Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Из дневника старшего санинструктора Отряда Особого Назначения штаба Западного фронта Полины Алексеевны Макаровой.

Окрестности станции Панино. 26.04.1942

На рассвете я должна была эвакуировать раненых, поступивших в наш полевой медпункт из-за перегруженности медсанбатов 246-й стрелковой дивизии, в расположении которой находилась наша полевая база. Полуторка, выделенная нам для перевозки, стояла у лесной опушки, готовая к выезду. Бойцы грузили носилки, и я проверяла, все ли готово. На небе только начинало светать, но мы знали: времени мало. Утро обещало ясную погоду. И немцы могли начать авианалет в любую минуту. Потому нужно было успеть преодолеть опасный участок до госпиталя, пока дороги еще были безопасными.

– Поля, мы готовы, – сказала Валя Терехина, подойдя ко мне. Ее лицо было усталым, но в глазах – привычная решимость. – Десять раненых. Тяжелых – четверо. Остальные – средней тяжести. Поехали?

Я кивнула. Мы забрались в кузов, где уже лежали раненые, укрытые плащ-палатками от утреннего холода. Полуторка надрывно заворчала мотором и, подпрыгивая на ухабах, поехала по разбитой лесной дороге. Накануне прошел дождь. И колеса месили грязь. Но мы не застряли и вскоре выехали на основную шоссейную дорогу. То, что я там увидела, заставило мое сердце сжаться. Дорога была запружена обозами и войсками. Колонны солдат, телеги с лошадьми, грузовики, тащившие по грязи пушки: все это двигалось в одну сторону. На запад. В сторону фронта, в сторону Ржева. Наступление продолжалось.

Я смотрела на лица солдат, проходящих в маршевых колоннах мимо нашей машины. Они были молодыми, еще не измученными фронтовыми буднями, но уже утомленными долгим маршем, с бледными лицами, но веселыми глазами. Они шли бодро. А навстречу им брели те части, которые отводили с фронта. Те шли совсем с другим настроением, и лица их показались мне скорбными. Они видели смерть каждый день. И от каждой роты возвращались не больше половины. Кто-то тащил на себе какие-то мешки. Наверное, трофеи, или же личное имущество погибших товарищей. Кто-то просто шел налегке только с винтовкой. Но во взглядах у многих было столько тоски, что я невольно отворачивалась.

– Наши опять наступают, – тихо сказала Валя, сидевшая рядом со мной. – На смену разбитым батальонам идут пополнения. Но их снова положат в лобовых атаках на немецкие пулеметы…

Я молчала. Я знала, что это правда. Но произнести это вслух было слишком больно. Мы не жалели своих людей. Командиры клали красноармейцев тысячами на этой проклятой немецкой оборонительной линии «К». Ее штурмовали с января, сражались за деревни месяцами. Но продвижения почти не происходило. Немцы сделали из этих опорных пунктов настоящие крепости. И красноармейцы каждый раз откатывались назад, снова и снова оставляя землю на нейтральной полосе, устланную трупами боевых товарищей. И это деморализовало бойцов, подрывало их веру в победу, было хуже любого ранения.

Вдруг с неба донесся знакомый неприятный звук. То был нарастающий гул моторов. Я подняла голову и увидела, как из-за легких облачков, подсвеченных рассветными лучами, выскакивают зловещие темные силуэты. То были «Юнкерсы». Немецкие пикировщики. И они начали атаку.

– Воздух! – закричали со всех сторон. – Ложись!

Я рухнула на дно кузова, прикрывая собой раненых. Завыла сирена. Где-то рядом прошла пулеметная очередь, и прогремел первый взрыв. Земля содрогнулась, и я видела боковым зрением, как высоко в воздух взметнулись комья земли, обломки деревьев и части человеческих тел. Раздались крики, а потом последовал еще один взрыв. И еще. Сирены выли, а бомбы падали одна за другой, превращая дорогу в подобие ада.

Я слышала, как кто-то из раненых молится. Как кто-то ругается матом. Как кто-то кричит от боли и страха. Но я не могла помочь, не могла успокоить, даже не могла поднять голову. Я только прижималась к раненым, чувствуя, как страшная вибрация от взрывных волн проходит сквозь мое тело.

