяжёлые углы. Губы превращаются в тонкую, белую от напряжения полоску.
– Ты хорошая врачиха, бельчонок? – цедит он наконец.
– Эм… Да? – вот не нравится мне этот вопросик.
– Заебись. Значит, сможешь поклонников по кускам сшить. В другом виде они к тебе не приблизятся.
Угроза повисает в холодном воздухе. От этих слов по спине пробегает ледяные мурашки.
Но в солнечном сплетении тут же вспыхивает жар. Небольшой, но яркий, как спичка в тёмном подвале.
Он ревнует.
Господи, он ревнует!
Для него это что-то значило?
Пока я пребываю в этом странном вихре растерянности и эйфории, Демид ведёт меня к машине.
Я даже не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь внутри салона.
Мужчина садится за руль, заводит двигатель. Ровный, мощный рокот наполняет салон.
– Я не понимаю твоей претензии, – начинаю я, поджимая губы, стараясь вложить в голос хоть каплю достоинства. Звучит жалко. – Ты ушёл. Я свободна. И…
– Я тебя отпускал? – рычит Демид. – Нет? Значит, не свободна. Ты уходишь, когда я позволяю.
– Серьёзно?!
Кровь приливает к лицу так быстро, что в висках начинает стучать. Ладони сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.
В груди что-то тяжёлое и горячее раскачивается, грозя вырваться наружу криком.
– Ты ушёл, а я ждать должна?! – вспыхиваю я от злости. – У, Самойлов, у тебя точно горячка началась. Ты бредишь!
– А ты храброй воды хлебнула? На кой хер из отеля ушла? Я его на месяц для тебя снял.
– То есть… Я месяц должна была тебя ждать? У меня жизнь своя! Работа! Учёба! И, между прочим, не проблемная! Это ты – катарсис всех моих неприятностей! У меня вообще проблем не было!
– Знаю. Их решали до того, как ты замечала.
Я хмурюсь. Мозг, ещё кипящий от гнева, пытается расшифровать код. Вспыхиваю ситуации за прошлую неделю.
Случайные, разрозненные, на которые я не обращала внимания. Подозрительные амбалы, косые взгляды. Ощущение, что я уже видела тех мужчин…
Сосед-алкаш снизу, который постоянно грозился «научить жизни» за то, что я «топаю». Его внезапный отъезд к родственникам в другой город. Слишком внезапный.
Случай в больнице, когда агрессивный родственник пациента пытался устроить скандал на моё имя. Его буквально вывели под белы ручи двумя неизвестными крепкими парнями в чёрном.
– Ох… – я рвано выдыхаю. – Это были твои люди?
Демид ничего не отвечает. Просто поднимает бровь, как бы говоря: «Ну, наконец-то дошло».
Вся моя «беспроблемная» жизнь, моё удачное стечение обстоятельств, моё странное везение, когда неприятности как-то сами собой рассасывались…
Всё благодаря ему.
– И… – вторая догадка. – Проблемы с прогулами тоже ты решил? Академический отпуск?
– Я ведь сказал, что взял ответственность, – его губы растягиваются в хищную усмешку. – А значит – всё решать буду я.
Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно на мелькающие огни города.
Всё, во что я верила – свою самостоятельность, свою способность справляться, свою обычную, пусть и хаотичную, жизнь – оказалось иллюзией.
Я ёрзаю на сиденье, как на иголках. Кожаный салон шипит подо мной, будто живёт своей, недовольной жизнью.
Всё во мне бурлит, как химическая реакция в перегретой колбе, вот-вот готовая взорвать стекло.
Демид вернулся ко мне. Он никогда, по-настоящему, и не оставлял меня.
Внутри распускается что-то странное и тёплое. Не бабочки. Бабочки – это для девочек с бантиками. У меня – целый вихрь.
Ураган из свёркающих осколков, которые крутятся где-то под рёбрами, задевая каждый нерв, каждую вену. Они колют, щекочут, будоражат.
Воздух в салоне пахнет им. Кожей, дорогим парфюмом с нотками дыма и табаком. Я вдыхаю этот запах, и у меня кружится голова
– Так… – я прикусываю губу. – Почему ты вернулся? Ко мне. В плане… Ты… Мы…
– Бля, – Демид недовольно морщится. – Давай без сраных ярлыков, лады?
– Ну… Я же должна сказать что-то тем поклонникам. Чтобы не зря по кускам собирать, если я вдруг не свободна?
