Текст книги "Япония в эпоху Хэйан (794-1185)"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Япония в эпоху Хэйан (794-1185)
Хрестоматия

М.В. Грачёв
Нормы и ценности повседневной жизни японской знати эпохи Хэйан

Описание истории – зеркало народного воспитания, мост, перекинутый между вчера и сегодня. Это зеркало, указывающее нации путь в будущее, так что и лексика в историческом сочинении должна быть подобрана соответственно.

Фукудзава Юкити (1834–1901)

В XX столетии кардинально изменилось положение истории в обществе. Постепенно меняются и наши представления об истории, и наше историческое сознание. Основная же цель истории – делать прошлое наглядным и понятным для современников. Тем не менее, для «современных людей» характерны и другие подходы к пониманию сущности и назначения исторической науки.

Будучи одним из главных источников вдохновения для представителей творческой элиты, прошлое тесно связано с ее настоящим. Прошлое любой страны (и Япония не является здесь исключением), как нам известно, это отчасти результат настоящего. Мы непрерывно изменяем собственную память, переписываем историю, переформировываем реликты.

Но как бы заманчивы ни были наши мотивы, стремление изменить (или просто «подкорректировать») прошлое, тем не менее – часто вынужденная задача. Все это обостряет контраст между той историей, которая была, и той, которую мы хотели бы иметь. Иными словами, желание изменить прошлое – обычная и столь же напрасная реакция на дилемму, с которой сталкивается каждый из нас: события прошлого сформировали мир и нас самих такими, какие мы есть, но при этом мы знаем, что свершившиеся события не были жестко определены и могли носить чисто случайный характер.

Представляется, что культура любой страны (и Япония не исключение) – построение многоярусное. И если высшее ее проявление – искусство, то «культура быта», несомненно, ее фундамент, на котором стоит все здание. Человек начинает обучаться искусству поведения в обществе с детства, как родному языку, и обычно не отдает себе отчета в том, каким огромным количеством навыков, «слов» этого культурного языка он овладевает. Это – естественный путь развития, но есть примеры, когда человек должен вести себя определенным образом, когда каждый его жест приобретает особое значение, например, при дворе государя, в буддийском храме или синтоистском святилище. Перед нами ритуальное поведение, и правилам такого поведения человек учится, как иностранному языку, нарушать «грамматику» этого поведения не только не позволительно, но и опасно.

Интерес к опыту и переживаниям отдельного человека, будь он представителем придворного общества или деревенской общины, является стержневым элементом нового видения историков. И в этой связи приобретают особое значение исторические материалы, которые в современном источниковедении относят к «источникам личного происхождения».

Начало формирования японской исторической науки связывается с периодом Мэйдзи (1868–1912). В то время происходит оформление политической идеологии «нового» режима. Огромное значение для создателей мэйдзийской государственности приобрел «образ прошлого». Просветители периода Мэйдзи, используя «достижения» исторической науки, попытались сконструировать наиболее приемлемый (с точки зрения общегосударственных интересов) «образ исторической действительности». В рамках такого подхода к «выправлению» истории родной страны был разработан и соответствующий потребностям государства вариант истории периода Хэйан.

Важнейшей особенностью «исторической действительности» эпохи Хэйан, по мнению идеологов периода Мэйдзи, должен был стать принцип, согласно которому японский государь в конце VIII–XII веках более царствовал, чем реально правил. Более того, в это время наблюдалось политическое доминирование дома Фудзивара, являвшегося основным поставщиком невест для представителей государева рода, вследствие чего государь оказался подчинен Фудзивара через систему родственных отношений. В то же самое время властные функции японского государя значительно минимизировались, и к IX столетию он сохранил за собой только функцию но обеспечению плодородия. Что же касается функции движения, то ее редукция в период Хэйан была очевидна. Иными словами, государь был отстранен домом Фудзивара от возможности контролировать подведомственную территорию[1]1
  Одним из наиболее ранних «исследований» периода Хэйан такого плана является работа Кумэ Кунитакэ: Хэйан секи урамэн-ёри митару Нихон рэкиси (История Японии, рассмотренная через призму частной жизни раннехэйанского периода). Токио, 1911.


[Закрыть].

Еще одна особенность японской исторической науки, начиная с периода Мэйдзи, заключалась в том, что история и культура периода Хэйан рассматривались через призму художественной литературы, поскольку литературные источники как нельзя лучше подходили для обоснования «политической слабости» государя. Безусловно, памятники «блестящей литературы» эпохи Хэйан содержат материал, без которого исследование истории и культуры данного периода было бы невозможным, но очевидно и то, что подобное исследование не должно ограничивать изучением только литературных произведений.

