Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Вербицкий открыл рот, чтобы возразить, но Ловец перебил его:

– Я был в немецком тылу на оккупированных территориях. Я видел, что они делают с мирным населением. Я видел сожженные деревни. Я видел трупы мирных, сожженных заживо, видел повешенных партизан, растерзанных женщин и расстрелянных детей. И я спрашиваю вас: где здесь братство пролетариев, товарищ комиссар? Где здесь классовая солидарность?

– Но, товарищ майор, – возразил Вербицкий, и в его голосе послышалась растерянность, – мы не можем отказываться от интернационализма… Мы строим новое общество, где не будет наций и социальных классов, а будет только единое братство трудящихся всего мира. Это программа нашей партии…

Попаданец перебил. Вспомнив один любопытный документ, когда-то попавшийся ему на глаза в какой-то исторической статье, он спросил:

– Вы что же, не читали декабрьскую директиву Главного Политуправления Красной Армии о том, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» следует убрать из наших военных газет, заменив его лозунгом «Смерть немецким оккупантам!» Так, кажется, там было сформулировано?

– Читал, – кивнул Вербицкий. – Но там имелось и одно важное дополнение. В третьем пункте говорилось, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» по-прежнему актуален, если речь идет о нашей пропаганде для немецких солдат, чтобы они переходили на нашу сторону.

Бойцы зашумели. И Ловец почувствовал, что напряжение достигло предела. Он поднял руку, призывая всех к тишине.

– Товарищи бойцы, – проговорил он спокойно, – не шумите.

Он обвел взглядом сидящих у костра.

– Комиссар Вербицкий говорит о том, что правильно с точки зрения политики партии. Он честно делает свою работу. И я знаю: он искренне верит в то, что говорит. Но, – Ловец сделал паузу, – я не согласен с ним в одном: мы не можем воевать по учебникам, созданным на основе событий Гражданской войны. Мы должны исходить из сложившейся реальности.

Он снова повернулся к костру, глядя на огонь, но продолжал говорить.

– Немцы, которые воюют с нами, уже не те, которые были во времена войны в Испании, где проявлялся тот самый интернационализм. Это – закоренелые фашисты, чьи мозги давно промыла гитлеровская пропаганда. Против нас немцы, которые решили, что они имеют право уничтожать русских, потому что мы, с их точки зрения, неполноценные восточные варвары, которые не имеют права на существование. И объяснять немецким солдатам, что они не правы, мы будем, побеждая их на поле боя. Мы не можем жалеть тех, кто пришел убивать наших людей и забирать наши земли. И если немецкий рабочий решил, что он воюет за идеи Гитлера, то для него мы – не братья. Мы – враги. И мы будем убивать немцев до тех пор, пока не победим их окончательно, вышибив из них все гитлеровские идеи вместе с мозгами.

Вербицкий хотел что-то возразить, но Ловец властно поднял руку и продолжил:

– Потому я призываю видеть разницу между теорией и жизнью. Теория говорит: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». А жизнь учит, что немец идет тебя убивать. И в этот момент для тебя не важно, что он пролетарий, крестьянин или буржуй. Важно только одно – он враг. И если ты будешь думать о том, что он, возможно, просто обманутый немецкий рабочий, то ты не успеешь выстрелить. И тогда он убьет тебя первым. Потому что он уже выбрал свою сторону, когда пошел воевать с нами.

Наступила тишина. В костре трещали дрова. Бойцы смотрели на Ловца, и в их глазах читалась та самая вера в своего командира, которую не могли дать пафосные слова Вербицкого.

– Товарищ комиссар, – продолжил Ловец, – я не говорю, что вы не правы. Я говорю, что ваша правда – для другого времени, для другой войны, для прошлой, для гражданской. А здесь и сейчас, воюя с этим новым врагом, мы должны говорить: «Бей фашиста, убивай безжалостно, или он убьет тебя». На этой войне только так.