Я сразу же понимаю всю глубину своей идиотии. Игры на ревности Самойлова?
Это как дразнить голодного тигра сырым мясом, стоя на краю его клетки.
Неприлично? Да. Самоубийственно? Абсолютно.
Но я не могу остановиться. Мне нужно проверить. Увидеть реакцию.
На долю секунды в салоне воцаряется ледяная тишина. И затем Демид действует.
Он резко, с пронзительным визгом резины, бьёт по тормозам. Мужчина лихо, с одним движением руля, загоняет нас на обочину.
Демид разворачивается ко мне. Его взгляд пылает.
– Блядь, – гортанно рычит. – Ты – моя женщина. Я – твой мужчина. Достаточно чётко? По ходу дела дальше разберёмся.
Демид не просит согласия. Он констатирует факт. Как диагноз.
Из Демида – такой себе романтик. Поэзии ноль. Торжественных речей – минус сто.
Я это принимаю. Боже, как я это принимаю.
Слова мужчины греют изнутри, заполняя ту самую чёрную дыру тоски, что сосала меня всю неделю.
От этого тепла внутри начинает слегка подрагивать всё тело. Я глупо улыбаюсь.
Безумие. Абсолютное, клиническое безумие. Но как же мне хорошо с ним.
– Пока достаточно, – тихо, почти шёпотом, произношу я. – Ты, получается, всё решил? Или…
– Решил, – кивает мужчина. – Поэтому и уехал ночью. Нужно было всё быстро сделать. Убрать любую угрозу. Этим и занимался. Не на связи был.
Каждое слово – это кусочек мозаики, которую мой изголодавшийся по смыслам мозг с жадностью собирает.
Демид не просто исчез после того, как получил своё. Он не сбежал от «проблемной». Он ушёл, чтобы организовать безопасность.
– А я на работу вышла, – выпаливаю я, слова вылетают пулемётной очередью. – И вот учёбу бегаю! Ты не представляешь, сколько лекций пропустила, пока тут с тобой маялась! А ещё две статьи написала! Я, конечно, пока не читала отзывы, но Катька говорит, что материал огненный…
Я несусь, не останавливаясь, смакуя каждую мелкую, суетливую деталь своей «нормальной» жизни.
Как будто если я расскажу ему всё-всё, то докажу, что я не просто «его проблема», а живой человек, который что-то делает.
– Знаю, – наконец перебивает Демид. – Хуевые статьи, бельчонок. Написаны отлично. Но не про лучших людей.
– Они даже не скрывали практически ничего! Они буквально сами мне всё рассказали и… Ой!
И тут до меня доходит. Осознание врезается в меня, как тот же резкий тормоз, только внутри черепа.
Я сижу в ступоре. Внутри полная, оглушительная пустота, в которой медленно, с ледяным скрежетом, поворачиваются шестерёнки понимания.
– Демид… – я сглатываю ком, который внезапно вырос у меня в горле. – Это ты сделал так, чтобы статьи получились?
Мужчина отвечает ухмылкой. И этого достаточно.
Ледяная пустота внутри взрывается жаром. Оглушительным, ослепляющим, сокрушительным жаром, который выжигает остатки сомнений, непонимания, растерянности.
Самойлов это сделал. Ради меня.
Он использовал свои тёмные, криминальные рычаги, свою власть, своё умение «убирать угрозы» и «решать проблемы», чтобы…
Чтобы мои дурацкие, идеалистические статейки получились. Чтобы я сделала хорошее дело.
Этот жест настолько огромен, настолько невероятен в своей абсурдной щедрости, что мой мозг отказывается его обрабатывать целиком.
Он разбивает его на осколки ощущений, и каждый впивается в меня, острый и сладкий.
– Ты… – я открываю рот, но голос отказывается служить. – Господи, какой же ты…
– Твой речевой аппарат сломался? – ухмылка на его лице становится ещё шире. – Охуеть, ради этого нужно было постараться.
– Ты просто меня обескуражил! И я не ждала, что ты сейчас появишься… И… Так ты вернулся потому, что всё решил? Или…
Я не знаю, чего жду. Какого-то другого признания? Слова, что он скучал? В его-то лексиконе?
Демид смотрит на дорогу, его пальцы барабанят по рулю. Он делает паузу, будто обдумывает, стоит ли отвечать.
