Текст книги "Проблема для бандита (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 7

Лавлов вдавливает меня в стену. Прям всем своим пыхтящим, прокуренным телом. Его лоб блестит от пота, глаза налиты кровью.

Стена за спиной неровная, краска колется в лопатки. Страх в очередной раз скручивает нервы.

Катька… Зараза ты, Катька. Ты же сказала: «обычная статья». Ты клялась, что «ничего острого». А в итоге накатала такое, что я сейчас окажусь похороненной под просроченной курицей.

Я не дышу. Смотрю на Лавлова и не понимаю, почему он орёт. Я – вообще при чём? Я ж не написала ни слова лжи!

Но он орёт, будто это я лично выгребла его просрочку и разбросала по детским тарелкам.

Но ведь всё правда. Ну ведь правда же! Там реально был таракан, и не маленький, а такой, которого на поводке можно водить. А мясо? Оно реально синело!

Я же не виновата, что у него там антисанитария, а клиенты – дети!

Я чувствую, как кожа покрывается мурашками. Лавлов всё ближе, всё громче.

Я не знаю, что делать. Бежать – некуда. Кричать – страшно. Эти амбалы за ним стоят, как големы на подзарядке, только и ждут, когда можно будет подойти и взять меня под белы рученьки.

Вот если подумать… Ну и зачем я вообще домой просилась? Там, в подвале у Самойлова, было нормально.

Не шик, конечно, но жить можно. Охранники, кстати, были вежливые. Йогой вот собиралась заняться, коврик нашли бы.

А тут? Дверь с ноги, в квартиру ворвались, как на облаву, и вот я стою, прижатая к обоям, которые я сама клеила. Ноль уважения к чужому труду!

– Послушайте, – я сглатываю, пытаясь не заикаться. – Я ведь ничего такого не делала. Вы мне вообще благодарны должны быть!

– Благодарен?! – взрывается Лавлов. – Ты охерела в край, писака недоделанная.

Я моргаю. И правда не понимаю. В смысле «охерела»? Я же полезное дело сделала! Нашла, указала, написала. Спасла от отравлений, между прочим!

– Так вы же не знали, какой ужас у вас происходит в ресторане, – продолжаю я. – А я нашла! Помогла! Реабилитацию провела! Профилактику!

– Профилактику? Да у меня теперь свадьбы все отменены! Юбилеи! Детские утренники, блядь!

– Всё честно было! Вы поступали плохо! И про это рассказали! Что вы хотите от меня?

– А ты плохо статью накалякала. И будешь за это расплачиваться. Слышишь, писюлька журналистская? Отрабатывать будешь каждую просрочку!

– Я не понимаю, почему я должна...

– Потому что у меня убытки одни! Где бабки на компенсацию брать, а? Кто мне за сорванный корпоратив в хосписе платить будет, а?

– Так если вы аванс взяли… То денежки у вас должны были остаться. Или… Или куда вы их потратили?

Зря я это сказала. Очень зря. У него подёргивается глаз. Это явно не признак одобрения.

Морда у него краснеет пятнами, как будто сосуды не выдерживают давления. Веки нависают, губы растягиваются в уродливую линию.

Я сглатываю. Всё внутри скукоживается в комочек, пульсирует, вонзая острия в сердечко.

Что делать? Сказать, что я не буду писать про прикарманивание средств? Или уже не поможет?

Походу, у него конкретный предынфарктный синдром.

– Вам плохо? – спрашиваю с ноткой искреннего сочувствия. – Может… Эм… Помочь?

– Плохо? – переспрашивает он, и у него дрожит всё лицо. – Плохо? Плохо будет тебе, пизда мелкая.

Он сжимает мои плечи. Я взвизгиваю. У него пальцы короткие, толстые, но цепкие, как у бульдога. Как будто бы он не плечо хватает, а сухожилия вырывает.

Он дёргает меня за собой. Тащит. Срывает с места так резко, что я чуть не падаю, но он не даёт. Зажимает, не даёт ни повернуться, ни вырваться.

– Ай-ай! Больно! Да вы с ума сошли!

Грубый! Мерзкий! Господи, а я ещё на Самойлова жаловалась?! Да его люди, оказывается, нежные психологи на фоне этого урода!