Более того, особенно популярная у современных исследователей реконструкция поведенческих установок представителей хэйанской аристократии на материалах «моногатари» (повествовательные произведения) и «дзуйхицу» (эссэ) может привести к результатам весьма далеким от истинного положения вещей. Так, многие исследователи в своих изысканиях приходили к выводу, что гедонизм и эфемерность бытия – суть самые важные критерии в жизни знатного хэйанца[2]2
  Приведем названия некоторых из них в англоязычной японистике: Haruo Shirane. The Aesthetiсs of Power: Politiсs in The Tale of Genji. / Harvard Journal of Asiatiс Studies. Vol. 45, number 2, 1985, p. 615–647; Konishi Jin’iсhi. Furyu: An Ideal of Japanese Aesthetiс Life. / The Japanese Image. Ed. by M. Sсhneps and A.D. Coox. Tokyo and Philadelphia, Orient / West Inс., 1965, p. 265–294; MсCullough W.H. The Aristoсtatiс Culture. / The Cambridge History of Japan. Vol. 2. Heian Japan. Ed by D.H. Shively and W.H. MсCullough. Cambridge, 1999, p. 390–448; Morris I. The World of the Shining Prinсe. N.-Y., 1964; Seidenstiсker, E. The Gossamer Years: The Diary of a Noblewoman of Heian Japan. Ruthland, Vt., and Tokyo, 1964.


[Закрыть], которые не только определяли правила поведения, но и могли способствовать служебному продвижению. При этом, зачастую, упускалось из виду то, что сами авторы литературных произведений в своем творчестве могли придерживаться собственной концепции красоты, согласовывая с ней описание поведения персонажей[3]3
  Об этой особенности художественной литературы на примере «Окагами», в частности, говорит Е.М. Дьяконова. Дьяконова Е.М. О:кагами – Великое зерцало. История средневековой Японии в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. / О:кагами – Великое зерцало. Пер. с древнеяпон., исслед. и коммент. Е.М. Дьяконовой. СПб., 2000, с. 33.


[Закрыть]. Именно такой «искусственно» созданный вариант истории и стал постулироваться как «правильный». Один из ведущих специалистов но истории придворной культуры периода Хэйан Мэдзаки Токуэ посчитал, что именно «культ красоты» и «служение прекрасному» являлись для аристократов важнейшими жизненными принципами, руководившими их действиями и мышлением[4]4
  Мэдзаки Токуэ. Отё-но мияби (Изящество государева двора). Токио, 1978, с. 2–55, 186–217, 263–275.


[Закрыть].

Только в 90-е годы XX столетия отношение к истории Хэйан стало изменяться. Против взглядов Мэдзаки Токуэ выступил Яманака Ютака, который в ряде своих работ подверг резкой критике традиционный взгляд на сущность придворной культуры в период Хэйан. Подвергнув скрупулезному изучению официальные исторические своды VIII–XII веков, Яманака Ютака убедительно показал, что официальный историк не только отбирал исторические события с точки зрения политической конъюнктуры, но и своим описанием (языком, культурой, политическими пристрастиями и личностными биографическими характеристиками) неизбежно искажает их. Любой хронист изображает происходящее со своей точки зрения. Даже при всем желании отобразить какое-либо событие объективно, автор текста оставляет на нем следы своей уникальности, связанные как со своеобразием личности (ценностей, установок, определяемых принадлежностью социальной группе), так и конкретной жизненной ситуацией. По этой причине экстраполировать представления Мурасаки сикибу, Сёй Сёнагон, Ки-но Цураюки, Фудзивара Митинага и других выдающихся личностей на всю культуру эпохи Хэйан (794-1185) в целом некорректно.

Исследуя дневники хэйанской аристократии (яп. кокироку) Яманака Ютака, пришел к выводу о необходимости осторожного отношения к информации, содержащейся в дневниковой литературе. Японский специалист посчитал, что одни авторы могли сообщать в дневниках недостоверную информацию, следуя своим наклонностям, другие, исходя из предпочтений, а третьи, стараясь достичь блага – по низости натуры, либо опасаясь зла, – вследствие малодушия и страха. Бывают и такие, кто сообщал неправду по невежеству, слепо повторяя сведения, полученные от других людей.

По мнению этого исследователя, понимание поведенческих установок и жизненных приоритетов представителей хэйанской знати невозможно без изучения всей совокупности придворной литературы (государственные хроники, своды законов, дневники аристократов, собрания изящной словесности, актовый материал и т. д.). Только в этом случае можно получить целостное представление о жизни придворного общества эпохи Хэйан[5]5
  Яманака Ютака. Кокироку дзаккан (Разные впечатления о дневниках аристократов). / Сэккан сэйдзи то кокироку (Правление регентов-канцлеров и дневники аристократов). Под ред. Яманака Ютака. Токио, 1991, с. 2–16; Он же. Кокироку то никки (Дневники аристократов и женские дневники). / Кокироку то никки. Под ред. Яманака Ютака. т. 1. Токио, 1993, с. 8–29.


[Закрыть].

Период Хэйан часто называется в японистике (и не без должных на то оснований) временем складывания самобытной «национальной культуры» (яп. кокуфу бунка), когда произошло гармоничное сочетание китайской образованности с местными традициями.