Когда самолеты улетели, наступила тишина. Удивительная звенящая тишина, нарушаемая только криками и стонами раненых, и треском огня, охватившего некоторые машины. Я подняла голову и огляделась. Дорога была изуродована. Воронки зияли повсюду, несколько грузовиков горели, искалеченные лошади бились в агонии, переворачивая повозки. Люди лежали на земле – кто-то мертвый, кто-то еще живой, но уже неспособный подняться по причине множественных ранений.

– Поля! – крикнула Валя. – Ты жива?

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Проверь раненых. Мы должны помочь им прежде, чем ехать дальше.

И мы помогали, перевязывали, кого возможно, а еще несколько самых тяжелых погрузили к себе в полуторку, которая каким-то чудом осталась на ходу. Набив в кузов раненых до предела, мы с Валей втиснулись в кабину рядом с шофером и снова поехали, объезжая горящие остовы машин и воронки. Но через полчаса атака повторилась. Снова раздался гул моторов и вой сирен немецких «лаптежников». И снова с неба ударили очереди, а потом прозвучали взрывы. Снова вокруг была смерть. Я потеряла счет времени. Я потеряла счет всему. Но мы снова не пострадали. Проскочили. Перед нами лежала долгая дорога, кажущаяся бесконечной, разбитая, усеянная трупами и сгоревшей техникой. Но деваться нам было некуда: нас гнала вперед необходимость двигаться дальше, чтобы поскорее довезти раненых до госпиталя.

Ближе к вечеру мы добрались до тылового лазарета. Там сразу передали раненых немолодому фельдшеру, и я почувствовала, как внутри меня отпускает напряжение. Хотя бы кого-то мы все-таки спасли! В лазарете нас накормили горячей гречневой кашей с тушенкой, и я даже улыбнулась, когда фельдшер пошутил, что мы, девушки-медики, самые храбрые и стойкие из всего женского пола. Я улыбнулась, но улыбка была вымученной. Я думала о тех, кого мы оставили на дороге навсегда. О тех, кто не дожил.

* * *

Уже в темноте мы выехали обратно. Дорога выглядела пустынной. Луна вышла на безоблачное небо. И лунный свет, подсвечивая туман, стелющийся над болотом, начинавшимся от дороги, создавал вокруг призрачную картину. Но теперь на дороге никого не было. Ни машин, ни маршевых колонн, ни патрулей. Только пустота, сгоревшая техника и воронки.

И вдруг водитель, не очень молодой, но все еще рядовой, резко остановился возле очередного сгоревшего грузовика, застывшего на обочине.

– Дальше не поеду! – сказал он, и в его голосе послышался страх. – Наших патрулей не видно. А вдруг немцы прорвались? Вдруг их диверсионная группа расстреляет нашу машину? Нам на инструктаже говорили, что есть такая опасность. Давайте подождем попутную воинскую колонну и поедем с ней вместе.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась злость. Мы столько выдержали, пережили сегодня страшную бомбежку, и теперь он боится возвращаться? На вид сильный мужчина, а боится, что мы пропадем в темноте? Но я понимала: он просто человек. Он просто устал на войне. Как и все мы.

– Вы, Полина, старшая по званию. И я предупредил вас о возможных последствиях, – сказал он мне, и в его голосе слышалась боязнь. – Если что, отвечать будете вы.

Я сжала кулаки, а потом приказала:

– Доставай оружие. Автомат под сиденьем. Проверь его и будь готов стрелять по моей команде.

Сама я проверила свой пистолет, тот самый трофейный «Вальтер», из которого отстреливалась зимой в лесу. Валя достала небольшой «Браунинг». Тоже трофейный. И мы двинулись дальше. Через несколько часов добрались до поселка Панино. Станция горела. Пламя поднималось к небу из горящих цистерн на путях, и в его свете были видны силуэты красноармейцев, снующих между вагонов.

Не заезжая на станцию, мы проехали дальше к мосту через речку. Но там нас остановили саперы.

– Стой! – крикнул один из них, когда мы приблизились. – Мост разбомбили. Сейчас мы чиним. Дело не быстрое. Езжай в обход.