Те, блин, меня по лестнице аккуратно вели. Даже дверь открыли, когда выходила! А этот – скот, кабан, птеродактиль в галстуке.

– Отпустите! Я пожалуюсь! – верещу.

– Пожалуйся, пожалуйся. Только кто тебя слушать будет? Ты уже своё отписала, теперь отработаешь, как положено!

Он вытаскивает меня из подъезда. Хватаю воздух, как золотая рыбка. Мне дышать тяжело. Сердце колотится. Плечо горит.

На лавочке сидит бабка, которая довольно хмыкает, наблюдая за моими предсмертными конвульсиями.

Вот же зараза! Так и не простила, что её ворона меня больше полюбила!

Резкий визг тормозов разрывает тишину. Я вздрагиваю, дёргаюсь всем телом. Бусики – три штуки, как из боевика – подруливают прямо к нам, заезжая на тротуар.

Двери раскрываются одновременно, с грохотом и лязгом. Оттуда вываливаются мужчины в масках. С автоматами. Движения отточенные. Быстрые.

Божечки, это Лавлов этих амбалов позвал? Боялся, что один не справится со мной?

Автоматы вверх, стрельба в воздух – БАХ-БАХ-БАХ! Я сжимаюсь, визжу, не понимаю: в кого стреляют и зачем.

– На землю! Руки за голову!

Боже. Они не за мной! Это не мне конец!

Они действуют чётко, быстро, будто репетировали. Люди Лавлова – эти два бугая, что тащили меня, – уже лежат.

Один с визгом уткнулся в асфальт, второй попытался рыпнуться – получил прикладом под дых. Лёг быстро.

Самого Лавлова тоже укладывают личиком в землю. Ну как… Пузо мешает лечь, но прижимают как могут.

Лавлов пыхтит, краснеет, орёт что-то про полномочия и прокуратуру. Я смотрю и не верю.

Ещё минуту назад он меня волок за плечо, а теперь валяется и упрашивает отпустить его.

Я то ли рыдать хочу, то ли визжать истерически от мысли, что меня сейчас отпустят.

В итоге – стою как вкопанная. Мужские крики, автоматные щелчки – и всё это на фоне моего собственного пульса, который шарашит по сосудам, будто у меня сейчас по всем артериям кровь вскипит.

Я делаю два шага назад. Потом ещё. Сейчас, пока все заняты, можно просто сбежать.

Отделаться от этих криминальных историй, завернуться дома в пледик и смотреть сериал.

Ещё шажок и…

– Стоять.

Я даже пискнуть не успеваю. Один из автоматчиков делает шаг ко мне и буквально подхватывает меня.

Ноги отрываются от земли, воздух свистит в ушах. Меня тянут в сторону бусика.

Третье похищение за сутки. Третье! Это перебор!

Я, конечно, девочка активная и многое успеваю, но не настолько же!

Меня аккуратно, но без сантиментов, заталкивают в фургон. Дверь захлопывается за мной с металлическим стуком, и я оказываюсь в четвёртом замкнутом пространстве за сутки.

Мне срочно нужна карта постоянного клиента. Типа: «Каждое десятое похищение – бесплатное!» Или купон на массаж. Или хотя бы бесплатный сеанс у психотерапевта.

Я на любой приз согласна, я не переборчивая.

Ну, в этот раз фургон хотя бы с местами. Уже прогресс. Я падаю на диванчик и только успеваю вздохнуть с облегчением – как рядом что-то шевелится.

Из меня вырывается короткий визг, когда я с резким движением поворачиваюсь.

Напротив меня сидит Самойлов.

– Ой… – я охаю, прижимая руку к груди. – Драсьте, господин… – кусаю язык, чтобы не выдать, что помню его фамилию. – Господин Мясник…

– Госп… Ебать, – он начинает громко смеяться. Без повода же! Ну зато смех у него красивенький. – Так ещё меня не называли. Но в принципе, неплохо. Привыкай.

– Называть вас Мясником?

– Господином.

Он улыбается. Так, что мороз по спине. Всё внутри сбивается, и я даже не хочу думать, какие мысли Самойлов гоняет в голове.