Важнейшим компонентом феномена «кокуфу бунка», по общему мнению современных специалистов, являлась придворная культура, основными носителями которой были столичные аристократы[6]6
  Подр. см.: Сасаяма Харуо. Тофу бунка то кокуфу бунка (Танская культура и национальная культура). / Нихон цуси (Общая история Японии). т. 5. Токио, 2000; Эномото Дзюнъити. «Кокуфу бунка» то Тюгоку бунка («Национальная культура» и китайская культура). / То то Нихон (Танский [Китай] и Япония). Сер. «Кодай-о кангаэру». Под ред. Икэда Он. Токио, 1993.


[Закрыть]. Эта категория образованных людей считала себя не только наследниками древнекитайских «благородных мужей» (кит. цзюнь цзы) и их особого образа жизни, но и с почтением относилась к японским обычаям.

Особенностью политической жизни государева двора в древней и средневековой Японии являлся исключительный интерес правящего слоя к вопросам церемониала и всевозможных регламентаций жизни чиновничества. Такие регламенты начали составляться уже в древности и по мере консолидации чиновничьего аппарата и накопления опыта бюрократической практики стали охватывать все стороны деятельности чиновников. Одним из магистральных направлении такой регламентации можно назвать вырабатывание наиболее оптимальных форм официальной документации.

Ранние примеры классификации письменных документов, но всей видимости, следует отнести к началу VIII века. В то время словесность понималась как сумма жанров деловых и изысканных, но интересы формирующегося государства диктовали в первую очередь необходимость определения именно разновидностей деловой словесности.

Кодекс «Тайхорё» (701–702 гг.) устанавливал следующие формы официальной документации.

1. Именные указы государя (сёсё).

2. Государевы рескрипты (тёкуси).

3. Большая докладная государю (рондзо).

4. Средняя докладная государю (дзодзи).

5. Малая докладная государю (бинсо).

6. Распоряжения наследника престола (котайси-но рэйси).

7. Доклад наследнику престола (кэй).

8. Доклад Палаты инспекций (содан).

9. Срочное сообщение (тоэки).

10. Доклад в вышестоящее ведомство (гэ).

11. Извещение (и).

12. Распоряжение Большого государственного совета (фу).

13. Уведомление (тё).

14. Заявление (дзи).

15. Ранговая грамота, пожалованная указом государя (тёкудзю ики).

16. Ранговая грамота, предоставленная Большим государственным советом (содзю ики).

17. Ранговая грамота, выдаваема Большим государственным советом (хандзю ики).

18. Общий отчет, предоставляемый всеми провинциями Большому государственному совету (Дайдзёкан кайсёкоку оёби сёси).

19. Отчёт, предоставляемый провинциями Большому государственному совету (сёкоку оканкай).

20. Отчет, предоставляемый ведомствами Большому государственному совету (сёси оканкай).

21. Проходная грамота (касё)[7]7
  Рицурё (Уголовные и гражданские законы). Под ред. Иноуэ Мицусада и др. Сер. «Нихон сисотайкэй». Токио, 1994, с. 365–389.


[Закрыть].

Есть немало документальных свидетельств, что бюрократическая государственность в Японии нуждалась в разветвленном делопроизводстве и строгой документации. Тем не менее, при оформлении форм деловой словесности японцы лишь частично воспользовались китайским опытом, который, несомненно, был им знаком, разработав свои собственные формы документов.

IX век ознаменовал новый этап оформления жанровой специфики японской литературы. В 819–820 гг. монах Кукай (774–835) создает свой выдающийся труд – «Бункё хифурон» («Размышления о тайной сути зерцала словесности»). Это произведение, превосходящее все существующие к тому времени литературные трактаты, как по «степени систематичности классификации», так и по «глубине анализа изящной словесности»[8]8
  Горегляд В.Н. Японская литература в VIII–XVI вв.: начало и развитие традиций. СПб., 1997, с. 87.


[Закрыть], на долгие годы стало источником вдохновения для интеллектуальной элиты. Размышляя о пятнадцати наиболее важных понятиях словесности, автор «Бункё хифурон» четко обозначил новое определение деловой и изящной словесности. В понимании Кукая изящная словесность – это некая совокупность поэтических и обрядовых жанров, а деловая словесность включала в себя различные формы делопроизводственной документации[9]9
  Подр. см.: Кавагути Хисао. Кукай бунгаку-ни окэру Дайто бунка-но тоэй (Отражение культуры Великой Тан в литературе Кукая). // Миккё бунка (Культура эзотерического буддизма). 1947, № 1, с. 19–43; О Ри Ки (Ван Ли-цзи), Сёдзи Соити. Кобо дайси то Бункё хифурон (Кукай и «Бункё хифурон»). // Миккё бунка. 1984, № 147, с. 26–53.


[Закрыть].

Во второй половине IX столетия особой популярностью стали пользоваться труды энциклопедического характера. В таких работах содержался классифицированный по различным темам и рубрикам материал, охватывающий многие отрасли знания. Исследователи полагают, что речь идет о появлении нового типа письменных памятников – справочных текстов. Такие «энциклопедические» справочники составлялись с чисто практическими целями и были призваны служить необходимой чиновничеству в его повседневной деятельности суммой знания своего времени, справочными материалами по всем вопросам, которые могли представлять интерес для служилого человека.