Глава 16

Костер горел весело. В одной из землянок лесничества нашли заготовленные с прошлого года дрова и сдобрили пламя керосином, которого обнаружилась полная железная двухсотлитровая бочка. Бойцы не расходились по палаткам и землянкам, а сушили портянки и пили чай. После выступлений комиссара Вербицкого и майора Епифанова разговоры у костра стали громче, смех – искреннее, движения – увереннее. С лиц ушла унылая обреченность, сменившись деловитой сосредоточенностью.

Полина стояла у входа в медпункт и наблюдала за происходящим. К ней подошел Петя Скоморохов, держа в руках кружку с горячим чаем. Бывший детдомовец был молод, но в его глазах виднелась уже та усталая мудрость, которая появляется в глазах у медиков на передовой.

– Странное дело, – сказал он, кивая в сторону костра. – Будто они заново родились. Еще час назад сидели мрачные, как тучи. А теперь – улыбаются, шутят. Даже Белкин, который кашлял, и тот оживился. Вроде уже и не кашляет почти.

Полина усмехнулась:

– Людям нужно знать, для чего мы здесь, на этом болоте. Коля сказал им правду. И они услышали.

– А Вербицкий что? – спросил Скоморохов. – У него явно нервы расстроены, раз нервный тик…

Полина ничего не ответила, лишь грустно взглянула в сторону штабной землянки, куда ушел комиссар после своего не слишком удачного выступления.

* * *

В штабной землянке было тесно и душно. Керосиновая лампа отбрасывала желтый свет на стол, где лежала карта местности. Ловец сидел за столом, а комиссар стоял посреди землянки, сжимая в руках сложенную газету. Его лицо было бледным, щека дергалась сильнее обычного, но в голосе появилась та особенная сталь, которая бывает у людей, когда они идут в решающий бой – даже если этот бой словесный.

– Товарищ майор, – начал Вербицкий подчеркнуто на «вы», и голос его дрожал, но звучал твердо. – Я не согласен с вашими методами. Вы завели нас в это болото. Вы приказали уйти с берега речки Мерзкой, где у нас была база, где мы могли получать подкрепление и снабжение с ближайшей станции Панино. А теперь мы сидим здесь, в трясине, без путей отхода, без возможности получить помощь. И вы говорите, что это – правильная тактика?

Ловец молчал. Он положил руки на карту, и смотрел на комиссара спокойно. Кроме них в помещении никого не было. И это был шанс, чтобы поговорить откровенно. Вербицкий воспринял молчание майора как согласие и продолжил:

– Вы говорите бойцам, что мы воюем не за интернационализм, а за Родину. Это правильно. Но вы не говорите им, что мы зашли в тупик прямо сейчас по вашей милости. Что если немцы атакуют, нам отсюда некуда бежать. Что мы, получается, – приманка, а не заслон. И что мы можем погибнуть все до одного под немецкими бомбами, потому что на этом болоте некуда спрятаться.

– Вы закончили, товарищ комиссар? – спросил Ловец, и голос его был ровным, без тени раздражения.

Вербицкий замолчал, тяжело дыша.

– Тогда я отвечу, – сказал Ловец, поднимаясь. – Вы говорите, что я завел отряд в тупик. Но вы не знаете главного, товарищ комиссар. Вы не знаете, для чего мы здесь.

Он подошел к печке, расшевелил дрова кочергой, потом вернулся к столу и указал пальцем на карту.

– Это – Кривое болото. С запада – линия фронта за болотом и лесом. С севера – дорога к речке Мерзкой и дальше до станции Панино. С юга и с востока – леса, – он провел пальцем по карте. – Но вы не знаете, что у той гати, по которой мы пришли сюда, имеется продолжение, старый тракт, который ведет прямо к линии «Кенигсберг» и уходит за нее мимо немецких позиций.

Вербицкий нахмурился:

– И что?

– А то, что этот тракт можно использовать для неожиданного прохода. Мы сидим здесь, делая вид, что пришли сюда прятаться от немцев. Но, на самом деле, мы сидим здесь для того, чтобы нанести удар в их тыл, когда они этого не ждут.