Там, очевидно, не чай с булочками.

Я дёргаюсь, прикрываю колени руками. Жар лезет под кожу. Что за позорище!

– Я ничего не говорила! – выпаливаю на автомате. – Честно! Никому не рассказала про склад. Даже маме. Тем более маме! Она и не спросила…

– Знаю, – отрезает мужчина коротко.

– А почему вы… Ну… Почему вы здесь? У вас какие-то проблемы с Лавловым, да?

– У меня проблемы с тобой, бельчонок. И их мы будем решать.

– Как? Какие?! Я же… Тихонько сидела! Сама, дома! Никуда не лезла…

– Тихонько проблемы на задницу нашла. Это я уже понял. Считай, я только что вписался за тебя. Спас от Лавлова.

Я хлопаю ресницами, не в силах понять сказанное. Самойлов ради меня приехал? Это он специально примчался, чтобы мне помочь?

Ох.

Я теряюсь, не зная как реагировать. У меня в груди взрываются бомбочки то с благодарностью, то с липкой паникой.

– Оу… – выдыхаю. – Ну я очень благодарна…

– Благодарность я натурой принимаю. И это будет нашим с тобой обменным курсом за мою помощь.

Я замираю. Меня будто обдало кипятком. И теперь кожа покрывается невидимыми, пульсирующими ожогами.

– Можешь не переживать, – усмехается Самойлов. – Всё по взаимному согласию.

– Ой, так я не…

– Ты согласна. Я за тебя уже всё решил.

У меня отвисает челюсть. Кровь отливает от лица, перед глазами плывёт белёсая муть.

Жар ударяет резко, точно в шейный отдел. Потом расползается по телу, цепляя каждую мышцу, как будто я вбила себе внутривенно адреналин в максимальной дозировке.

Симпато-адреналиновая система лупит в гонг тревоги, как барабанщик на фестивале – бешено, с подвыванием.

Я хватаю воздух ртом, но кислород словно не поступает. Слова не выходят. Я просто вжимаюсь глубже в кресло, как будто оно может телепортировать меня в безопасное измерение.

Он же пошутил, да? Ну, боже, ну явно же пошутил. Просто у него такой стиль. Ну, такой… Грубоватенький.

Ну не может этот симпатичный мужчина предлагать столь ужасные вещи.

– Эм, а может, по-другому договоримся? – я сглатываю. Ну, там… Я могу завтрак приготовить. Я готовлю очень хорошо! Вам понравится. Ну, как-то раз у бабушки козлик отравился, но он ел всё подряд! А так-то…

– Приготовь, – кивает Самойлов. – После качественного траха обожаю пожрать.

Глава 8. Самойлов

Глаза у девчонки – как у лани на обочине: смотрит, не моргает, ресницы пощёлкивают, губы приоткрыты, дыхание сбилось.

Даже шея краснеет, до самой ключицы. Интересно, дальше тоже идёт?

Я усмехаюсь, выработав для себя схему. На любой намёк про трах – она тут же захлопывается.

Фыркает, ресничками машет, но лишнего не базарит. Отличный подход, чтобы она не барахлила.

Ну и реагирует она вкусно. Губы выпячивает, кривится недовольно. А на лице – каждая эмоция чётко прописана.

Я закуриваю, не отводя от неё взгляда. Наблюдаю за тем, как девчонка пыхтит и явно не спешит моё предложение обдумывать.

Скорее – новую херь собирается в жизнь воплотить.

Именно поэтому ей не о чем переживать. Трахать её я не собираюсь. Ни сейчас, ни потом.

Проблемные бабы – это как неразорвавшийся заряд: пока рядом, не расслабишься. Сначала будут рыдать, потом захотят по душам поговорить, потом приползут с «а ты помнишь, как у нас было…»

А эта девчонка – пиздец проблемная. Прям вот смотришь на неё и чувствуешь: не жизнь, а театр абсурда с элементами суицида.

Сегодняшний день – лучший показатель. У нормальной девчонки за год такого трэша не наберётся, как у этой за пару часов.

А она глазками хлопает, ресничками машет, «ой» своё протяжное выдыхает – и как будто невинная овечка.