Одним из самых известных творений энциклопедического свойства по праву считается «Руйдзю кокуси» (Классифицированная история страны), представленная в 892 г. государю Уда (887–897) группой придворных ученых под руководством главы Государевой канцелярии (Куродо докоро) Сугавара-но Митидзанэ[10]10
  Руйдзю кокуси (Классифицированная история страны). Сер. «Кокуси тайкэй». т. 1–2. Токио, 1965, т. 1, с. 1. Получила также распространение ошибочная версия, согласно которой «Руйдзю кокуси» была представлена государю в 893 г. Borgen, R. Sugawara no Miсhizane and the Early Heian Court. Harvard, 1986, p. 218.


[Закрыть]. Это было грандиозное по тем временам сочинение, состоящее из 200 свитков, из которых до наших дней сохранилось только 62[11]11
  Работа по восстановлению текста «Руйдзю кокуси» началась в 1916 году и в результате титанических усилий был восстановлен текст (с различной степенью сохранности) 62 свитков. Руйдзю кокуси. Указ. соч., т. 2, с. 1–2.


[Закрыть]. Существует предположение, что хотя «Руйдзю кокуси» и была составлена по образцу китайского энциклопедического свода «Ивэнь лэйцзюй», но, по мысли составителя Сугавара-но Митидзанэ, должна была затмить это прославленное китайское сочинений, а потому «Руйдзю кокуси» была составлена из 200 свитков, в то время как «Ивэнь лэйцзюй» состояла только из 100 свитков[12]12
  Осонэ Сёсукэ. Сёсюцу-но го-ни цуйтэ (О выборках из книг). // Кокуси тайкэй гэцухё (Ежемесячный бюллетень «Кокуси тайкэй»), № 25, 1965, с. 6.


[Закрыть].

Следует признать, что «Руйдзю кокуси» лишь отчасти повторяет тематическую рубрикацию «Ивэнь лэйцзюй»[13]13
  Руйдзю кокуси. Указ. соч., т. 1, с. 1–15, т. 1–14. Ивэнь лэйцзюй (Классифицированное собрание произведений литературы и искусства). т. 1–16. Шанхай, Шаншу иншугуань, 1959, т. 1, 1а-14а. Стоит согласиться с мнением Куросу Кацуо и Сакамото Таро, что «Руйдзю кокуси» по структуре и стилю написания более напоминает, хотя при этом не копирует полностью, китайские династийные хроники. Руйдзю кокуси. Указ. соч., т. 2, с. 1–2; Сакамото Таро. Сугавара Митидзанэ. Токио, 1962, с. 141–143.


[Закрыть]. Более того, по авторитетному мнению исследователя хэйанской литературы на камбуне Кавагути Хисао, существовавший с IX по XII вв. в придворной письменной культуре жанр «энциклопедий» (яп. руйдзю) имел существенные отличия от своего китайского прототипа и включал следующие разделы: «небесные и земные божества», «государь и его род», «женская половина государева дворца», «биографии чиновников», «ежегодные ритуалы», «музыка и развлечения», «придворные пиры», «подношения и пожалования», «политическая практика», «наказания и законы», «служебная иерархия», «образцы письменной документации», «система землепользования», «счастливые предзнаменования», «дурные знамения», «буддизм», «японские обыкновения» и «иностранные обычаи»[14]14
  Кавагути Хисао. Указ. соч., с. 200–201.


[Закрыть].

«Руйдзю кокуси» заложила основу литературной формы энциклопедий, где каждая рубрика открывалась определенной словесной формулой, своего рода заголовком, выделявшимся крупными иероглифами. Далее помещались выдержки из различных официальных документов с целью проиллюстрировать заданную тему. Следует особо отметить, что речь в первую очередь шла о совокупности материалов, которые могут быть названы первичными источниками и это существенно повышает источниковедческую ценность энциклопедических сводов. Во-первых, произведения-«руйдзю» дают систематическую подборку материала на определенные темы и в значительной степени упрощают работу с другими памятниками исторического свойства. Во-вторых, они содержат колоссальное количество сведений, отсутствующих в других источниках.

В X веке практика составления энциклопедий приобрела еще больший размах.

Так, в «Руйдзю сандай кяку» («Классифицированные нормативные установления трех периодов», нач. X в.) содержатся сгруппированные в 81 тематический раздел 1102 единицы документации, охватывающие промежуток с 702 по 907 гг. Раздел, посвященный синтоистским святилищам, к примеру, включал 12 официальных документов, а раздел «дела уездных управ» – 37 документов различного жанра.