В землянке наступила тишина. Вербицкий растерянно моргнул, проговорив:

– Я не понимаю, товарищ Епифанов. Мы не можем прорвать фронт. У нас нет ни танков, ни артиллерии, ни достаточного количества личного состава…

– У нас есть диверсионный отряд, – перебил его Ловец. – И есть новое оружие. А еще у нас есть важные сведения. Майор Салов получил от разведчика Совы данные о слабом месте в немецкой обороне. Там, где линия «Кенигсберг» упирается в болото. Немцы считают это направление непроходимым. И они оставили лишь небольшой заслон. На всякий случай. Три пулеметные точки, минометный расчет и около взвода пехоты. Если аккуратно нанесем удар ночью с этого направления, тихо уничтожив этот немецкий заслон, мы сможем прорваться в их тыл. И тогда, ударив по их коммуникациям, по штабам, по складам, наши диверсионные группы обеспечат паралич немецкой обороны на этом участке. И это будет самая большая помощь нашим частям, которые готовят наступление и устремятся в прорыв, как только мы его подготовим. В этом заключается новая операция, разработанная в штабе Жукова.

Вербицкий смотрел на Ловца с изумлением. Его щека перестала дергаться – так он был поражен.

– А почему вы не сказали мне раньше? – спросил он.

– Потому что я не мог, – ответил Ловец. – Операция очень секретная. Знают только я, майор Салов, два-три человека из штаба Жукова и сам генерал. Даже Смирнов узнал об этом только вчера, когда я вернулся и сказал ему. А теперь знаете и вы. И я прошу вас, товарищ комиссар, не ставить под удар нашу засекреченную операцию своими слишком эмоциональными выступлениями перед бойцами. Я попросил вас подбодрить их, а не устраивать политический митинг.

Вербицкий побледнел. Он понял, что его критика была не только бесполезной, но и опасной. Он опустил голову, удерживая рукой задергавшуюся щеку.

– Простите, товарищ майор… Я не знал.

– Теперь знаете, – сказал Ловец. – И держите это в тайне. Если немцы пронюхают о наших планах, мы все погибнем.

Вербицкий кивнул. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент полог землянки откинулся, и внутрь ввалился боец, – запыхавшийся, с перепачканным в грязи лицом. Это был старшина Шаманаев. Следом за ним появился сержант Баягиров. Оба – опытные снайперы и разведчики.

– Товарищ командир и товарищ комиссар! – выпалил Шаманаев. – Немцы близко!

* * *

– Кляйн был со мной два года, – сообщил Фолькнер, когда они двинулись дальше, оставив позади две свежие могилы, выкопанные наскоро и неглубоко во влажной земле, и голос его стал низким и хриплым. – Мне дали этого парня в подчинение, когда он был еще зеленым новобранцем. Я сам учил его всем хитростям боя. Во Франции я тащил его на себе, когда его ранило в бок осколком. В Югославии он спас мне жизнь, когда я попал в засаду. Он был не просто солдат. Он был мне дорог. А здесь его убили, как зайца. Одним ужасным выстрелом в темноте.

Он посмотрел на Зибера, и в его взгляде было что-то, что заставило гауптштурмфюрера на мгновение отвести глаза, словно бы в этой боевой потере имелась и доля его личной вины.

– Я найду того, кто это сделал, – сказал Фолькнер. – Кляйн заслужил достойную смерть, а не то, чтобы его подстрелили в болоте, как зверя на охоте. Я найду и убью этого стрелка. Своими руками.

Зибер молчал. Он понимал эту ярость. Она была ему знакома, – та же самая, что жила в нем самом. Но сейчас он не мог позволить себе лишних эмоций. Он должен был думать, как командир. Думать за всех остальных, кто шел с ним. Думать, чтобы предусмотреть все возможные ловушки и не попасться в них.

– Мы найдем Ловца, – сказал он спокойно. – И убьем. Если он не убьет нас раньше.

Фолькнер резко повернулся к нему:

– Вы не понимаете меня, Зибер. Я видел смерть много раз. Но когда умирает твой друг – это совсем другое. Когда ты знаешь его имя, его голос, его смех, а потом видишь его, разорванного на куски… Это для меня не просто война. Это личное. И я не успокоюсь, пока не увижу, как русский, который это сделал, корчится в агонии.