У таких, сука, всегда всё не слава богу. Из одного пиздеца в другой перепрыгивают, как будто это батут.

Интуитивно чувствуется – вот прям нутром. В этих глазах всё написано: «спаси, защити, а потом будешь виноват во всём».

А мне это надо? Нет, я найду кого трахнуть. Сговорчивую и без лишней мишуры, чётко и быстро.

Так что Яна может за свою честь не переживать.

Смотреть – можно. Смотреть – приятно. Остальное – нет.

– Может всё-таки омлетик? – лепечет она.

– Ага, и минетик, – хмыкаю, затягиваюсь.

Девчонку будто током бьёт. Щёки алые, уши горят, взгляд сразу вниз, плечи поджала, спинка кресла теперь её лучший друг.

Смущается она красиво. Не так, как эти дешёвые куклы, что губы накачали и потом строят из себя невинность.

У этой всё настоящее. Щёчки заливает, пальцы мнут край майки, дыхание сбивается.

И вот теперь сидит, молчит. Не дёргается, не вертится, не ищет глазами выход. А это мне и надо. Тишина. Можно подумать.

Потому что, если честно, я когда впрягался – не продумывал на перёд. Просто бесанула вся эта ситуация.

Гандон этот Лавлов, пузо своё вперёд выпятил и быкует на девчонку, будто она ему полжизни задолжала. А ведь не она в ресторане просрочку впаривала. Не она родителям втирала про праздник, на котором дети харчами давились.

Она, наоборот, всё по факту написала. Честно. Грязно, возможно, без реверансов – но по делу.

Я таких, как Лавлов, нутром чую. Он бы её не просто попугал. Он бы надавил. Прессовал бы морально, а если б не помогло – передал бы кому пострашнее.

Девчонку бы затаскали и потрёпанной домой вернули. Если было бы кого возвращать.

Не жалею, что впрягся. Не хорошо это, когда девчонки под раздачу попадают.

Вопрос в том, что теперь с ней делать. Просто отпустить – не вариант. Опять куда-то влезет.

– А может… – лепечет она.

Я только бровь приподнимаю. Она тут же захлопывается. Мордашку строит, будто ни при чём. Глазки невинные.

Прищур – хитрый, лисий. А ёрзает, как бельчонок на подогреве. Ей бы рыжей быть – пошло бы к характеру.

Но главное – поддаётся дрессировке. Вот что ценно. Не с первого, конечно, раза, но доходит.

Понимает, когда надо замолчать. Уже даже не обязательно угрожать, взгляда хватает.

С этим можно работать.

– Что умеешь? – выдыхаю в сторону дым.

– Эм… Ничего! – подпрыгивает она. – Вообще ничего! Я это… Обет безсексия дала! Ноль в умениях. Это… Бывшему член там сломала и…

– О нормальном спрашиваю.

– А, ну… Готов…

– Кроме готовки, блядь. Ещё раз впаришь – отправлю поваров обслуживать.

Фыркает. Губы скривила, руки на груди скрестила. И вся такая важная, будто хоть что-то здесь решает.

Хотя прекрасно оба понимаем, что её сломать легко. Пиздец какая хрупкая.

Кожа как молоко с мёдом, мягкая, чистая. Грудь не самая большая, но выразительная – через тонкую ткань видно, как соски напрягаются каждый раз, когда голос повышаю.

– Я на врача учусь, – лепечет она. – Но я не закончила. Мне нельзя ещё лечить! Эм… Ещё картины рисую. Неплохо. Хотите вас нарисую?! Только у меня носы странные, но…

– Обойдёмся, – бросаю.

– Ой! Я ещё английский знаю. Разговорный. Точнее – сериальный. И вот, с бабкиным вороном почти подружилась.

Я прикрываю глаза на секунду. Стряхиваю пепел. Зачем я в это влез?

Потому что не мог мимо пройти, видимо. Потому что у Лавлова уже пальцы на курке чесались.

Но и вписываться в чужие проблемы бесплатно – не мой стиль. Я не меценат, блядь. Подсобить – можно. Но если каждый начнёт меня на жалости катать – охуею.

Сначала слава спасителя, потом инфляция авторитета.

Так что нет.