– По какой же дороге нам ехать? – спросила я.

– Сама решай, – ответил он. – Немцы сегодня прорвали фронт и просочились диверсионными группами. За реку соваться не советую.

Я стояла у разрушенного моста, глядя назад на горящую станцию, и не знала, что делать. У меня не было карты. Не было связи. Только усталость и желание побыстрее вернуться на базу отряда.

И вдруг я услышала знакомый голос.

– Товарищ старший санинструктор!

Я обернулась. Ко мне бежал санинструктор из дивизионного санбата. Совсем молодой паренек Саша Хазин. Он был весь увешан мешками, перекинутыми через плечи на ремнях, а в руках тащил сумки, и его лицо было перепачкано сажей от пожара.

– Хазин? – спросила я, не веря своим глазам. – Ты как здесь оказался?

– Артналет на станцию был, – сказал он. – Машина загорелась, водителя убило осколками. Вот я имущество и спасал, какое смог, с собой сумки потащил, которые уцелели. А вы как здесь?

– Раненых в тыловой госпиталь отвозили, теперь на базу отряда возвращаемся, – сказала я. – Так что грузись со своими сумками. В кузове пусто.

– Спасибо, товарищ Макарова! – радостно выпалил паренек.

Но, прежде, чем залезть в кузов грузовика, Хазин с удивлением оглядел меня с головы до ног.

– А вы знаете, что начальство очень за вас беспокоилось, Полина Алексеевна? – сказал он, снимая поклажу и складывая в машину. – Кто-то пустил слух, что к дороге прорвались диверсионные группы немцев. Вот и волновались все. И комиссар Вербицкий, и лейтенант Еремеев, и старшина Панасюк, и даже дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын. Все очень переживали, чтобы вы этим диверсантам не попались. Но, слава Богу, с вами все хорошо. Наверное, это ангел-хранитель вас спас.

Я усмехнулась. Если бы командиры знали, сколько раз мы рисковали жизнью за этот день! Сколько раз смотрели смерти в лицо. Сколько раз думали, что это конец. Но мы уцелели, остались живы и вернулись в Панино.

– Хазин, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, – ты же комсомолец. А говоришь, как несознательный религиозный элемент.

Я строго смотрела на его совсем еще мальчишеское лицо, освещенное отблесками далеких пожаров. А он опустил глаза и пробормотал:

– Ой, Полина Алексеевна, за сегодняшний день я столько страшного увидел! Столько смертей! А вы целы-невредимы. Как же это объяснить, если не чудом?

Я не знала, что ответить. Может быть, нам просто везло. Может быть, нас охранял тот самый ангел-хранитель, о котором он говорил. А может быть, мы просто не имели права умереть. Не сейчас. Не тогда, когда столько больных и раненых людей зависело от нас.

Мы поехали в объезд. Хазин сказал, что знает дорогу. Он кричал из кузова водителю, куда поворачивать. Он знал, куда ехать. И это придавало мне сил после трудного дня.

* * *

Наконец мы добрались до нашей базы в лесу. Когда машина остановилась, я услышала знакомый голос:

– Стой! Кого там посреди ночи несет?

Это был старшина Панасюк. Он стоял у въезда вместе с бойцами из караула, которые держали в руках автоматы. В тусклом свете фар, притушенных светомаскировкой, я сразу узнала его по мощной богатырской фигуре, которая возвышалась над остальными. Потом рассмотрела и лицо нашего главного пулеметчика, – суровое, с тяжелым подбородком, словно бы высеченное из камня. Но, когда Панасюк узнал меня, на его лице сразу появилась улыбка.

– Полина? – переспросил он. – Ты ли это?

– Да! Добралась, как видишь, до своих, – сказала я, открыв дверцу машины и расталкивая Валю, которая заснула по дороге у меня на плече.

Он подбежал ко мне и обнял, сжав так крепко, что я чуть не задохнулась.

– Мы-то уже тебя сегодня всем отрядом помянули! – сказал он. – Думали, что вас немцы убили или в плен взяли! Диверсанты на дороге замечены.

Я улыбнулась, но внутри у меня была лишь усталость.