– Я знаю, что такое личное, – ответил Зибер, и в голосе его зазвенела сталь. – Мой старший брат умер от пули этого же человека. Я тоже хочу мести. Но если мы будем действовать, подчиняясь только слепой ярости, мы погибнем. Мы должны быть хладнокровными. Мы должны просчитать каждый шаг. Иначе мы сами присоединимся к мертвым.

Фолькнер прошептал:

– Эрик Леман. Он тоже был отличный разведчик…

Он не договорил. Просто сжал зубы от еле сдерживаемой ярости.

– Два отличных солдата, – продолжил он потом тихо, почти шепотом, немного справившись с чувствами. – Которых я сам обучал, которые спали рядом со мной, которые делили со мной хлеб в походах. И они даже не успели выстрелить. Они даже не поняли, что произошло. Просто упали в эту грязь и умерли.

– Ловец очень опасен. Я сам недавно потерял целый отряд отличных солдат, когда пытался его преследовать. Отто не даст соврать. Но мы не будем поддаваться эмоциям. Во всяком случае, пока я командую операцией, – сказал Зибер. – Мы здесь не для этого. Мы здесь, чтобы просчитать действия Ловца, чтобы вычислить его и уничтожить. И мы сделаем это.

Фолькнер сжал челюсти, но кивнул. Он понимал: Зибер прав. Ярость не должна управлять ими.

Зибер шел дальше какое-то время молча. Внутри него не было ни планов мести, ни кровавых фантазий. Только одно – пустота. И в этой пустоте перед глазами маячило ухмыляющееся лицо Ловца. Зибер вспоминал его черты и уже не думал, как убьет его. Он просто знал: или он сделает это, или умрет сам. И эта мысль не была ни утешительной, ни страшной. Она стала просто данностью, как тот факт, что завтра снова наступит рассвет, даже если всех их убьют русские.

Он отогнал наваждение усилием воли и посмотрел на Фолькнера, который шел рядом и тоже молчал. Но в его напряженном молчании сквозило что-то, что напоминало Зиберу его самого, когда он стоял над трупом брата. Та же ледяная тишина, то же напряжение, которое не находило выхода и грозило разорвать сердце изнутри.

– Фолькнер, – сказал Зибер тихо. – Не думай о них. Мы уже похоронили их с честью.

– Здесь, нет чести, – сказал Фолькнер, и голос его был по-прежнему хриплым. – В этих местах есть только грязь и смерть.

– Мы сделали для них все, что могли, – ответил Зибер. – И мы поклялись, что отомстим за них. И, если мы сдержим эту клятву, то в этом и будет честь.

Фолькнер повернулся к нему. В его глазах была та же пустота, что и у Зибера.

– Хорошо, – сказал он. – Мы похоронили их. И я больше не стану об этом думать, потому что мы на войне. Но мы отомстим за них, убьем Ловца. И в это моя клятва чести.

Зибер смотрел на Фолькнера, наполненного яростной решимостью мстить, и в его голове крутились мысли:

«Ловец, ты сделал это! Ты убил наших людей. Ты показал, что сильнее. Но это не конец. И когда мы встретимся, я не буду думать о мести. Я буду хладнокровен. И я просто убью тебя. Как ты убил их. Без слов. Без фантазий. Меткой пулей».

Солнце уже поднялось над болотом. Туман начал рассеиваться, открывая вид между деревьев на бесконечную серую топь. Зибер осмотрелся и почему-то подумал о том, что эта заболоченная русская земля под Ржевом примет еще многих. И, возможно, в числе этих мертвецов скоро окажется он сам.

* * *

Ловец резко повернулся:

– Докладывайте по порядку, старшина.

Шаманаев перевел дух и начал:

– Мы с Чодо ходили на разведку к старой вырубке, километрах в двух отсюда. Там свежие немецкие следы – проходили этой ночью человек десять-двенадцать в немецкой обуви, разводили костер, делали привал, потом ушли дальше. Мы проследили за ними, прошли по следам до места у дороги, где они похоронили своих. Там мы нашли две свежие могилы. Потом мы двинулись дальше. Крались осторожно, чтобы нас не заметили. Могли бы и дальше продолжить преследование, но вы приказали в бой не вступать, а вернуться и доложить, если следы немцев найдем.