Защищу. Сделаю как надо. Но и получу своё. Так, чтобы потом ни у кого вопросов не возникло.

– Значит, особых умений нет, – хмыкаю, глядя на неё поверх сигареты. – Походу, вернёмся к первому варианту.

– Вот знаете! – вздрагивает, лямка майки сползает, оголяя плечико. – Это уже домогательство! Принуждение к действиям сексуального характера. Наказывается лишением свободы до четырёх лет!

– О-па. В законах шаришь?

– Нет. Ну, в сериалах видела. Я много их смотрю. Очень. Я вообще универсальный источник информации! Могу быть вашей помощницей.

– Есть уже одна.

Морщусь. Сразу перед глазами эта моя помощница. Брал, чтоб перед одним недо-врагом цирк устроить.

А получилось как обычно.

Ещё один такой проёб мне не нужен.

– Ну тогда могу… – она закусывает губу. – Ой, а это что?!

Сука.

Самый тупорылый развод, что только видел. Из разряда «о, смотрите, в небе НЛО!».

Но, блядь, ведусь. Потому что глаза у неё распахнутые, красивые. И ресницы эти…

Сучка.

Я только на секунду отвожу взгляд – и она, как молния, ёбашит к двери. Дёргает ручку, выскакивает наружу.

Подскакиваю мгновенно за ней. Мозг ещё не сообразил, а тело уже пошло за ней. Инстинкт, блядь, поймать добычу.

Рывок, и выскакиваю за ней. Девчонка несётся вперёд, перепрыгивая через валяющихся мужиков Лавлова.

И тут начинается пиздец.

У одного из шавок Лавлова оказывается пушка. Резко поднимает, начиная шмалять.

– Ложись! – ору.

Мои уже реагируют. Выскакивают, открывают ответный огонь. Короткие очереди бьют воздух, вспарывают стены, искры из кирпича летят.

Я бегу вперёд. Чувствую, как в грудной клетке срабатывает старая дрянь – вшитый режим боевой собаки.

Девчонка пятится, спотыкается о бордюр. Хватаю её, разворачиваю, прижимаю к себе, прикрываю её своим корпусом.

– Не дёргайся! – рычу.

Пульсация в ушах – будто кто-то сверлит череп изнутри. Порох в носу, гарь.

Хлопки продолжаются. Девчонка вжимается в меня. Вся дрожит, сама на мне виснет.

Пацаны уже по позициям. Но в перестрелке бабам не место. У неё ни ствола, ни инстинкта.

Надо обезопасить. Убрать её из зоны. Потом – добить того уебана, что это начал.

Заталкиваю её за дверь в подъезд, прикрывая за бетонной стеной. Бегло осматриваю.

– Ой! – её лицо бледнеет, взгляд испуганно шарит по мне.

– Что? – рявкаю. – Ранили?

– Меня – нет.

Выдыхаю. Одной бедой меньше. Словно от сердца чуть отлепили кусок свинца. Хорошо.

С этим разобрались.

Морщусь, ощущая, как тянет в боку. Начинается жжение, сука, яркое, ядовитое. Тупое сперва, потом точечное, будто кто-то зажимает кожу плоскогубцами.

– А вот вас – ранили, – тихо добавляет она, смотрит на мой бок.

Знаю и так. Вдоль рёбер будто плетью прошлись. Нерв тянет. Глубоко, зараза. Пахнет кровью, щиплет.

Ударная волна боли накрывает с задержкой. Каждое движение – как будто внутренности осколком чешут.

Бляха. Ну вот знал же, что с бедовой связываться нельзя.

Глава 9

Кровь расползается по его боку. Она сочится сквозь ткань, прокатывается каплями вниз, и мне становится дурно. Всё вокруг сужается до его раны.

В голове звон, а мир наливается красным.

– Мамочки… – вырывается сдавленно. – Что делать? Что делать?!

Меня бросает в дрожь. Воздух не входит в грудную клетку, словно где-то перекрыли клапан.

Этот огромный, грубый, угрожающе спокойный Самойлов, сейчас бледнеет на глазах.

Он держится за стену. Упёрся ладонью в бетон рядом с моим лицом. Его другая рука – на боку. Та самая, что вся в крови.