– Ты про рыбалку гуглить начала, – бросает он наконец. Я даже не хочу думать, как он узнал! – Не могу же я тебя одну туда пустить. Херни натворишь.
– Потому что проблемная? А ты не любишь проблемы…
Я произношу это почти шёпотом, не как укор, а как констатацию печального факта.
Факта, который должен оттолкнуть его. Который, по его же логике, делает меня неподходящей. Неудобной.
– Не люблю, – кивает мужчина.
Внутри что-то ломается. Тонкая, хрупкая надежда оказывается раздавлена этим одним словом.
Горечь поднимается по пищеводу, жгучая, как желчь. Внутри всё обрывается.
Я закрываю глаза, пытаясь сдержать новую волну слёз, теперь уже совсем другого свойства. Горьких. Унизительных.
И в этот момент горячая ладонь Демида касается моего подбородка. Его пальцы обхватывают меня, не оставляя шанса отвернуться.
Я сопротивляюсь инстинктивно, натягиваясь струной, но хватка мужчины не ослабевает.
Ухмылка Демида исчезла. Вместо неё – напряжённая серьёзность.
Сердце замирает у меня в груди, забыв биться.
– Но оказывается, – хрипло произносит Демид. – От одной проблемы я пиздец как зависим.
Эпилог
– Эм… Твоя девчонка утопиться пытается? – усмехается Барс. – Настолько заебала жизнь с тобой?
Взгляд сам находит её. Автоматом. Как прицел выходит на цель.
Яна стоит на старом, скрипучем причале. Крутит в руках верёвку от тарзанки. Не лезет на неё. Стоит и раскачивает. Рукой. Сосредоточенно так. Будто проверяет на разрыв.
Тело само по себе переходит в режим. Мышцы спины и плеч стягиваются в один тугой, готовый к броску канат.
Оцениваю и риск, и как быстро бельчонок найдёт себе проблемы.
Сука. Нихера не меняется.
Столько лет. Целая вечность по меркам нашего мира. А бельчонок всё равно находит себе проблемы.
Находит щели, куда можно сунуть свою любопытную морду и устроить себе приключение на жопу.
За эти года я предотвратил её попытку «просто посмотреть» на тренировочный полигон моих людей.
Она решила, что это «заброшенный парк аттракционов». Её чуть не приняли за лазутчика и не сняли с тепловизора.
И то, как она нашла в интернете рецепт «абсолютно безопасного» домашнего сыра. Взорвала им нашу новую кухню.
Ну и самое безопасное – Яна завела «дружбу» с местным ежом. Теперь у нас под крыльцом живёт колючий сосед, которого она подкармливает, а тот, сука, по ночам топает, как слон в тапочках.
Проблема. Постоянная. Вечная.
Каждый раз, когда я думаю, что она наконец-то поняла, что мир – не её личная игровая площадка, она делает что-то подобное.
И каждый раз моё сердце, эта насосная станция, которую я считал железной, делает тупой, болезненный кульбит где-то под рёбрами.
Как она выживала до меня? Чёрт знает. Но теперь – я есть. И несу ответственность за всё.
Пункт первый, единственный и нерушимый в моём внутреннем уставе: она будет в порядке.
Не «может быть». Не «постараюсь». Будет.
– Не девчонка, – отрезаю я. – Жена.
Жена – это слово греет, жжёт. Пьянит.
Сука. Я, Демид Самойлов, человек, который никогда не планировал обзаводиться чем-то более постоянным, чем пистолет в руках…
Я теперь женат.
Яна внесла в мою жизнь хаос. Постоянный, неукротимый, с тараканами и падениями с чердаков.
И она же принесла абсолютное, сука, счастье.
– Нашёл себе вечную головную боль в законном статусе? – не успокаивается Барс – Она хоть завещание на тебя написала? А то утонет ведь, гляди.
– Тарнаев, – цежу я. – Следующая твоя шутка про неё станет твоим последним Stand Up'ом. Понял? Всё. Разговор окончен.
Барс замирает. Усмешка не сходит с его лица, но в глазах проскакивает искра азарта. Он получил свою реакцию. Он щёлкнул по нужной кнопке.
Теперь он доволен. Риск был, адреналин получен.
Но мне похуй. Смотрю только на девчонку. Она, словно почувствовав внимание, оборачивается.