– Определили, кто такие и с какого направления пробрались? – спросил Ловец.

– Они вышли с той стороны, где есть старая тропа через болото. Не простые солдаты. Диверсанты, – ответил Баягиров. – Обувь у них хорошая, новая, не разбитая. И один из них хромал.

– Вероятно, хромает Зибер после ранения, – сказал Ловец, и в его голосе зазвенел металл. – Значит, он уже близко.

– Еще кое-что, – добавил Шаманаев. – Мы проследили следы дальше от могил, уходящие к линии старых окопов, брошенных с осени. Судя по всему, немцы разбили там лагерь. Но вы запретили лезть на рожон. И мы не полезли, пошли обратно, как только увидели их часовых в маскхалатах. Но они нас не заметили.

Ловец подошел к карте и быстро нанес отметки карандашом.

– Здесь, – он поставил крест в трех километрах от лесничества. – Они на старте. Ждут удобного момента для атаки.

– Тогда надо бить первыми! – сказал Шаманаев. – Собрать группу, выдвинуться к их лагерю, пока они не опомнились.

– Нет, старшина, – твердо ответил Ловец. – Еще не время. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, вы нашли следы только передового отряда. Скорее всего, там есть еще диверсанты, что базируются в старых окопах. Похоже, оттуда они нападали на окрестности станции Панино. Нужно подождать и доразведать в темное время, чтобы это выяснить точно и уже действовать наверняка.

– Ждать? – переспросил Вербицкий. – Но если они нападут…

– Они сразу не нападут, – сказал Ловец. – Они тоже будут выжидать. Они тоже должны сначала понять, сколько нас, какое у нас вооружение и охранение. Зибер – очень осторожный. Он не полезет в атаку нахрапом без разведки. Значит, у нас есть время.

Он посмотрел на разведчиков:

– Вот что, Шаманаев и Баягиров, вы оба идете-ка отдохните, а я прикажу усилить посты наблюдения на подходах. А когда отдохнете, ближе к вечеру отправляйтесь в новый поиск к тем заброшенным окопам. Возможно, я и сам пойду с вами. Потому приказываю поспать.

– Есть, товарищ майор! – ответили разведчики и вышли из землянки.

* * *

Когда сделали небольшой привал, Зибер дал команду радисту передать шифровку Райнеру.

Потом он повернулся к Фолькнеру, спросив:

– Далеко ли еще?

Фолькнер сообщил:

– Уже близко. Там старый дзот, оставшийся с осени, и блиндаж с ним рядом. Мои люди нашли это место еще две недели назад, когда мы только пришли сюда. Дзот стоит отдельно за линией старых окопов. Там сухо, есть крыша и печка, можно развести огонь без риска, что дым заметят, потому что маскировка хорошая под старыми елями.

– Веди, – сказал Зибер.

Они двинулись вперед. Отто по-прежнему хромал позади Зибера. Но в его глазах оставался страх. Он видел тела, разорванные крупнокалиберными пулями. Он видел, что оружие Ловца может убивать в полной темноте. И он знал: если Ловец увидит их первым, они не успеют даже выстрелить.

Они шли молча, и каждый думал о своем. Зибер – о мести. Отто – о страхе. Фолькнер – о своих убитых людях. Гофман и его эсэсовцы – о том, что враг оказался сильнее, чем они думали. Штайнер и его техники – о том, что их уникальный экспериментальный прибор ночного видения, возможно, станет их единственным шансом выжить.

Глава 17

Из блокнота капитана государственной безопасности Игнатьева В. М. 03.05.1942, болото Кривое.

…Майор Епифанов ведет себя странно. Он слишком хорошо знает тактику противника. Он слишком уверен в своих прогнозах. Сегодня утром, когда разведчики Шаманаев и Баягиров доложили о следах немцев у старой вырубки, Епифанов даже не удивился. Он сказал: «Значит, Зибер близко». Как он мог это знать? Откуда такая уверенность, что там будет именно этот немецкий офицер?