Таким образом, в период Хэйан происходит стандартизация письменных текстов с целью лучшего усваивания социально значимой информации. По сути, произведения жанра «руйдзю» представляли собой некоторый аналог «шпаргалок» на случай необходимости. В данной ситуации нет ничего необычного в том, что придворная знать обращалась к таким сочинения, поскольку при дворе существовало просто грандиозное количество различных ритуалов, форм документации, запретов и т. д., а, следовательно, учитывать все нюансы придворной жизни было, зачастую, весьма затруднительно. В этом случае справочники, в которых содержались необходимые сведения, позволяющие с достоинством выйти из разных затруднительных ситуаций, стали популярны при дворе[15]15
  Подр. об особенностях составления справочной литературы см.: Миямото Юки. Хэйан сёки хэнсан дзигё-но иккосацу (Размышления о процессе составления компилятивных трудов в раннехэйанский период). / Кокугакуин дайгаку киё. т. 37, 1999, с. 329–352.


[Закрыть].

Во второй половине X столетия в Японии происходит дальнейшее развитие литературных жанров и наиболее известные авторы предпочитали обращаться к различным жанрам. Всё это в немалой степени поспособствовало тому, что к XI веку массив текстов, созданных японцами, оказался весьма многочисленным. Более того, японцами были накоплены обширные знания в области китайской литературы, что позволило перейти на более высокий качественный уровень осмысления своего письменного наследия.

В общем идея составления собраний образцов для написания письменных творений не оставляла японских авторов несколько столетий. Но самым Известным в этом плане собранием по праву считается «Хонтё мондзуй» (Литературные стили нашей страны), которое было составлено в промежутке между 1037 и 1045 годами.

На сегодняшний день в рамках расширения предметного поля исторических исследований отношение к древним и средневековым историческим источникам в японской историографии характеризуется значительной гетерогенностью. Наряду с новыми подходами, сформулированными в рамках истории идей, истории представлений и истории ментальностей, продолжают доминировать черты, присущие классическому источниковедению, традиционной филологической критике или лингвистическим построениям. Однако за последние полтора десятилетия в японской историографии несомненно наметился прогресс в изучении «подлинной» истории эпохи Хэйан, и в работах отдельных исследователей различные подходы к изучению исторических источников комбинируются, более или менее удачно дополняя друг друга[16]16
  Показательно, что в последнее время японские ученые шире стали определять мир хэйанской аристократии не как мир «обоснованного поэзией действия», а как «мир запретов». Куроита Нобуо. Хэйан отё-но кютэй сякай (Придворное общество в период Хэйан). Токио, 1995, с. 253. Также см.: Ёсикава Синдзи. Рицурё канрёсэй-но кэнкю (Изучение чиновничества [государства] рицурё). Токио, 1998; Курамото Кадзухиро. Сэккан сэйдзи то отё кидзоку (Политика регентов-канцлеров и придворная аристократия). Токио, 2000; Ооцу Тоору. Митинага то кидзоку сякай ([Фудзивара] Митинага и придворное общество). Токио, 200; Сэккан сэйдзи то отё бунка (Политика регентов-канцлеров и придворная культура). Под ред. Като Томоясу. Токио, 2002.


[Закрыть].

При составлении хрестоматии были поставлены следующие задачи, обусловленные практической значимостью данного издания:

• во-первых, представленная работа способствует восполнению различных пробелов в исследованиях по истории периода Хэйан, а положения и выводы, содержащиеся в ней, могут быть полезны исследователям, изучающим историю и культуру Японии в древности и средневековье;

• во-вторых, собранный фактический материал в совокупности с текстами периода Хэйан целесообразно использовать при подготовке учебных пособий по истории и источниковедению истории Японии в древний и средневековый периоды, лекционных курсов и семинарских занятий в высших учебных заведениях;

• в-третьих, представленные в хрестоматии хэйанские тексты могут послужить основой для составления учебного пособия по классическому японскому языку эпохи Хэйан;

• наконец, в-четвертых, данная работа может послужить хорошим подспорьем при написании студентами курсовых и дипломных работ по истории древней и средневековой Японии.

Как известно, историк не может существовать без «источника», ибо в основе любой исследовательской стратегии лежат принципы и методы извлечения данных о человеке и обществе из исторических источников[17]17
  Словосочетание «исторический источник» допускает двойное понимание и истолкование: источник исторической информации и источник исторического происхождения. В данном случае термин «исторический источник» употребляется в первом его значении.


[Закрыть], важнейшее место среди которых, по праву, занимают письменные источники. Материал, необходимый для изучения исторического сознания далеких эпох, могут предоставить самые разные тексты. Строго говоря, он содержится везде, где говориться о прошлом или осмысливается настоящее для авторов или составителей памятников. Для истории древней и средневековой Японии, разумеется, наиболее полно он представлен в собственно «исторических» произведениях – государственных хрониках, сводных исторических трудах, указах государя, распоряжениях Большого государственного совета, докладных записках и т. д. Однако только количественный подход, неизбежно придающий исследованию социологический характер, в данном случае, кажется, не слишком себя оправдывает, поскольку каждый памятник исторической мысли уникален и может рассматриваться самостоятельно. Более продуктивным в этом смысле представляется сочетание количественного и качественного анализа, когда происходит интенсивное изучение каждого конкретного сочинения. С одной стороны, такой подход позволяет обнаружить то общее, что характеризует историческое сознание эпохи в целом. С другой стороны, максимально персонифицировать предмет исследования и наполнить безликие надличностные категории индивидуальным содержанием, увидеть, как общие культурные модели функционируют в умах различных людей.