На её лице расцветает широкая и яркая улыбка. Она машет рукой. Неловко. Улыбается. Кричит что-то, но ветер относит слова.
Внезапно девчонка заваливается в сторону, оступившись. Моё тело мгновенно напрягается, делая рывок вперёд.
Чудом, каким-то идиотским, божественным, её чертовским везением, Яна ловит равновесие.
Отпрыгивает назад, на твёрдые доски. И заливается смехом. Звонким, беззаботным, как будто это была не потенциальная гибель, а весёлая шутка.
Она оборачивается ко мне и кричит что-то радостное. Глаза блестят, щёки розовые от ветра и восторга.
Сука.
Я точно подохну от инфаркта, а не от пули. Бельчонок точно сделает всё для этого. На правах жены взяла мою смерть в свои руки.
Конечно, не сразу она стала женой. Была притирка. Долгая, ебучая, с кучей идиотских моментов, которые я раньше считал ниже своего достоинства.
Девчонка меня на свидания развела. В кино. В кафе. На прогулки, блядь.
Я, который привык брать то, что хочу, когда хочу, сидел в каких-то тёмных залах и смотрел на экран, где дрались не по-настоящему.
И слушал, как она шепчет мне на ухо комментарии про анатомию травм у героев.
В кафе она заказывала десерты с таким видом, будто это стратегическая операция.
И косилась на меня, проверяя, не злюсь ли я, что приходится ждать, пока она доест свою порцию сладкой хуйни.
С каждой её новой выдумкой, мысль крепла. Становилась твёрже гранита. Нет. Никаких «отпущу».
Вдруг ещё проблемы найдёт? Серьёзные? Такие, с которыми её медицинский бред и трусы с пандой не справятся?
Не. Нихуя.
Все её проблемы – теперь мои проблемы. Весь её хаос – мой хаос. Весь её идиотский, прекрасный, сумасшедший мир – мой мир.
Только рядом со мной она имеет право чудить.
Переехала она ко мне почти сразу. Она пыталась сопротивляться. Говорила что-то про «самостоятельность», про «неудобно».
Я её выслушал. Кивал. А потом просто привёз её вещи. Все. Даже эти дурацкие пижамы и труселя.
А через год я сделал предложение. Не потому, что так положено. Не потому, что захотел кольцо или штамп.
Потому что начало дико бесить. Дико, по-звериному, по-собственнически бесить, когда кто-то называл её «Нестерова».
Врачи в клинике, где она потом работала. Старая подруга Катя, когда звонила. Даже Егор в отчётах сначала по привычке: «По Нестеровой всё чисто».
Нестерова.
Это звучало как чужая фамилия. Как что-то отдельное от меня. Как намёк, что у неё есть жизнь, история, корни, где меня нет.
Она, сука, моя. Значит, и фамилия должна быть моя.
Самойлова. Моя.
И теперь каждый раз, когда я слышу это… Внутри сыто урчит довольный зверь.
Моя, блядь. Навеки. По документам. По судьбе. По душе.
И все об этом знают. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к нашему миру. Это знание висит в воздухе.
Тронь Самойлову – и ты подпишешь себе смертный приговор в самых изощрённых формах.
Даже Барс, этот адреналиновый наркоман, играет только на грани. Он никогда не переступит черту, ведущую прямо к ней.
Потому что знает – это единственное, что я не прощу. Никаких шуток. Никаких «просто проверю».
И вот сейчас, глядя на неё, на эту мою, законную, Самойлову, которая чуть не свалилась в озеро, я чувствую это обладание во всей его полноте.
За эти годы Яна стала только красивее. Она больше не та перепуганная девочка в мешковатой кофте, которая дрожала от страха в подвале.
И не та неловкая студентка, которая падала с кровати от собственных штанов.
Годы отточили её, наградили новой дозы красоты. Придали ей чёткости. Сделал из мягкой глины – фарфор.
Хрупкий с виду, но способный выдержать температуру, которая бы расплавила сталь.
Глаза – те же, огромные, но в них прописался новый оттенок. Уверенность. Знание своей цены. Знание того, что за её спиной – я.
Её тело всегда сводило меня с ума. Сводит и сейчас. Но раньше это была просто красивая оболочка, к которой тянуло. А теперь…
Теперь каждый изгиб, каждый мускул под гладкой кожей – это история. Моя история.
Я люблю её.
Я до сих пор не могу это слово выговорить вслух без внутренней усмешки. Оно какое-то… Сладкое. Девичье.