У меня паника. Не контролируемая, неуправляемая. Такая, что хочется свернуться клубком и исчезнуть, но я – не могу.

– Вам надо в больничку, – шепчу.

Я всматриваюсь в его лицо. Оно сереет. Губы бледнеют. Давление падает, точно. Пульс учащённый – вижу, как под кожей дёргается артерия.

И в этот момент раздаётся ещё один выстрел. Резкий, оглушающий. Я дёргаюсь всем телом, всхлипываю, и прежде чем успеваю осознать, прижимаюсь к Самойлову.

Инстинктивно. Лбом в его грудь. Руки сжимаются на его футболке. Он – как живая стена. Горячий, злой, тяжело дышащий, и всё равно – он будто надёжный. Он закрывает собой, держит, и я слышу, как он выдыхает сквозь зубы.

Моя ладонь касается его спины, и я чувствую, как он напрягается. Дёргается, но не отталкивает. А я будто прилипла.

Словно именно здесь, рядом с ним, в этом закутке – единственное безопасное место на земле.

Мужчина морщится. Губы сжимаются в тонкую жёсткую линию. Я рефлекторно ойкаю, понимая, что задела его рану.

– Простите…

Он втягивает воздух сквозь зубы. Резко, с шипением. Его лицо на секунду искажается, становится чужим.

Раздаётся очередной пронзительный бах. Звонкий выстрел, который отдаёт глухим эхом в стенах подъезда.

Я вздрагиваю, вскакиваю почти на носочки, вжимаюсь в него всем телом, носом в его ключицу. Пахнет табаком и кровью.

– Пока стреляют – накрылась моя больничка, – хрипло хмыкает он. – Походу не везёт мне сегодня, бельчонок.

Как?! Как он может быть таким беспечным? Его ранили, ему больно! А Самойлов словно ни капли не переживает.

И да, он прав. Я не могу его сейчас вытащить наружу. Там стреляют. Если сейчас открыть дверь, мы оба превратимся в дуршлаг. Но если не вытащить…

Что если он потеряет слишком много крови? У него ведь могло зацепить внутренние органы! Если пуля прошла под рёбрами – это может быть и печень, и селезёнка!

Или вообще кровеносный сосуд. И если он уже сейчас бледный…

– Господи, – выдыхаю. – Господи, что делать…

Я знаю, что надо остановить кровь. Прижать. Обработать. Но чем?! У меня же даже аптечки нет! Я же даже не проходила полноценную практику в хирургии!

Зрение расплывается. Мелькают картинки из учебника – схемы, алгоритмы, протоколы. Но это всё теория. А передо мной – настоящий человек.

Паника сдавливает виски. Страх перемешивается с отчаянием. Но я должна что-то сделать. Не могу просто стоять и смотреть, как он истекает кровью.

– Давайте ко мне пойдём, – вырывается из меня, прежде чем успеваю подумать. – Идём-идём!

Я почти подпрыгиваю, перехватывая его за предплечье – горячая кожа под пальцами, плотная, тёплая, будто натянутая на вулкан.

Он морщится, но не отталкивает. А я тяну его за собой, будто таскать крупных хищников – мой утренний квест.

Дома хоть аптечка есть. Какой-никакой шанс. И нужно добраться до неё как можно быстрее.

Вдруг он сейчас упадёт прямо тут? А я потом по всему подъезду бегать буду, уговаривать его встать?

Дяденька Мясник, пожалуйста, не умирайте, у меня дома ещё и блинчики есть!

Да и называть его дяденькой не очень удобно… Он не так сильно старше меня. Может, тридцать ему…

– Пошли, – повторяю увереннее. – Я вас спасу!

Он хмыкает. Недовольно. Но идёт. Не сопротивляется. Я затаскиваю его в лифт, нажимаю нужную кнопку.

А после подныриваю под его руку, цепко закидывая её себе на плечо. Прижимаюсь к его здоровому боку.

– Я держу, – шепчу, даже не глядя на него. – Обопритесь на меня, ладно? Нельзя терять силы сейчас, иначе потом здесь и останетесь. Будете по этажам кататься, пока стрельба не закончится.