Ниже публикуются комментированные переводы нескольких разножанровых произведений периода Хэйан[18]18
  Большинство переводов раннесредневековых японских текстов (за исключением специально оговоренных случаев) принадлежат Грачёву М.В. Несколько образцов хэйанских памятников переведено молодыми исследователями – аспирантами кафедры истории и культуры Японии Института стран Азии и Африки МГУ Бачуриным А.С. и Витязевой О.Г.


[Закрыть]. При отборе текстов для перевода за основу были взяты два литературных собрания:

1. «Хонтё мондзуй» (Литературные стили нашей страны, сер. XI в.)[19]19
  Перевод термина принадлежит В.Н. Горегляду. См.: Горегляд В.Н. Японская литература… Указ. соч., с. 197.


[Закрыть] – антология изящной словесности, составленная знаменитым конфуцианским учёным и государственным деятелем Фудзивара-но Акихира (989?-1066);

2. «Годансё» (Записи и размышления О[э-но Масафуса], нач. XII в.) – собрание историй из придворной жизни, созданное знаменитым литератором Оэ-но Масафуса (1041–1111) и записанное его учеником Фудзивара-но Санэканэ (1085–1112).

Японские исследователи предполагают, что прототипом и важнейшим источником при составлении «Хонтё мондзуй» (14 свитков) была «Тан вэнь цуй» («Литературный стили эпохи Там»), составленная в 1011 году группой китайских придворных ученых под руководством Яо Сюня. До нашего времени текст «Тан вэнь цуй» полностью не сохранился и в этом заключается основная причина невозможности осуществления сопоставительного анализа «Тан вэнь цуй» и «Хонтё мондзуй» на предмет соответствия их жанровой специфики. Однако сохранившиеся свидетельства исторического свойства позволяют предположить, что источником вдохновения для составителей «Тан вэнь цуй» послужила литературная антология «Вэнь сюань».

В общем, в «Хонтё мондзуй» были представлены следующие литературные жанры (переводы условны; специфику одного жанра зачастую невозможно отличить от другого).

Нормы и ценности повседневной жизни японской знати.

[20]20
  «Ракусё» (досл. «сочинение, написанное на скорую руку») представляло собой анонимно составленное каким-либо частным лицом произведение, содержащее критику или едкий сарказм на существующие в обществе тенденции (обыкновения).


[Закрыть]

Не менее интересным источником для восстановления повседневной жизни хэйанского двора и аристократической усадьбы является произведения жанра «гэндан», которые, согласно классификации современной источниковедческой науки, следует отнести к «эссеистике». «Гэндан» – это вид исторических источников с неопределенным адресатом, направленных на передачу уникального опыта индивида.

Самым известным образцом жанра «гэндан» общепризнанно считаются «Записи и размышления Оэ-но Масафуса» («Годансё»).

Большинство специалистов по истории японской литературы полагает, что авторство рассказов «Годансё» принадлежит Оэ-но Масафуса (1041–1111) – выходца из рода Оэ, представители которого профессионально занимались изучением китайской классической литературы. Оэ-но Масафуса имел богатый опыт государственной службы и за время своей чиновничьей карьеры прошел путь от управителя провинции Бидзэн до «исполняющего обязанности старшего придворного советника (яп. гон-дайнагон) и наставника наследного принца», будущего государя Сиракава (1072–1086)[21]21
  Подр. о жизни Оэ-но Масафуса см.: Кавагути Хисао. Оэ Масафуса. Токио, 1995.


[Закрыть].

Однако большую известность Оэ-но Масафуса принесли его успехи на поприще изучения изящной словесности. «Всесторонне процветающий»[22]22
  Яп. «мансё» – литературный псевдоним Оэ-но Масафуса.


[Закрыть] – знаменитый ученый эпохи Хэйан (794-1185), автор многочисленных произведений (его дарование проявилось и в прозе, и в поэзии), к числу который принадлежит обширный свод придворного церемониала «Гокэ сидай», собрание китайской поэзии «Хонтё мудайси», сборник обетов и историй из жизни буддийской общины «Катотоку ганмонсю», а также объемные записи о придворной службе «Коки». Кисти Оэ-но Масафуса принадлежат «Хонтё синсэн дэн» («Жизнеописания святых и бессмертных нашей страны»), «Кобики» («Записки о лисьих чарах») и многие другие шедевры японской литературы. Сочинения Оэ-но Масафуса были включены в собрание лучших образцов изящной словесности «Хонтё сёкумондзуй» («Продолжение свода литературных стилей нашей страны», XII в.) и энциклопедию «Тёя гунсай» («Описание двора и дальней округи», 1116 г.).