Но что я чувствую – оно не сладкое. Оно – крепкое. Как стальной трос. Оно – жгучее. Как хороший виски. Оно – тяжёлое. Как ответственность за самое ценное в жизни.
Это не бабочки в животе. Это – тигр в клетке под рёбрами.
– Помнится, – начинает Барс, выпуская струйку дыма в сторону озера. – Ты не хотел проблемную девку в жизни.
– А ты, помнится, с ебанашками не связываешься, – парирую я. – Как там было у тебя? «Лёгко и без головняка»? Ну чё, Тарнаев, башка не болит?
Эффект мгновенный. Вся расслабленная поза Барса сдувается, как проколотый шарик. Он выпрямляется, напрягаясь.
Усыпляющая усмешка слетает с его лица, словно её стёрли ластиком. Вместо неё – резкая, неприятная гримаса.
– Блядь, – шипит он сквозь зубы, и сигарета в его пальцах дёргается. – Ты же сам понимаешь, это другое.
– Конечно, другое, – киваю я, и внутри меня расцветает холодное, ядовитое удовлетворение. Попал. В самую больную, глупую точку. – У тебя – ебанашка. У меня – жена. Большая разница, Самир.
Барс, который везде трындел, что связывается только с «удобными» бабами – красивыми, глупыми, послушными, которых можно выставить как украшение и забыть…
Он нашёл себе отбитую нахрен девчонку. С какими-то своими, ебучими, не прописанными ни в одном учебнике психиатрии, понятиями о жизни. Наглую до беспредела.
С абсолютно нулевым инстинктом самосохранения.
Барс такую и заслужил. Сто процентов.
Самир всю жизнь играл со смертью, кайфует от риска, от ощущения, что вот-вот сорвётся в пропасть.
Барс не строит империю, как я. Он играет в неё. Ему важен не результат, а процесс.
Не власть, а кайф от того, что ты можешь её бросить на кон в любой момент.
Наши отношения… Это вечное противостояние двух альф, которые слишком похожи, чтобы дружить, и слишком разные, чтобы быть врагами.
Мы партнёры, когда это выгодно. Соперники – когда скучно. Мы знаем друг о друге всё.
И это знание – наш козырь и наша бомба замедленного действия одновременно.
Он нашёл себе пару. Не тихую гавань. А ещё более непредсказуемый шторм. Чтобы нервы ему потрепала нахер.
Ну а чего он ожидал? Во вторую их встречу у девчонки чемодан взорвался. Там все, сука, красные флаги были.
Барс их просто нихера не рассмотрел из-за дымовой завесы.
– Так что, – губы мои сами растягиваются в усмешку. – Как там Эвелина?
– Пасть закрой, – рявкает он. – Не говори о ней.
Эффект – идеальный. Даже лучше, чем я ожидал. Значит, рана всё ещё свежа. Значит, эта его «ебанашка» продолжает водить его за нос.
И от этого внутри меня расцветает тёмное, ядовитое, абсолютно искреннее удовлетворение.
– Серьёзно? – делаю я вид, что разочарован. – А жаль. Раньше она любила тусить в моём офисе.
Сука, как же мне нравится видеть взрыв в глазах Барса. Пиздец как легко его выбесить.
Наблюдать за его цирком – всё ещё охуенное развлечение.
Девчонка Барса довольно быстро сообразила, что её новый мужчина – это не принц на белом коне. А скорее – демон на «Кадилаке».
И она, вместо того чтобы испугаться и сбежать, пошла ва-банк.
Она делала это, чтобы от Самира избавиться. Пыталась сначала защиту найти. Логично, хоть и глупо. К кому пришла? Ко мне.
Потом уже заявилась, чтобы просто поработать и узнать про Барса. Или чтобы побесить его.
У девчонки есть какой-то сатанистский талант находить самые больные места Барса и давить на них.
Видеть, как Самир Тарнаев, король провокаций, лорд адреналина, превращается в ревнивого, невменяемого подростка из-за одной девчонки...
Это лучшее удовольствие.
Моё тёмное удовольствие от того, что у Барса крыша ехала, было сладким, как месть.
Но, надо отдать должное. Девчонка – огонь.
Сначала она засадила Барса. Буквально. А потом, когда он её нашёл, взорвала ему мозги.
Огонь девчонка. Безусловно.