– Нет, – сказала я. – Немцев не встречали. Только самолеты немецкие нас бомбили. И я рада, что наконец-то добралась. Дорога и без того очень выматывает.

Потом я сидела у костра возле нашего полевого палаточного лазарета. Вокруг меня были мои боевые товарищи – пережившие бомбежку на станции, помогавшие целый день устранять последствия вражеского авианалета, уставшие, но не сломленные. Мы делились хлебом, пили горячий чай и вспоминали тех, кого потеряли. Тех, кто сегодня погиб под осколками бомб.

– Война – это не только смерть, – сказал комиссар Вербицкий, глядя на огонь. – Это еще и надежда. Надежда на то, что мы выживем, а враг будет разбит и повержен. Что мы победим.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит о чем-то очень важном. О том, что держит нас на плаву. О том, что заставляет жить дальше во всем этом продолжающемся кошмаре, несмотря ни на что.

– Да, – сказала я. – Надежда. И вера в то, что мы не зря все это делаем. Что жертвы не напрасны.

Мы замолчали, глядя на звезды, которые начинали загораться на темном небе. Война продолжалась. Но мы были живы. И это было главное.

Похоже, первомай мы в отряде по-прежнему встретим в палатках. Но это почти никого не расстраивало. После того, как немецкий авианаводчик на своей «раме» постоянно кружил в небе над станцией, а потом в ясную погоду обязательно прилетали бомбить «Юнкерсы», превращая вагоны и цистерны на путях в решето, охваченное огнем, мы поняли: лучше спать в палатках на еловых ветках в густом лесу, чем проснуться с осколками в спине в теплом станционном бараке. Даже лесной шалаш в этих прифронтовых краях надежнее любых станционных построек. Шалаш или палатка под деревьями не привлекают внимание. Их невозможно заметить с воздуха. Они просто есть – сырые, холодные, но вполне безопасные. Мы нарочно устроили свою базу в чаще леса, подальше от открытых мест.

Когда я ушла к себе в палатку спать, где-то вдалеке снова заухали пушки, но я привыкла к ночному грохоту. Я закрыла глаза и подумала о Ловце. О Коле. О том, что он, возможно, тоже где-то там, в темноте, смотрит на звезды и думает о нас. И я знала: он вернется. Он обязательно вернется. А я ждала его здесь, оставаясь живой. И даже невредимой вопреки всем опасностям.

* * *

Дорога до базы заняла больше времени, чем рассчитывал Ловец. Разбитые весенней распутицей грунтовки, сожженные деревни, колонны войск – все это замедляло движение, заставляло петлять, объезжая воронки и обгоревшие остовы машин. Но он торопил шофера, заставляя гнать машину вперед, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Смесь усталости, тревоги и той особенной пустоты, которая появляется после долгого рейда, когда адреналин уходит, а на его место приходит осознание всего, что ты видел и пережил совсем недавно, едва не погибнув.

Рядом с Ловцом на заднем сиденье «Эмки» лежал Афганец. Пес дремал, положив голову на лапы, но его уши то и дело поднимались, ловя звуки от встречных машин, доносившиеся сквозь гул автомобильного мотора. Пес тоже устал. Они оба устали. Но они возвращались домой. К себе в отряд.

Машина въехала на опушку, когда солнце уже клонилось к закату. Ловец увидел палатки, шалаши, землянки, фигуры людей, снующих между ними, и почувствовал, как внутри словно расслабляется какая-то пружина. Здесь, среди своих, среди тех, кто прошел с ним через ад войны, он мог позволить себе быть проще и человечнее. Хотя бы на какое-то время.

Глава 3

Не пролечившись в госпитале и трех дней, Франц Зибер снова получил вызов к генералу. Он сидел на жестком стуле в приемной, положив забинтованную левую руку на перевязь. Рана в плече еще болела, но уже не так сильно, как в первые дни. Боль стала привычной. Он почти сроднился с ней. Она напоминала ему о том, что он жив, что он еще может сражаться, что история его жизни пока не закончена.

Следом за ним, прихрамывая, приковылял, опираясь на костыль, Отто Эйнингер. Зибер приказал ему сопровождать себя повсюду. Этот человек теперь стал его личным денщиком, Trommelstütze, «держателем барабана». Это понятие восходило к средневековой рыцарской традиции, когда каждый уважающий себя рыцарь имел оруженосца или слугу. Или много оруженосцев и слуг, количество которых зависело только от достатка этого рыцаря. В вермахте тоже имелись солдаты, освобождавшие офицера во время службы от бытовых забот. Они ухаживали за формой, готовили пищу, таскали чемоданы и выполняли массу других мелких поручений своего начальника.

Обычно, наличие подобного денщика было привилегией лишь старших офицеров, но Зибер решил использовать в этом качестве Отто. Ведь Эйнингер теперь полностью зависел от него и считал себя обязанным гауптштурмфюреру. Поэтому он не роптал. Его лицо было бледным, осунувшимся, на голове все еще белела повязка, как и на ноге, но в глазах горела та же решимость, что и у командира. Они оба знали: скоро им предстоит новое задание. И они оба понимали, что это может быть их последним шансом что-то исправить в своей военной карьере.

Дверь кабинета открылась, и адъютант вышел, кивнув Зиберу и сказав сухо:

– Гауптштурмфюрер, генерал готов вас принять.

Зибер поднялся, выпрямился, стараясь не морщиться от боли, и вошел в кабинет, поприветствовав генерала, как полагается. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой, расстеленной перед ним. Его лицо было сосредоточенным, в правом глазу поблескивал монокль, но, когда он поднял глаза на вошедшего, в них мелькнула тень улыбки.

– Присаживайтесь, – бросил он коротко.

Голос генерала звучал спокойно, но в его глазах не было сочувствия к раненому, который еще не выздоровел, как уже снова подлежал безжалостному использованию в интересах военной машины Германии. Зибер сел напротив, ожидая приказа. Модель некоторое время молчал, глядя на карту через монокль, а затем поднял взгляд на гауптштурмфюрера.

– У меня есть для вас новое задание, – сказал он. – Важное и срочное. Наша разведка получила информацию, что в районе железнодорожной станции Панино развернута база советского особого диверсионного отряда. Возможно, что там базируется тот самый отряд, который вы уже знаете. Отряд Ловца.

Зибер почувствовал, как внутри него поднимается горячая волна ярости. Неужели там этот самый Ловец? Он схватился пальцами здоровой руки за больную и начал ее нервно разминать. Модель заметил его волнение. Он слегка усмехнулся, снял монокль и повертел в руке. Но в его взгляде Зибер прочитал не насмешку, а понимание.

– Да, я знаю, что это для вас личное дело, – продолжил генерал. – Именно поэтому я хочу, чтобы вы возглавили эту новую операцию. Вы будете совершать диверсии на железной дороге, корректировать авиационные и артиллерийские удары по советским позициям в районе станции Панино. Ваша задача – парализовать коммуникации русских, сорвать снабжение, создать хаос. И если вам заодно удастся уничтожить Ловца или хотя бы нанести серьезный урон его отряду, то, возможно, я сочту это успехом, который перечеркнет все ваши прошлые неудачи.

Зибер кивнул. Внутри него разгорался тот яростный огонь, который всегда появлялся, когда он думал о Ловце. Огонь мести. Огонь одержимости. И с этим огнем внутри он был готов идти до конца.

– Я сделаю это, герр генерал, – сказал он, и голос его звучал твердо. – Я не подведу вас.

Модель кивнул, но в его взгляде появилось что-то новое. Что-то, что заставило Зибера насторожиться. Генерал отвел глаза и некоторое время молчал, словно взвешивая слова, которые собирался произнести.

– Есть еще одно новое обстоятельство, – сказал он наконец. – Вам придется работать на передовой и в тылу противника в тесном сотрудничестве с офицером из дивизии «Das Reich». Штурмбанфюрер Генрих Райнер будет вашим куратором. Он отвечает за полевую разведку и организацию диверсий в прифронтовой полосе в тылу у русских. Он хорошо знает ту местность, его люди уже действуют в том районе. Вы будете подчиняться ему оперативно, хотя я оставляю за вами право на самостоятельные решения в рамках вашей миссии.

Зибер замер. Имя Генриха Райнера было ему знакомо. О нем ходила молва как о человеке жестком, своевольном, не прощающим ошибок. Райнер был из тех успешных молодых офицеров, которые привыкли все делать по-своему и не терпели чужого мнения. Зибер слышал, что Райнер уже не раз отправлял подчиненных в штрафные части за малейшие провинности и даже расстреливал некоторых. И теперь ему предстояло работать с этим человеком. Но, перечить Вальтеру Моделю он не решался. Приказы не обсуждаются. Особенно приказы таких военачальников, как Модель, который уже завоевал себе репутацию гения обороны.

– Я понимаю, герр генерал, – сказал Зибер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я готов к сотрудничеству.

Модель внимательно посмотрел на него. Он видел, что Зибер не в восторге от такого поворота, но предпочел не комментировать это.

– Райнер уже проинформирован о вашем скором прибытии, – сказал он. – Он будет ждать вас послезавтра в штабе оперативной группы линии «Кенигсберг». Вы получите все необходимые инструкции на месте. Надеюсь, за сутки вы еще немного подлечитесь. А потом долечитесь за те дни, когда будете подбирать себе новую группу.

Зибер кивнул, встал и щелкнул каблуками.

– Яволь, герр генерал.

Он повернулся и вышел из кабинета, оставляя Моделя одного с картами и планами новой операции. В приемной его ждал Отто. Снайпер поднялся, опираясь на костыль, когда командир вышел, и на его лице читался немой вопрос.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Отто, когда они вышли на улицу. – Что вам сказал генерал?

Зибер остановился и посмотрел на серое небо, затянутое облаками. Внутри него боролись два чувства: холодная решимость и тревога. Он знал, что должен выполнить задание. Но он также знал, что работать с Райнером будет нелегко. Тем более, когда он сам далеко не в лучшей физической форме после ранения.

– Мы едем на линию «Кенигсберг», – сказал он коротко. – Новое задание. Диверсии, корректировка огня, поиск и уничтожение базы Ловца. Но есть одна проблема. Нам придется работать с одним типом из дивизии «Das Reich». Штурмбанфюрер Генрих Райнер известен скверным характером.

Отто побледнел. Его глаза расширились, и он переспросил:

– Тот самый Райнер? Который отправил на расстрел целый взвод, заподозрив в дезертирстве?

– Тот самый, – ответил Зибер. – Но нам с тобой нужна эта новая работа. Мы должны выполнить задание генерала любой ценой.

Отто кивнул, но в его глазах читался страх. Он уже слышал о Райнере достаточно, чтобы знать: этот человек не прощает ошибок.

* * *

Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 28.04.1942

С самого утра работа была нелегкой: раненых переносили из грузовиков на руках, койки ставили в брезентовых шатрах, где сырость просачивалась сквозь стены, но мы не забывали поддерживать огонь в походных печурках, и внутри становилось сносно.

– Поля, ты как? – спросила Валя, когда мы закончили перетаскивать последний ящик с перевязочным материалом, разгружая грузовик с медикаментами, присланный нам комендантом станции, поскольку склады немецкие бомбы разрушили, и складировать медицинское имущество там стало некуда. Валя стояла у входа, вытирая пот со лба. Ее лицо, обрамленное черными волосами, отросшими до плеч за последнее время, было усталым, но карие глаза смотрели с той привычной решимостью, которая появляется у людей, привыкших к войне.

В последнее время я сдружилась с этой девушкой. Ведь и она тоже была москвичкой. И тоже добровольно ушла на фронт. Только не из мединститута, как я, а из медучилища. И она, в отличие от меня, не бросала учебу, а окончила ее. С осени прошлого года воевала на передовой, вытаскивала раненых под огнем. Не робкая девушка. Немного, правда, прихрамывает после ранения на Варшавском шоссе, когда немцы напали на нашу колонну. Но это уже почти незаметно. Нам с Валей есть, что вспомнить. И мы друг друга хорошо понимаем.

Я попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла кривой, а Валя поняла: я держусь из последних сил.

– Устала, конечно, – сказала я. – Но ничего. Мы справимся.

Мы справились. Мы всегда справлялись. С того самого дня, как я попала в этот отряд, с того самого дня, как Ловец вытащил меня из немецкого лагеря для военнопленных, я научилась справляться. Научилась даже раньше не плакать на передовой, когда рядом умирают люди. Научилась перевязывать раны, даже когда руки сводит от холода, и они дрожат. Научилась смотреть в глаза смерти и не отворачиваться.

Валя подошла ближе и взяла меня за локоть.

– Ты молодец, Поля, – сказала она тихо. – Я знаю, как тебе тяжело. Но ты держишься. Ты – сильная.

Я покачала головой. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя пустой, как эта станция Панино после немецких бомбежек, выжженная, обугленная, порушенная, но все еще действующая. Как земля, которая хранила в себе уже миллионы осколков, но продолжала рождать траву.

– Я просто делаю то, что должна, – ответила я. – Мы все делаем.

Мы замолчали. Где-то в лесу слышались голоса. Это красноармейцы из артиллерийского дивизиона, который разместили неподалеку, на берегу лесной речки, тоже обустраивались на новых позициях. Кто-то ругался, кто-то смеялся, и эти звуки доносил до нас ветер. Война продолжалась. И даже приближающийся весенний праздник не мог остановить ее.

* * *

День тянулся медленно. Мы ждали, что немцы снова начнут бомбежку или артобстрел. Ждали, что привезут новых раненых.

– Слышала, к празднику обещали усиленное питание, – сказала Валя, когда мы в обед сидели у входа в землянку и ели гороховый суп, сваренный из концентрата, глядя на серое небо, которое начинало проясняться. – Говорят, американскую тушенку привезут. И водку.

Я усмехнулась.

– Водка всегда пригодится, – сказала я. – Хотя бы для обработки ран. Цистерна с медицинским спиртом, который нам должны были выделить, на путях сгорела после бомбежки. А тушенка хороша. Я помню ее вкус. Еще в том ледяном лесу под Вязьмой мне дали пару банок десантники. Она была зимой как спасение.

Валя кивнула. Она тоже помнила. Она тоже прошла через ледяной ад замерзшего леса во вражеском тылу. Мы обе прошли. И мы обе знали цену даже такой маленькой радости, как банка тушенки или глоток водки, который согревает изнутри и напоминает, что ты еще жива.

Валя заметила:

– Снабжение сейчас уже получше, чем зимой. Но все равно тяжело. Подвозят сюда с перебоями. Дороги разбиты, машины вязнут в грязи. Вот и получается, что бойцы не сытые, иммунитет у всех пониженный, витаминов не хватает, и каждый второй чем-то болен.

Я помолчала. Лишь кивнула. Вспомнила, как мы хоронили бойцов, умерших от тифа и истощения. Как они лежали на нарах бледные, с запавшими глазами, и не могли встать. Как мы пытались их кормить, но они отказывались от еды, потому что организм уже не принимал пищу. Как они умирали тихо, почти без звука, и мы не могли им помочь.

– Зима была очень тяжелой и затянулась, – сказала я. – Но теперь уже настоящая весна. Будет теплее. И, может быть, станет полегче.

Валя посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах было то же, что и у меня – усталость и надежда, смешанные в единый коктейль, который мы пили каждый день, каждый час, каждую минуту.

– Ты думаешь, станет легче на фронте? – спросила она.

Я не знала, но очень на это надеялась.

– Должно стать, – сказала я. – Пора уже нам начать побеждать.

* * *

Ближе к вечеру приехали подводы с ранеными. Телеги, запряженные тощими лошадками, медленно двигались по разбитой дороге, и мы сразу поняли: сегодня не до отдыха. Еще много работы нас ждет вечером. Санитары засуетились, помогая раненым выбраться из повозок, и мы с Валей принялись за осмотр.

Среди раненых был и тот самый сержант, которого я запомнила по лечению в нашем лазарете. Как только нам начали сюда раненых присылать, так он тогда пришел один из первых, раненый в левую руку. А теперь он же сидел на телеге и берег правую ногу, перевязанную несвежим бинтом. