Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

«Эмка» затормозила у входа в медпункт. Из палатки выбежала Полина. Она была без телогрейки и без пилотки, с распущенными волосами, которые отросли ниже плеч и развевались по ветру. Она как раз расплела косу… Но ее лицо, измученное и бледное, озарилось улыбкой, когда она увидела Николая. Ловец вылез из машины, и прежде, чем успел сказать хоть слово, Поля бросилась к нему и обняла так крепко, что он почувствовал, как дрожит ее тело.

– Ты вернулся, – прошептала она. – Я так боялась за тебя… Какое счастье, что ты живой!

– Я здесь. Все в порядке, – ответил он, прижимая ее к себе и целуя.

Афганец выпрыгнул из «Эмки» следом за хозяином, подбежал к Полине и ткнулся носом в ее руку, виляя хвостом. Она отстранилась от Николая, опустилась на колени, обняла пса, и Ловец увидел, как по ее щекам текут слезы.

– Ты тоже вернулся! – сказала она псу, гладя его по голове. – Молодец, хороший мальчик.

Ловец смотрел на девушку и чувствовал, как внутри поднимается тепло. Полина стала его новой опорой, его бухтой спокойствия в этом ужасном воюющем мире 1942 года, его якорем в безумном мировом шторме этой войны. Но в его груди пульсировала еще одна душевная боль. Клавдия. Что с ней? Он должен был увидеть и ее. Он должен был убедиться, что и она жива. Пусть даже они теперь не вместе…

– Поля, – сказал он, и голос его прозвучал хрипло, – я вскоре должен снова уехать. Сделаю необходимые распоряжения по отряду и поеду на несколько дней. Мне нужно проведать кое-кого из бойцов, продолжающих лечение в госпитале Юхнова. Нельзя бросать своих…

Полина перестала гладить собаку и подняла на Николая глаза. В них было удивление, смешанное с болью. Она знала, почему он собирается в Юхнов. Она всегда знала, что по-настоящему он любит не ее, а эту самую Клаву, которая там…

– К ней? Так сразу? – спросила она, и в ее голосе послышалась горечь.

– Да, – ответил он, не в силах лгать. – Я должен увидеть Клавдию. Я должен знать, что с ней все в порядке.

Полина медленно поднялась, вытерла слезы и посмотрела на него с той особенной стойкостью, которую он так в ней ценил.

– Хорошо, – сказала она. – Поезжай. Я понимаю.

Ловец хотел сказать ей что-то еще, объяснить, что это ничего не меняет между ними, что он вернется, что они все обсудят потом вместе. Но слова застряли в горле. Вместо этого он посмотрел на Афганца и сказал:

– Оставлю его с тобой. Так будет лучше. Он устал, ему нужно отдохнуть.

– А ты? – спросила она. – Ты тоже устал. Может, останешься хотя бы на пару дней?

– Не могу, – ответил он. – Я должен провести совещания, раздать указания, а на рассвете поеду.

Полина кивнула, поманила за собой Афганца и пошла к своей палатке.

* * *

Объект-12 недалеко от Можайска. Секретная лаборатория.

Сергей Ильин, назначенный старшим научным сотрудником, стоял у верстака и смотрел на то, что они с коллегами создали за последние дни. Перед ним лежал прибор ночного видения. Громоздкий, тяжелый, неуклюжий, он больше напоминал киносъемочную камеру, чем компактный ночной бинокль из тех самых «Образцов Угрюмова», как теперь в честь покойного майора госбезопасности были официально наименованы все те вещи, которые он откуда-то получил при жизни, но происхождение которых оставалось загадочным.

Новый прибор, сделанный учеными из шарашки, мало напоминал тот уникальный миниатюрный аппарат в корпусе совершенного дизайна, функции которого они пытались повторить. Корпус нового изделия был грубо скреплен болтами, линзы – выточены из оптического стекла вручную, электроника – собрана из радиоламп, больших зеленых и красных резисторов, бумажных конденсаторов, дросселей и трансформаторов с особыми обмотками. Но Григорович уверял, что прибор заработал.