Но моя – всё равно лучше.
Нет никого лучше Яны.
Оставляя Барса, я двигаюсь к моей жене. Перехватываю её ровно в тот момент, когда она уже заносит ногу, чтобы таки залезть на проклятую тарзанку.
Обнимаю её за талию, тяну к себе. Девчонка не успевает даже пискнуть – её спина впечатывается в мой торс.
Желание вспыхивает мгновенно. Разливается по телу, подталкивая забить на всё и утащить девчонку в дом.
Сколько бы с ней не спал. Сколько бы времени не проводили вместе. Мне всё мало.
Это не жажда новизны. Это – ненасытность. Как голод, который не утолить, потому что его источник – бедовая девчонка.
Ещё надо. Ещё, сука. Всегда надо. Сейчас. Сию секунду.
Этот огонь не гаснет. Он тлеет под грудью постоянно. Ровное, горячее пламя обладания.
А такие моменты – когда она в моих руках, беспомощная и доверчивая, – они просто подливают масла.
И пламя вздымается до небес, ослепляющее, всепоглощающее.
Я прижимаю её к себе ещё сильнее. Чувствую, как её дыхание сбивается. Мои губы прижимаются к её уху.
– Ой, – она смеётся. – Привет.
– Привет, бельчонок, – мои губы прижимаются к её шее. – И что ты творишь?
– Хочу прыгнуть. Закрыть гештальт. Но… Эм…
– Стрёмно?
– Немного.
– Сюда иди.
Разворачиваю её к себе. Мои ладони сжимают её ягодицы через тонкий слой платья.
И рывком вверх поднимаю её. Не даю опомниться. Она взвизгивает, но её ноги обхватывают мой торс, бёдра сжимаются у меня на талии.
Она повисает на мне, как обезьянка, её руки хватаются за мои плечи. Её глаза огромные, доверчивые, но с тем самым огоньком авантюризма.
Я прижимаю её крепче. Так, чтобы она почувствовала каждую выпуклость моего тела. Чтобы она поняла, кто здесь сила. Кто решает.
Наслаждаюсь тем, как она трётся об меня, пытаясь удержаться. Её ладони скользят по моим плечам, ощупывают мышцы под футболкой.
– Обними крепче, – приказываю я. – Вместе прыгнем.
– Но ты в одежде! – её глаза округляются. – Я в одежде!
– Похуй. Держись.
Я не даю ей времени на новые возражения. Одной рукой, которая всё ещё держит её под ягодицей, я прижимаю её к себе так сильно, что у неё вырывается «ох!».
Другой рукой хватаюсь за верёвку. Пальцы сжимают мокрый, скользкий канат. Я проверяю натяжение одним резким движением. Держит.
Я отступаю на шаг, потом ещё на один, оттягивая верёвку назад. Яна раскачивается вместе со мной.
Её ноги сжимают меня ещё сильнее, её лицо прижато к моей шее. Я чувствую, как она зажмурилась.
И делаю шаг вперёд. Уверенный прыжок с края причала. На секунду мир замирает. Мы зависаем в воздухе.
Бельчонок вскрикивает – коротко, отрывисто. Ветер бьёт в лицо, холодный, свистящий.
И потом – падение.
Вода смыкается над головой. Глухой, булькающий гул. Темнота. Холод обжигает кожу, проникает сквозь одежду мгновенно.
Но я не отпускаю. Мои руки – стальные тиски вокруг девчонки. Мы погружаемся. Пузыри воздуха вырываются изо рта.
Выныриваю. Вода хлещет с головы, забивается в уши, но этот привычный шум – ничто.
Сразу встаю на ноги. И всё ещё держу Яну на руках. Не отпускаю. Не могу.
Будто если отпущу – она растворится, окажется сном, а я проснусь в своей холодной постели в пустом пентхаусе.
Девчонка отфыркивается. Часто-часто моргает, сгоняя с ресниц капли. Вода стекает по её лицу ручьями.
Платье прилипло к ней, как вторая кожа. Оно тёмное от воды, и сквозь ткань проступает всё.
Каждый изгиб, каждая линию, которую я знаю наизусть, но каждый раз вижу, как в первый раз.
Ткань обтянула её маленькие, упрямые груди, чётко очертил круглые, налившиеся за эти годы соски.
Яна похожа на русалку. На дикую, прекрасную, выловленную мной из глубин собственными руками.