Оэ-но Масафуса писал во многих жанрах, преимущественно на китайском языке: до нас дошли его стихотворения-«канси», поэмы-«фу», прошения-«хё», записки-«содзё», трактаты-«рон», письма-«тё», восхваления-«сан», описания вещей-«мэй», провозглашения для синтоистских божеств-«саймон», буддийские славословия-«дзюгаммон», поденные записи-«никки», предисловия к различным собраниям прозы-«дзё», однако наиболее всего он прославился в жанре коротких дидактических рассказов (яп. сэцува)[23]23
  Подр. о литературе жанра «сэцува» см.: Свиридов Г.Г. Средневековая проза сэцува (структура и образ). М., 1981.


[Закрыть].

Отношение современников к Оэ-но Масафуса не было одинаковым. Некоторые царедворцы откровенно посмеивались над таким чудаком как Оэ-но Масафуса, сделавшим изучение изящной словесности самоцелью и не принимавшим идею о том, что изучение китайской классической литературы должно быть мотивировано чисто практической целью – изучением опыта государственного строительства. Вот как, к примеру, отзывался об Оэ-но Масафуса придворный сановник, будущий Правый министр, Фудзивара-но Мунэтада (1062–1141): «В последние два-три года Масафуса что-то разболелся и уже не может выходить из дома, а потому совсем не появляется на службе. Однако каждый день к нему приходит человек, чтобы записывать истории, которые Масафуса рассказывает о придворной жизни. Вот только в этих историях много небылиц, да и Масафуса частенько несправедливо осуждает других придворных. Записывать по памяти рассказы Масафуса о том, что он сам не читал, и о том, чего он сам не ведает, – разве может из этого что-то хорошее получиться?»[24]24
  Кавагути Хисао. Хэйантё-но камбунгаку (Литература на камбуне в эпоху Хэйан). Токио, 1996, с. 254.


[Закрыть]

Другие придворные аристократы отмечали энциклопедический ум Оэ-но Масафуса, говоря о его глубоких познаниях в области придворного церемониала и литературы на китайском языке. «Масафуса был талантливым и умным. В его начитанности никто из современников не мог сравниться с ним. Возможно, он превосходил и людей древности»[25]25
  Эйсёки (Записи из квартала Эйсё). Токио, 1965. Тэнъэй, 2-11-5, 1111 г.


[Закрыть], – так отзывался о Оэ-но Масафуса его современник, придворный советник Фудзивара-но Тамэнага.

Весьма примечательно, что сохранилась «автобиография», написанная самим Оэ-но Масафуса. Это своеобразный панегирик самому себе, в котором приводится внушительный список достоинств Оэ-но Масафуса, и где пишет о себе следующее: «В четыре года я впервые стал читать книги. В восемь лет я имел глубокие познания в „Ши цзи“[26]26
  «Исторические записки» Сыма Цяня.


[Закрыть] и „Хань шу“[27]27
  Китайская династийная история дома Хань.


[Закрыть], а в 11 лет я начал писать поэмы в жанре „фу“. При дворе меня называли „чудо-ребенок“ (яп. синдо – М.Г.)» Далее Оэ-но Масафуса сообщает, что сановники при дворе с завидным постоянством осыпали комплиментами как его самого, так его произведения. Многие придворные, прочитав шедевры, принадлежащие кисти Оэ-но Масафуса, тот час же отправляли ему письма с поздравлениями, а придворный советник Фудзивара-но Аринобу, после ознакомления с одним из творений Оэ-но Масафуса, начал рыдать от счастья в присутствии других аристократов[28]28
  Кодай сэйдзи сякай сисо (Общественно-политическая мысль древности). Под ред. Ямагиси Токухэй. Токио, 1979, с. 162–163.


[Закрыть].

Характерная черта «Годансё» состоит в том, что в тексте этого произведения не употребляется имя самого Масафуса: повествование, как правило, начинается со слов «некто рассказывал», «говорят», «рассказывают», «один человек рассказывал» и т. д.[29]29
  Еще одна особенность текста «Годансё», которую следует отметить, состоит в том, что на протяжении всего повествования придворные аристократы, учёные мужи и чиновники упоминаются, по преимуществу, поличным именам. Дословный перевод в данном случае только усложнил бы понимание и без того непростого для современного читателя текста «Годансё». По этой причине там, где в тексте источника сказано – «Тадахира», в переводе значится – «Фудзивара-но Тадахира».


[Закрыть] Такое построение повествования, по мнению Кавагути Хисао, авторитетнейшего специалиста по истории японской литературы в древний и средневековый периоды, может быть связано с наследием китайской литературной традиции, а именно с жанром коротких рассказов «сяошо» и авторских сборников «бицзи»[30]30
  Годансё тю («Годансё» с комментариями). Под ред. Кавагути Хисао и Нара Масаити. Токио, 1984, с. 1500.


[Закрыть].

Не менее интересными представляются и размышления современных японских специалистов по истории литературной традиции на Дальнем Востоке о возможных заимствованиях составителями сборников «гэндан» различных компонентов из арсенала такого течения философской и общественной мысли раннесредневекового Китая как «чистые беседы»[31]31
  Подр. о «чистых беседах» см.: Малявин В.В. О понятии «цинтань» // Общество и государство в Китае. 5-я научная конференция. Тезисы и доклады. Ч. 1. М., 1974, с. 89–97; Оти Сигэаки. Сэйги то горон («Чистые суждения» и «деревенские мнения»). // Тоё гакухо. т. 48, № 1, 1965, с. 1–48.