Я проверил его личное дело еще раз. Епифанов Николай Семенович. Родители и младшая сестра умерли в блокадном Ленинграде в начале этой зимы. Жены не было. Выходец из семьи ленинградских служащих, мать преподавала литературу и русский язык в средней школе, отец работал бухгалтером в строительном управлении. Родился в январе 1915 года. В 1933 году призван в пограничные войска. Как комсомольский активист и отличник боевой и политической подготовки направлен в Ново-Петергофское военно-политическое училище войск НКВД имени Ворошилова.

Стажировался на границе с Финляндией. После окончания училища служил в центральном аппарате НКВД. До войны – лейтенант пограничной охраны. С началом войны с Германией переведен в контрразведку. Занимался организацией диверсий в тылу у немцев. За боевые заслуги в начале января этого года повышен в звании до капитана, а затем повторно направлен в тыл врага для организации диверсий.

Потом Епифанов отмечен в журналах боевых действий уже в феврале, с того момента, как представился парашютистом возле деревни Иваники. Там он появился внезапно с необычным оружием и экипировкой, которые, согласно документам, были выданы ему для испытаний в полевых условиях по заданию покойного майора ГБ Угрюмова. Закончив испытания и вернув образцы секретного вооружения Угрюмову, Епифанов снова отправился к немцам в тыл под Вязьму. Там он проявил себя как способный командир и организатор, помог десантникам, освободил военнопленных, вывел из окружения 33-ю армию. За этот подвиг награжден орденом Ленина и повышен в звании. До этого сбил немецкий самолет из винтовки, за что награжден орденом Красной Звезды лично генералом Жуковым, который явно покровительствует ему в последнее время. Вроде Епифанов человек заслуженный, но… И вот это самое «но» не дает мне покоя.

Что-то не так с этим Епифановым. Во-первых, он слишком быстро освоился с теми необычными приборами, которые привез покойный Угрюмов. Как будто прекрасно знал, как они работают, хотя не имеет специального технического образования. Более того, как сказал мне Габуния, он даже проводил инструктаж с учеными с Объекта-12, как всем этим пользоваться. Создается впечатление, что Епифанов знает гораздо больше о происхождении этих загадочных вещей, добытых где-то покойным Угрюмовым, чем заявляет в своих показаниях: мол, получил от Угрюмова снаряжение и инструктаж, а больше ничего не знаю.

Во-вторых, Епифанов иногда рассказывает интересные вещи, которые не может знать обычный майор ПО НКВД. Например, уверенно говорит про операцию «Ганновер», которую немцы, якобы, планируют начать через две недели. Откуда он это знает? Насколько я понимаю, наша разведка на этот счет точных данных пока не имеет.

Или взять тот недавний случай, когда он временно замещал Угрюмова в Можайске. Непонятная там получилась история, опять же, вокруг этих образцов, добытых Угрюмовым неизвестно где и как: кража снаряжения с Объекта-12, потом их возвращение обратно с помощью все того же Епифанова и его молодого дальнего родственника Денисова. И это удивительным образом совпадает по времени с действиями немецкой диверсионной группы в том же районе, которой удалось произвести ликвидацию капитана госбезопасности Сергеева.

В этом деле тоже много непонятного. Потому мне поручено продолжать за Епифановым наблюдение. А пока я принял меры предосторожности. Винтовку «И-1» и прибор «ПНН-1» я перенес в свою землянку под охрану. Сказал Епифанову, что секретное оружие нужно беречь, чтобы, в случае внезапной атаки, оно не досталось немцам. Но еще и потому, чтобы Епифанов не мог использовать его без моего ведома. Хотя об этом я ему и не говорю прямо.

Также я сегодня установил связь со своим штабом. Вместе со мной прибыл мой радист, которым является один из техников. Он наладил аппаратуру на новом месте и теперь шлет мои шифровки напрямую в наш особый штаб, минуя другие каналы связи. От меня в штабе ждут подробного отчета. Потому каждое действие Епифанова я подробно записываю, чтобы потом отразить в донесении товарищу Берии.