– Я закончил подсоединение блока питания, – раздался голос Григоровича, который стоял у соседнего стола, копаясь в проводах с паяльником в руке. – Можно испытывать. Гасите свет.

Ильин подошел к стене и выключил рубильник. Помещение без окон погрузилось во мрак. Но Григорович щелкнул тумблером, и прибор загудел, засветился тусклым зеленоватым свечением, и Григорович на мгновение замер, глядя на экран, представляющий собой миниатюрный кинескоп, на котором проявились очертания противоположной стены лаборатории, возле которой ближе к углу стоял младший научный сотрудник Илья Журбин.

– Работает, – прошептал Сергей Ильин. – Черт возьми, прибор работает!

Ильин видел изображение в зеленоватых тонах, пусть пока и не такое яркое и четкое, как у оригинального прибора, но все же достаточное для того, чтобы различать силуэты в темноте.

– Невероятно, – сказал он. – Мы в нашей лаборатории создали прибор ночного видения, который работает!

Илья Журбин, стоявший в углу, подошел к ним и тоже заглянул в окуляр. Его лицо озарилось улыбкой. И он проговорил:

– Мы сделали это!

– Теперь нужно закончить винтовку, – сказал Ильин. – Я тоже времени даром не терял. Почти закончил. Осталось только немного доработать механизм по оригинальному образцу. К сожалению, таких сплавов у нас нет, потому получится тяжелее. Но не намного. Зато калибр впечатляющий: 12,7 мм, под патрон от ДШК. Я подобрал особую пороховую смесь и выточил пули для снайперской стрельбы вручную из бронзы. Будут и другие: бронебойные. По моим расчетам, мощность позволит пробивать бортовую броню немецких танков не хуже противотанкового ружья, но со снайперской точностью.

Ильин чувствовал, как внутри него разливается гордость. Они прошли долгий путь. Еще недавно они сидели в тюрьме, куда их запрятал капитан госбезопасности Сергеев, а теперь они снова трудились в хорошо оснащенной лаборатории, создавая приборы, которые могли изменить ход войны. Но, в то же время, в груди у Ильина шевелилась тревога. Он понимал, что все эти приборы, взятые за образцы, происхождение которых оставалось неизвестным, таили внутри себя еще многие тайны уникальных технологий. Угрюмов где-то добыл их незадолго до своей смерти. Но вот где? На этот вопрос по-прежнему не было ответа.

Хотя ученые из шарашки склонялись к тому, что вещи эти из другого времени, и потому они не могли их скопировать полностью. Технологии, используемые в них, казались слишком сложными для понимания. Но, Ильин и его коллеги были готовы разгадывать все эти научно-технические загадки постепенно, одну за другой, потому что отгадки представляли собой ключи к чему-то большему, к настоящим рывкам в науке. И не беда, что пока параметры этих приборов выходят за пределы понимания и не поддаются полному воссозданию. Терпение и труд откроют новые горизонты и здесь. Во всяком случае, Ильин на это надеялся и был готов работать ради этого. И новые изделия, создаваемые на основе Образцов Угрюмова, становились тому подтверждением.

Григорович выключил прибор тумблером, потом включил свет в помещении, вздохнул и сказал:

– Теперь нам нужен тот человек, кто сможет испытать все это в реальных боевых условиях, кто понимает, как использовать эти приборы.

– Вы говорите о майоре Епифанове, коллега? – спросил Журбин из своего угла. – Кроме него, пожалуй, других кандидатов не просматривается.

Ильин кивнул и проговорил задумчиво:

– Я тоже подумал именно о нем. Епифанов уже работал с оригинальными изделиями. Он знает, как их использовать. Только он сможет оценить наши разработки по-настоящему. Ведь это же он инструктировал нас, как обращаться с Образцами Угрюмова.

В этот момент дверь лаборатории открылась, и на пороге появился Теймураз Габуния. Именно этот человек Берии после смерти Сергеева являлся начальником над шарашкой с кодовым названием Объект-12. Он был в штатском костюме, но его настороженно-внимательные глаза, привыкшие к смертям и к работе с секретными материалами, выдавали в нем сотрудника органов государственной безопасности. Он подошел ближе и посмотрел на прибор, лежащий на столе.