[Закрыть] (кит. цинтань)[32]32
  Ямамото Тэцуо. Котэн камбун-но кисо (Основы классического китайского языка). Токио, 2002 (Особенно раздел, посвященный распространению «камбуна» в хэйанской Японии), с. 124–126.


[Закрыть], хотя логично предположить, что такие заимствования могли осуществляться через тексты произведений «сяошо» и «бицзи».

Приведем несколько характерных примеров из «Годансё».

1. «В стихотворениях Оэ-но Мотитоки видна излишняя свобода чувств. Нет у него ни поводьев, ни плети, дабы сдерживать или подгонять вдохновение. Оттого и словами он пользуется слишком привольно» (свиток 5, № 62).

2. «Оэ-но Мотитоки учился стилю не у авторов древних собраний, а у своих собственных учеников, а потому, хоть и научился основам, не смог преумножить изысканность слога» (свиток 5, № 62).

3. «Сочинения Сугавара-но Митидзанэ подобны поделке, выточенной из панциря черепахи, украшенного разноцветными красками и золотыми украшениями. Их невозможно постичь» (свиток 5, № 16).

4. «Творения Ки-но Хасэо можно сравнить с поделкой, выточенной из кипариса. Она каждому пригодится. Вот к чему и следует стремиться» (свиток 5, № 16).

5. «Сердце Ки-но Тадана наполнено древними собраниями сочинений. У него нет новизны. От каждого слова, от каждой строки веет древними песнями. В стиле его преобладают родные мотивы и тысячелетняя тоска. Однако, когда у пего ничего не получается, ему нечем приковать к себе внимание окружающих» (свиток 5, № 62).

6. «Автору недостает свободы выражения, но помыслы в его строках подобны ветру. Иногда случается, что тема стихотворения известна издавна, но слова льются, не зная преград, как вода в источнике. Достоинства такого творения восполняют все его упущения. В этом и состоит прелесть стихотворений» (свиток 4, № 76).

Несмотря на жанровую близость «Годансё» к образцам китайской литературы «сяошо» и «бицзи», японские литературоведы отмечают в основном японский характер произведения, которое оказало значительное влияние на последующую литературу «сэцува» (собрания коротких рассказов, имеющих дидактическую направленность). Среди таких произведений «сэцува», обычно, называют: «Кодзидан», «Дзюккунсё», «Кокин тёмондзю» и, наконец, «Кондзяку моногатари». Важнейшей же причиной особой популярности жанра «гэндан» видится в том, что к моменту составления «Годансё» (начало XII в.) многие достижения периода правления государей Дайго (897–930) и Мураками (946–967), считавшегося «золотым веком» хэйанской государственности, стали забываться, а потому начинает остро ощущаться потребность в передаче накопленных знаний, коим грозит забвение[33]33
  Нихон-но сэцува (Японская проза «сэцува»). Под ред. Канда Хидэо и Кунисаги Фумимаро. т. 2. Токио, 1973, с. 362.


[Закрыть].

Сам Оэ-но Масафуса не скрывает причины создания «Годансё»: «Скоро мне будет семьдесят лет, и редко нынче встретишь такого долгожителя. Мне неведома печаль из-за скоротечности отведенной жизни. Янь-хуэй[34]34
  Любимый и, согласно конфуцианской традиции, самый способный ученик Конфуция.


[Закрыть] был преисполнен высочайшей добродетели, но ему было отпущено небесами только тридцать лет. Поэтому я совсем не думаю о происходящем в свете. Я лишь сожалею о том, что мне не довелось послужить главой Куродо докоро, и о том, что у меня нет достойных потомков. Если бы у меня был бы такой способный внук, как ты Санэканэ[35]35
  Речь идет о Фудзивара-но Санэканэ (1085–1112) – знатоке изящной словесности, который помогал Оэ-но Масафуса записывать истории из придворной жизни. Известность Фудзивара-но Санэканэ была такова, что даже Фудзивара-но Мунэтада (недруг Оэ-но Масафуса) с восхищением отзывался о Санэканэ: «Этот человек никогда ничего не забывает из того, что читал или слышал. Его таланты совершенно очевидно превосходили его возраст». Тююки (Записи Правого министра). Токио, 1965. Тэнъэй, 2-3-3, 1111 г.


[Закрыть], то мне было бы не о чем волноваться. Но все мои книги и секреты каллиграфии, передававшиеся из поколения в поколение в нашем роду, исчезнут, словно туман. Бесславно будут позабыты тайны „Исторических записок“ и конфуцианского канона. Мне некому передать свои знания»[36]36
  Годансё. Тюгайсё. Фукэго. Под ред. Гото Акио и др. Токио, 1997, с. 211.


[Закрыть].