* * *

Зибер шел следом за Фолькнером. Рядом хромал Отто. За ними – Гофман, Беккер, Циммер, Вебер и Майер. Сзади тащились оба техника с тяжелым ящиком и доктор Штайнер, а замыкали, охраняя их, двое солдат Фолькнера. Все были измотаны после ночного перехода.

Впереди, в ста метрах, виднелись силуэты старых окопов, вырытых еще с осени во время немецкого наступления на Москву, но частично разрушенных в ходе контрнаступления русских, которые пошли дальше на запад, бросив эти немецкие укрепления у себя в тылу, как никому не нужные. Но сейчас они снова пригодились для диверсантов, хотя за зиму стенки окопов кое-где оплыли, а во многих из них стояла вода по колено, их все еще было возможно использовать на сухих участках. Окопы тянулись прямо сквозь лес, теряясь в чаще среди старых елей и молодой еловой поросли. Именно туда Фолькнер и вел их.

– Здесь, – сказал он, останавливаясь у края окопа под большой разлапистой елкой. – Мои люди базировались в этом месте до того, как я выдвинулся встречать вас. Отсюда мы ходили на задания в район станции Панино.

Зибер посмотрел вниз. В этом окопе не было воды, но зато виднелись свежие следы немецких сапог.

– Подай сигнал, – приказал Зибер.

Фолькнер засвистел по-птичьи в свой особый свисток. Через несколько секунд раздался ответный свист. И Фолькнер воскликнул:

– Герр гауптштурмфюрер, мы пришли! Здесь мои люди.

Зибер спрыгнул в окоп следом за Фолькнером. Между блиндажом и дзотом их встречали человек пятнадцать. Все – в маскхалатах, с автоматами и даже с пулеметами. В центре – гауптшарфюрер с тонким лицом и холодным взглядом.

– Гауптшарфюрер Альфред Манн, – представился он, вытягиваясь перед офицерами. – Штурмбанфюрер Райнер передал нам приказ соединиться с вашей группой, герр гауптштурмфюрер.

Зибер кивнул. Райнер усилил его группу своими диверсантами, как и обещал. Теперь у него было не десять человек, а почти полнокровный взвод. Уже не маленькая группа, а целый Trupp (взвод).

– Какие у вас потери? – спросил Зибер.

– Четверо убитых, трое раненых, – ответил Манн. – Они погибли при отходе от железной дороги, когда нас преследовали русские. Но в ночи нам удалось оторваться. Все раненые пока на ногах, но двоим из них срочно требуется медпомощь. А нашего санитара как раз убили…

Зибер поморщился, процедив сквозь зубы:

– Плохо.

Но тут за Манна вступился Фолькнер:

– Главное, что русские пока не обнаружили нашу базу. А здесь у нас есть все необходимое: оружие, боеприпасы, продукты, рация. Солдаты Альфреда две недели действовали в районе станции Панино. Они уничтожили несколько колонн, подорвали два эшелона. Русские их боятся.

Зибер посмотрел на гауптшарфюрера. Альфред был профессионалом – это читалось в каждом его движении, в скупых и отточенных жестах без всякой суеты. Но в его глазах Зибер увидел то, что он знал слишком хорошо: усталость. Эти люди две недели жили на болоте в тылу неприятеля, спали в мокрой земле, ели из консервных банок. Они были на пределе.

– Хорошо, – сказал Зибер. – Теперь мы действуем вместе. Вы знаете местность?

– Как свои пять пальцев, – Альфред усмехнулся. – Мы воюем в этих местах с осени. Уже изучили каждую тропу и каждую кочку.

Зибер кивнул, потом проговорил:

– Тогда мы задержимся тут у вас ненадолго. Нам нужно отдохнуть, подкрепиться и подготовиться до темноты.

Когда они вошли в просторный блиндаж, Зибер сразу понял: эти люди подготовились основательно. Блиндаж был приведен в порядок после зимы и тщательно укреплен бревнами, в углу потрескивали дрова в походной печке, на нарах лежали просушенные одеяла. В другом углу аккуратно стояли ящики с боеприпасами, на столе виднелись консервы, хлеб и даже плитки шоколада.

Зибер сел на нары. Отто тут же принес ему кружку горячего кофе. Фолькнер присел рядом.