– Итак, – сказал он, – вы позвали меня, чтобы продемонстрировать продвижение в работе. Так продемонстрируйте!

Ильин выпрямился, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Габуния был не просто начальником. Он был тем, кто заставлял их работать на износ, не давая отдыха. Он был из тех немногих, не только знал о наличии артефактов Угрюмова, но и понимал их истинную ценность. Габуния имел инженерное образование, работал еще вместе с Владимиром Бекаури в ОСТЕХБЮРО. И он требовал копирования образцов любой ценой. Причем, требовал от имени Берии, которому непосредственно подчинялся, и который его и прислал на Объект-12, чтобы взять исследования уникальных образцов под свой контроль.

– Да, товарищ Габуния, – ответил Ильин. – Мы создали прибор ночного видения на основе одного из Образцов. И он работает. Мы также почти закончили сборку крупнокалиберной снайперской винтовки, которая совмещает в себе функции не только стрелкового оружия, но и противотанкового ружья. Осталось лишь завершить финальную обработку. И мы готовы к испытаниям.

– Тогда приступайте, – приказал Габуния.

Ученые снова выключили свет в лаборатории, продемонстрировав работу нового прибора ночного видения начальнику.

После испытания прибора, Габуния подошел к столу, взял в руки аппарат, поднял его достаточно тяжелый десятикилограммовый корпус и повертел его перед глазами. На лице у Теймураза появилось что-то похожее на удовлетворение.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Но мне нужно больше. Мне нужно, чтобы вы создали еще несколько таких же приборов, но поменьше размерами и с питанием от батарей, как переносные радиостанции. Чтобы можно было их использовать красноармейцам. И работу над этой вашей танкобойной винтовкой ускорьте. И… – он замолчал, глядя на Ильина, – я хочу, чтобы вы нашли способ разобраться и с остальным, что откопал Угрюмов. Есть мнение, что ваша теория может быть верной. И все эти вещи перемещены сюда из иного времени.

Ильин вздрогнул. Он знал, о чем говорит Габуния. Те самые даты маркировки на деталях. И вся эта сверхминиатюрная электроника, слишком сложная и необычная. Они пытались изучить ее схемотехнику, но пока лишь смогли понять, что используются полупроводники очень маленьких размеров…

– Мы пытаемся, – сказал он Теймуразу. – Но эти устройства работают по принципам, которые мы только еще стараемся понять. Нужны другие технологии и другие научные знания, которых у нас пока не имеется.

Габуния усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее. Он подошел к Ильину вплотную, и его взгляд стал тяжелым.

– Угрюмов был умным человеком. Он знал, что делает, – сказал Габуния. – Он получил эти устройства каким-то образом. И я хочу знать, каким именно способом он мог перетащить все эти вещи сюда из будущего.

Ильин молчал, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он понимал, что Габуния не отступит. И он также понимал, что попытка разобраться в том, откуда Угрюмов получил все эти свои образцы, может быть опасной. Но Ильин знал, что у него нет выбора.

– Я попробую работать и в этом направлении, – сказал он наконец. – Но, чтобы разобраться, потребуется время. И доступ к материалам.

Габуния кивнул, явно довольный ответом.

– Время пока есть, – сказал он. – Но не слишком много. Нам необходимо опередить немцев в гонке технологий, чтобы победить их. Если ты не справишься, я найду кого-то другого.

Он развернулся и направился к выходу. Но уже в дверях остановился, обернулся и добавил:

– И еще. Я хочу, чтобы вы подготовили эти образцы к полевым испытаниям. Я найду того, кто сможет их испытать в боевых условиях, кто не боится смерти и умеет хорошо стрелять.

Ильин замер. Он понял, что Габуния уже решил, кого он выберет. И, с большой вероятностью, этим человеком снова будет Епифанов. Доверить такое секретное снаряжение кому-то другому просто нельзя…

* * *

На следующий день Зибер и Отто прибыли под Зубцов, в расположение оперативной группы на линии «Кенигсберг». Место для штаба было хорошо укреплено: умело сработанные опытными саперами дзоты, бетонные доты, траншеи полного профиля, колючая проволока и минные поля. В воздухе чувствовалась та особенная напряженность, которая бывает на передовой, где каждый день может стать последним. Хотя линия фронта и проходила сейчас не здесь, а километров на пятнадцать восточнее, эта запасная линия укреплений, подготовленная на случай прорыва русских, выглядела очень внушительно.

Прибыв на место, Зибер и Отто предъявили документы на посту, и их проводили в штабной бункер. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, кофе и табаком. За столом под электрической лампочкой, питаемой от генератора, сидел человек лет тридцати в форме штурмбанфюрера СС. Он был худым брюнетом с бледным лицом и проницательными серыми глазами. Его взгляд был тяжелым, колючим, как у человека, привыкшего оценивать людей с первого взгляда.

– Гауптштурмфюрер Зибер, – произнес Райнер после обмена обычными приветствиями, и голос его звучал холодно. – Я наслышан о вас и о вашем рапорте с просьбой приступить к служебным обязанностям немедленно, не дожидаясь полного выздоровления после ранения. На это не каждый способен. И это ревностное отношение к службе делает вам честь. Генерал Вальтер Модель в личной беседе рассказал мне о ваших успехах… И о ваших неудачах…

Зибер почувствовал, как внутри него поднимается раздражение, но он подавил эмоции. Он выпрямился и ответил немногословно:

– Я готов выполнить любое задание.

Райнер усмехнулся, и в его прищуренных глазах сквозила ирония.

– Это хорошо, что вы готовы, – сказал он. – Надеюсь, вы все-таки сосредоточитесь на успехах на этот раз.

– Я постараюсь, – сказал Зибер.

Райнер посмотрел на него уже без всякой иронии и произнес серьезным начальственным тоном:

– Вам потребуются все ваши способности. Потому что задание будет сложным. Мы получили информацию, что база отряда русских диверсантов находится в районе станции Панино. Но точных координат у нас нет. Вы будете работать с моей разведгруппой, чтобы их выявить. Кроме того, мы должны нарушать коммуникации русских на этом участке. Наши артиллерия и авиация будут готовы к ударам по разведанным координатам, но им нужны точные цели. И вы добудете эти координаты.

Зибер молчал. Внутри него кипела ярость. Райнер говорил с ним так пренебрежительно, будто он давно служил у этого штурмбанфюрера на побегушках, а не был назначен самим Вальтером Моделем командиром особой группы. Но Зибер снова сдержал эмоции, понимая, что сейчас не время для конфликтов. Сначала нужно все выяснить, уточнить обстановку, а уже потом думать о том, как обойти этого выскочку.

– Я готов, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Райнер кивнул, явно довольный его сдержанностью. Он открыл папку, лежащую перед ним, и начал объяснять детали операции. Зибер слушал, стараясь запомнить каждое слово. Но в его голове уже зрел план. Он знал, что Райнер будет мешать ему. Он знал, что этот человек не упустит возможности поставить его в неловкое положение. Но он также знал, что Ловец ждет его. Что где-то там, в лесах и болотах этот русский диверсант готовится к новой операции. И Зибер был полон решимости найти его и уничтожить.

Когда совещание с новым куратором закончилось, Зибер вышел из бункера и вдохнул свежий воздух. Отто ждал его у входа. Хромой снайпер посмотрел на командира с тревогой.

– Ну что? – спросил он.

Зибер усмехнулся.

– Нас ждет веселая работа, Отто, – сказал он. – Этот Райнер попытается вертеть нами. Но я не буду плясать под его дудку. Мы найдем Ловца и убьем его. Но у нас будет свой собственный план.

Отто кивнул, и в его глазах мелькнула решимость мстителя.

– Я готов, герр гауптштурмфюрер, – сказал он.

Глава 5

Весенняя распутица превратила многие дороги в непролазную грязь. «Эмка» Ловца несколько раз буксовала, но выбиралась, а потом все-таки окончательно застряла, сев на брюхо возле Можайска. Ему пришлось добираться дальше попутным военным транспортом, а это было непросто даже с удостоверением майора НКВД. Потому дорога заняла целый день.

Закатное небо над Юхновым отливало багровым. А тучи, затянувшие половину горизонта, выглядели низкими и давящими. Юхнов удивил Ловца тишиной. Фронт откатился отсюда за это время на десятки километров западнее. И канонада больше сюда не доносилась. Город был сильно разрушен, дома лежали в руинах, и только кое-где теплились огоньки в окнах немногих уцелевших зданий. Тифозный госпиталь, в котором лечилась Клавдия, располагался в бывшей школе на окраине: двухэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами, заколоченными досками.

Ловец подошел ко входу, и сердце его заколотилось нервно, а предчувствия одолевали плохие. Карантин сняли совсем недавно. Эпидемия пошла на спад. Но значило ли это, что Клавдия выздоровела? Ловец вошел внутрь, и запахи карболки, йода и чего-то еще больничного сразу ударили в нос. В коридорах было пусто, слышались только приглушенные разговоры и тихие стоны раненых и больных, доносившиеся из палат.

Дежурная медсестра сидела за столом у входа. Пожилая женщина с усталым лицом, она подняла на посетителя глаза, и в них было что-то такое, от чего у Ловца похолодело внутри. Похоже, она видела слишком много смертей.

– Вы к кому, товарищ майор? – спросила она.

Ловец ответил. Медсестра отвела взгляд, и он понял все раньше, чем она произнесла слова.

– Вы не знаете? – тихо спросила она. – Клавдия умерла. Три дня назад. Скончалась от тифа, осложненного пневмонией.

Ловец стоял, не в силах пошевелиться. Слова медсестры повисли в воздухе, как осколки стекла, врезаясь в его душу. Клавдия умерла! Три дня назад! А он был где-то в лесу, сражался с немцами, воевал, убивал, выживал, когда она умирала здесь, одна, без него.

– Где она? – спросил он, и голос его прозвучал чужим, хриплым. – Где ее могила?

Медсестра покачала головой. В ее глазах мелькнула жалость.

– У нас был карантин, его только вчера отменили, – сказала она. – Тела тех, кто умирал от тифа, сразу кремировали. Так требовали санитарные нормы. Мы не могли рисковать распространением инфекции. Ее прах похоронили в братской могиле.

Ловец закрыл глаза. Все внутри него рухнуло. Он опоздал. Он не смог попрощаться. Он так и не успел сказать ей, как много она значила для него. Он не успел сказать, что любит ее. Она ушла, и он не смог быть рядом.

– Спасибо, – сказал он, развернулся и вышел на улицу.

Наступившая темнота встретила его холодным и сырым ветром. Попаданец стоял у входа в госпиталь, глядя на звезды, которые мерцали где-то высоко, недосягаемые, равнодушные. И он думал о Клавдии. Вспоминал о том, как они встретились, как целовались в траншее на переднем крае под огнем. О том, как она смотрела на него, улыбаясь, в те редкие мгновения, когда война отпускала их. О том, как она говорила: «Ничего, Коля, мы выживем. Мы победим. И тогда все будет хорошо». Он помнил ее руки, ее голос, ее глаза. И теперь ее не стало.

* * *

Теймураз Габуния сидел в своем кабинете и курил трубку. Дым поднимался к потолку тонкой струйкой, и в этом дыму было что-то успокаивающее. Он старался подражать Сталину, даже усы отпустил такие же, как у генсека. Но, Габуния никогда не был партийным функционером. Он получил инженерное образование и считался хорошим специалистом в электротехнике, за что его и уважал сам Берия, вместе с которым он учился еще в Сухуми, а потом работал в Баку.

Это знакомство и спасло Теймураза от ареста по делу ОСТЕХБЮРО, которое разогнали, обвинив его начальника Бекаури в шпионаже. Начальника ОСТЕХБЮРО расстреляли в 1938 году, но Габуния остался в стороне, потому что за него похлопотал Берия. А делали они с Бекаури интересные вещи. Габуния участвовал в разработке приборов управления для радиоуправляемых бомб, радиоуправляемого танка Т-26, самодвижущейся автоматической мины и прочих перспективных технических новинок для армии и флота.

На столе перед Теймуразом лежал рапорт от лейтенанта госбезопасности Суркова из штаба Цанавы, который требовал перепроверить ученых из шарашки на благонадежность, обнаружив после гибели капитана госбезопасности Сергеева, папки с личными делами, дополненные Сергеевым новыми материалами, которым он не успел дать ход до своей кончины. Сергеева подорвали вместе с автомобилем немецкие диверсанты, проникшие в Можайск. И этот Сурков до сих пор вел расследование, предполагая, что кто-то из ученых, работающих на Объекте-12, мог быть как-то связан с немецкой разведкой.

Габуния прочитал рапорт дважды. Потом посмотрел на часы. Сурков должен был явиться для личной беседы с минуты на минуту. Ждать долго не пришлось. Дверь открылась, и в кабинет вошел молодой лейтенант ГБ. Он был бледен, но старался держаться уверенно, сразу перешел к делу:

– Товарищ Габуния, вы прочитали мой рапорт? Я полагаю, что нам есть, о чем поговорить.

– Да, товарищ лейтенант, – Габуния не встал. Он продолжал сидеть и смотреть на Суркова. – Садись.

Лейтенант присел на край стула, словно готовясь в любой момент вскочить и побежать куда-то.

– Я прочитал твой рапорт, – сказал Габуния спокойно. – Ты хочешь еще раз проверить моих ученых на благонадежность.

– Так точно, товарищ начальник объекта. Есть указания сверху…

– Какие указания? – перебил его Габуния. – От кого?

Лейтенант замялся и пробормотал:

– От моего непосредственного руководства… От товарища Цанавы.

– Твое руководство, – Габуния говорил медленно, с легким кавказским акцентом, – не имеет права давать указания по Объекту-12. Этот объект теперь подчиняется напрямую товарищу Берии. И только ему. Понятно?

Лейтенант кивнул, и его лицо стало еще бледнее.

– Хорошо, – продолжил Габуния. – А теперь скажи мне, товарищ лейтенант, зачем тебе понадобилось перепроверять этих ученых? Они что, сделали что-то не так?

Сурков ответил неуверенно:

– Нет, товарищ Габуния. Но. У нас есть информация, что один из них, Ильин, имел связи с троцкистами задолго до ареста. Причем, с теми из троцкистов, которые были потом осуждены, как немецкие шпионы. И это всплыло. Покойный Сергеев нашел материалы, но не успел дать делу ход. Возможно, Ильин причастен к утечке информации с вашего объекта, и ему следует вынести более суровый приговор.

Габуния усмехнулся. Он встал, обошел стол и подошел к лейтенанту. Тот напрягся и вскочил со стула, словно ожидая подвоха. Но Габуния просто положил руку ему на плечо.

– Товарищ Сурков, – сказал он тихо, – Ильин был арестован в тридцать седьмом году по делу троцкистов. За это время он разработал четыре важных оружейных патента, которые сейчас успешно используются в Красной Армии. А теперь под его руководством создан прибор, который позволяет видеть в темноте. Параллельно Ильин заканчивает работу над особой винтовкой, которая сможет не только очень точно стрелять, но и пробивать немецкие танки. И ты хочешь перепроверить этого талантливого человека?

Лейтенант молчал.

– Знаешь, что я тебе скажу, – продолжил Габуния. – Эти ученые – не враги. Они оступились, сделали ошибку. За это они уже отбывают наказание. Но их таланты нельзя закапывать в землю. Потому что они – наше будущее. Они – то, что поможет нам победить. И если ты посмеешь их тронуть, я лично позвоню товарищу Берии и расскажу, как ты мешаешь работе над перспективным и очень важным оружием. Понятно?

Сурков кивнул, и в его глазах застыл страх. Упоминание Берии подействовало. И лейтенант пробормотал:

– Понятно, товарищ начальник объекта.

Габуния кивнул.

– Хорошо. А теперь иди. И больше не суй нос туда, куда тебя не просят.

Лейтенант развернулся и выбежал из кабинета. Габуния посмотрел ему вслед и усмехнулся. Потом вернулся к столу, сел и снова закурил свою трубку.

Он знал, что это не последний выпад со стороны людей Цанавы. Было понятно, что начальник лейтенанта Суркова хочет поставить Объект-12 под свой контроль. Только это ему не удастся, потому что все важные технические новинки и инженерные разработки держал под контролем лично Берия. И Габуния должен был защищать ученых именно по его приказу. Берия понимал, что ученые двигают прогресс, а без прогресса в науке и технологиях войну не выиграть.

Теймураз достал из ящика стола папки с личными делами. В них были биографии ученых, их работы и их обвинения. Он просмотрел бумаги еще раз, убедился в чем-то и убрал папки обратно. Потом он встал и пошел в лабораторию. Там работали Ильин, Григорович и Журбин. А вскоре, как уже знал Габуния, появятся и другие специалисты, которых переведут на Объект-12 из других мест, где они отбывают наказания.

В лаборатории дела шли своим чередом. Ученые выглядели уставшими, изможденными, бледными, но они работали. И, когда Габуния вошел, они подняли головы.

– Гражданин начальник, – Ильин встал из-за стола, на котором были разложены листы с формулами и расчетами. – Мы как раз заканчивали…

– Сиди, – перебил его Габуния. – Я не для того пришел, чтобы мешать. Я пришел посмотреть, как вы работаете.

Он обошел лабораторию, посмотрел на приборы, на станки, на чертежи, на образцы. Он не был ученым, но он был инженером, и он понимал, что видит. Эти люди создавали будущее. А он собирался создать им приемлемые условия для эффективной деятельности.

– Как продвигается работа над винтовкой? – спросил он, остановившись у стенда.

Ильин ответил:

– Почти закончили. Осталось немного доработать механизм и провести испытания.

Габуния повертел в руках опытный экземпляр необычного оружия, почувствовал его тяжесть, сравнил с оригиналом и сказал:

– Хорошо. Вы утяжелили конструкцию, но не критично. Когда будете готовы к испытаниям, сообщите мне. Я найду человека, который сможет их провести в реальных условиях.

Ильин проговорил:

– Мы думаем о майоре Епифанове…

Габуния кивнул, соглашаясь, и подтвердил:

– Да. Пожалуй, Епифанов – лучший выбор испытателя. Он уже работал с исходными образцами. Он знает, как их использовать. Значит, быстро освоит и ваши поделки. Я поговорю с ним.

Он посмотрел на специалистов, – на их уставшие лица, на их руки, покрытые чернилами и маслом, – и он почувствовал гордость. Не за себя. За них. За светлые умы этих людей, которые даже в самые тяжелые времена, находясь под арестом, могли создавать такие вещи, пусть даже и методом обратного инжиниринга.

– Работайте, – сказал он. – И помните: от вашей работы зависит судьба страны.

Он вышел из лаборатории и пошел обратно в свой кабинет. По дороге он в коридоре внезапно снова встретил лейтенанта Суркова, который, оказывается, не ушел, а хотел все-таки еще раз допросить ученых, раз уж приехал на объект. Прохаживаясь недалеко от входа в лабораторию, он выжидал подходящего момента, когда Габуния уйдет. Но Габуния остановил его, посмотрел в глаза и сказал:

– Если тебе нужно поговорить с учеными, говори со мной. Я их начальник. И я решаю, с кем они будут разговаривать. А с кем – не будут. С тобой им разговаривать нет причин. Потому прошу покинуть объект.

Он показал рукой на дверь, ведущую к выходу. Лейтенант потупил взор, снова побледнел, но ушел, не стал спорить. Габуния проводил его взглядом, усмехнулся и вернулся в свой кабинет. Он знал, что его не любят ни люди Цанавы, ни он сам. Но Теймуразу было все равно, пока за его спиной имелся влиятельный покровитель Лаврентий Берия, который поставит Цанаву на место, если потребуется. Во всяком случае, Габуния на это надеялся.

* * *

Генрих Райнер на этот раз работал не в бункере, а в своем кабинете в центре маленького городка Зубцова, находившегося в месте впадения реки Вазузы в Волгу. Генрих читал досье на Зибера. Его тонкие пальцы с идеально чистыми ногтями листали страницы. А на его лице не было никаких эмоций. Только холодный и расчетливый взгляд крупных серых глаз. «Гауптштурмфюрер Франц Зибер. Участник Польской кампании. Ранен под Варшавой. Участник Французской кампании. Переведен в СС в начале прошлого года. Активно участвовал в подавлении партизанского движения в Югославии. Награжден Железным крестом. Направлен на Восточный фронт в январе», – еще раз перечитал Райнер. Потом подумал: «Его старший брат погиб в бою с русскими диверсантами в феврале где-то в лесах под Вязьмой. Предположительно, его застрелил тот самый снайпер с позывным Ловец. Значит, у Зибера есть железные личные мотивы. Кровная месть. Он хочет отомстить за брата. Но, в последнее время, этого Франца преследуют неудачи».

Райнер закрыл папку и откинулся на спинку стула. В его голове уже выстраивался план. Этот Зибер – типичный продукт вермахта. Профессионал, но без прочного фундамента идеологии. Он переведен в СС, потому что был нужен специалист определенного рода, вроде него. Но он больше солдат, чем убежденный национал-социалист. В нем нет идеологического стержня личных убеждений. И это делает его слабым.

Генрих встал и подошел к окну. Снаружи перед зданием находился военный лагерь. С середины апреля основная часть дивизии СС «Das Reich» отправлялась в Германию для пополнения. Но батальон специального назначения, подчиняющийся Райнеру, пока оставался на месте. И его солдаты маршировали на плацу. Ровные ряды, четкие движения, идеальная дисциплина. И Райнеру казалось, что это были не просто войска. Это была армия новой расы, состоящая из чистокровных арийцев, которые должны были построить Тысячелетний рейх.

Дверь открылась, и вошел адъютант.

– Герр штурмбанфюрер, гауптштурмфюрер Зибер прибыл.

– Пригласи его, – приказал Райнер.

Зибер вошел через минуту. Он был в форме, как положено, но с левой рукой все еще на марлевой перевязи. Выглядел он усталым, но собранным. Его приветствие казалось безупречным. Райнер оценил это. Только сильный волевой человек держится так прямо, несмотря на ранение. Это показалось Генриху хорошим знаком.

– Гауптштурмфюрер Зибер, как вы себя чувствуете? – произнес Райнер. – Надеюсь, что вы уже устроились на новом месте? Как вам тот блиндаж? Там не холодно? Печку, кажется, недавно поставили новую.

– В блиндаже вполне сносно, герр штурмбанфюрер, – ответил Зибер ровно. – И чувствую я себя значительно лучше. Готов к любому заданию.

В последней фразе было слишком много бравады и слишком мало понимания. Райнер внутри себя усмехнулся, но внешне не показал ни тени эмоций, когда проговорил:

– Такое боевое задание, как у вас, не просто выполнить, гауптштурмфюрер. Его нужно понять. Русские диверсанты – это не просто солдаты. Это враги арийской расы. Они не только умелые бойцы. Они еще и заряжены большевистской идеологией. Они мешают нам построить новый мировой порядок. И мы должны уничтожать их не просто как военных противников. Мы должны уничтожить идейную основу. Вот почему мы обязательно должны расстреливать всех красных комиссаров на месте.

Зибер посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на скепсис. Но он промолчал.

– На этот раз вам не потребуется набирать людей в свой отряд. Вы будете работать с моей разведгруппой, – продолжил Райнер. – Они опытные, воюют в этих краях с осени. За это время они отлично изучили местность и тактику русских. Но им нужен толковый руководитель непосредственно на месте. И эту привилегию я отдаю вам. Но помните: во время проведения операций вы подчиняетесь мне.