– Я в норме, – хмыкает он. Тепло от его тела обдаёт сбоку, но он сразу отстраняется, будто я заразная.

– Нет, не в норме! Вы просто сейчас не поняли. У вас шок. Организм в панике и врубает адреналиновый режим. А потом как отпустит – хлоп! – и вы в обморок. А ещё может начаться внутреннее кровотечение, которое не проявляется сразу. Понимаете? Вы сейчас держитесь только на злости и упрямстве. А это, между прочим, не медицинские показатели!

Я слышу, как он снова хочет что-то сказать, но нет. Не дам. Не хватало, чтобы меня перебивали, когда я спасаю человеку жизнь.

– Так. Всё. Молчим, – приказываю строго. – Я вас держу. Вы – пациент. Пациент с врачом не спорит. Особенно если не хочет получить огромный укол в очень пикантное место.

Я снова прижимаюсь к нему, закидываю его руку себе на плечо. Он тяжёлый, как шкаф, горячий – будто рядом не человек, а батарея.

Его запах обволакивает рецепторы, впитываясь в кожу. Горький, с металлическим привкусом крови, сигаретами и чем-то тёплым, мужским.

Держу его изо всех сил, чуть пошатываюсь под весом, но не сдаюсь. Мышцы ноют, но я не отпускаю.

Он поворачивает ко мне голову – и смотрит с таким… Ахером? Да. Это прям он, родненький.

Брови сдвинуты, челюсть сжата, скулы острые, напряжённые. А губы чуть дёрнулись в сторону, как у волка, которому на лапу наступили.

И глаза прищурены. Он не просто недоволен – он на грани от того, чтобы рявкнуть.

Скалится…

Ой, это наверное ему больно! Бедненький!

Я подхожу к двери, держась за Самойлова, как за последнюю опору в этом сумасшедшем мире.

Дверь выбита, торчит щепками. Я спотыкаюсь, зацепляюсь за край, почти лечу вперёд, но…

Жар. Плоть. Сила.

Самойлов резко хватает меня. Пальцы вонзаются в талию, глубоко, точно и бесповоротно. Я даже дёрнуться не успеваю.

Меня тормозят, ставят на ноги, придерживают.

– Спасибо, – бормочу, чувствуя, как по спине бегут нестерпимо горячие мурашки.

– И кто кого спасает? – бурчит он, закатывая глаза.

– А у нас взаимовыгодное сотрудничество. И вообще, не бурчите, раз уж я буду вас лечить. У нас такие в больничке условия!

– Пиздец у тебя хуёвая больница.

– Могу под пулями бросить!

Фыркаю, делая вид, что очень страшная и злая. Ужас-ужасная. Он не особо пугается, конечно. Понимает, что я добренькая.

К тому же тащить его тушку обратно – не самая лёгкая задача. Реально ощущение, что одна его рука – это я целиком.

Но есть чуечка, что Самойлов шёл сам, а я только грелась о его бок. Но эти мысли я гоню подальше.

Я помогла ему! Я спасительница!

Завожу его в спальню. Киваю на кровать, прося лечь. Самойлов не спорит, заваливаясь. Кровать жалобно скрипит под его весом. Ещё чуть-чуть – и развалится.

– Не двигайтесь. Я сейчас, быстро!

Разворачиваюсь на пятках и бегу на кухню за аптечкой. Квартира у меня маленькая, но кажется, будто я преодолеваю марафон с препятствиями.

Стараюсь не думать, что бабка у которой я квартиру снимаю, меня точно выгонит.

Дверь выбили одни громили, этот – кровать развалит. Я скоро в окружении щепок жить буду. Или под мостом с жабками.

Я хватаю коробочку с медикаментами, будто это не аптечка, а святая реликвия.

Возвращаюсь бегом в комнату, резко замирая на пороге. Кожу пронзает ледяным страхом.

Самойлов неподвижно лежит на кровати. Он… Не дышит?!

У меня всё внутри сжимается. В грудной клетке будто вакуум – ни воздуха, ни звука. Висит только один вопрос, мерзкой занозой свербящий в черепушке.

Он умер?!

Этот громила решил умереть на моей кроватке, а меня за это ещё и посадят!