– Что будем делать? Какой план? – спросил он тихо.

Зибер посмотрел на его усталое лицо и дал указания:

– Сначала – отдых. Потом – разведка. Мы должны точно знать, сколько людей у Ловца. Какое у них вооружение и система огня. И только потом подготовим удар. Я еще на привале передал Райнеру шифровкой координаты того старого лесничества, где засел Ловец. Попросил авиационную поддержку. Надеюсь, что до вечера их хорошо проутюжат на болоте орлы Геринга. Тогда и нам будет меньше работы.

* * *

К полудню солнце поднялось над лесом, и туман окончательно рассеялся. Ловец стоял у входа в штабную землянку и смотрел на небо. Оно было ясным. Лишь на западе из-за леса торчала узкая облачная полоса. Если ветер подует оттуда, то можно надеяться, что небо затянет облаками. Но пока ясная погода не предвещала ничего хорошего, потому что вражеская авиация могла обнаружить их в любой момент.

Первые «Юнкерсы» появились над болотом через сорок минут. Ловец услышал их раньше, чем увидел – низкий гул моторов, который нарастал, как приближение грозы.

– Воздух! Всем в укрытия! – крикнул он.

Бойцы побежали к землянкам, как к заранее подготовленным укрытиям. Других на этом клочке земли просто не имелось. Но за утро они все-таки успели выкопать щели в земле и распределить роли на случай воздушной атаки. И Панасюк вместе со своими бойцами уже нес дежурство возле пулеметов, поставленных на треноги. А Полина с Валей подготовили медпункт в землянке к приему раненых.

Ловец смотрел в небо через бинокль. Черные точки, которые быстро приближались, шли прямо на них. И их силуэты с «лаптями» было трудно спутать с другими самолетами. На них шли пикировщики. Три «Юнкерса». За ними – еще три. И еще. И еще. Двенадцать. Целая эскадрилья.

– Пулеметы! Заградительный огонь! – заорал он.

И отовсюду застрекотало. Панасюк и его пулеметчики уже были готовы. И они среагировали по команде, посылая в небо трассеры навстречу вражеским самолетам, не давая им приближаться и точно пикировать. Потому первые бомбы упали в ста метрах от базы. Но от взрывов земля сразу же содрогнулась. А в воздухе завыли сирены немецких самолетов. Второй взрыв. Третий. Четвертый. Бомбы начали рвать на части воздух взрывными волнами и россыпями осколков, высоко поднимая комья грязи и фонтаны болотной воды.

Ловец упал на землю, прикрыв голову руками. Рядом Афганец прижался в небольшой канавке, которую только и успели выкопать усталые бойцы. А взрывы приближались. Земля болотного островка ходила ходуном. Воздух стал плотным от пыли, дыма, запаха гари.

– Бей по ним! – кричал старшина Панасюк своим пулеметчикам.

Пулеметные очереди вспарывали небо. Но «Юнкерсы» были слишком высоко. Они не рисковали подлетать близко к зенитным пулеметам, а сбрасывали свой смертоносный груз с приличной высоты, не попадая точно, но и не рискуя быть подстреленными.

Новый взрыв прогремел совсем рядом. Земля подбросила Ловца. Он упал, ударился головой о доски ближайшего сарая. В ушах зазвенело, но он тут же вскочил и, пригнувшись, укрылся в вырытой за утро щели.

Афганец выл рядом в канаве от бессилия. Он поднял голову. Мир вокруг был в дыму, в пыли, в огне. Деревья горели. Палатки рвало взрывными волнами. Крики, стоны, рев самолетных сирен, пулеметные очереди и взрывы, которые не кончались: все смешалось перед глазами пса.

* * *

– Полина! – крикнул Ловец, увидев, как она бежит среди разрывов бомб на помощь к раненым.

Но его голос потонул в очередном взрыве. А Полина бежала через лагерь, пригнувшись. Она быстро, как могла, тащила на волокуше из плащ-палатки раненого бойца. Рядом бежала Валя, помогая ей и прижимая к груди сумку с медикаментами. Вокруг все еще рвались бомбы. Земля ходила ходуном.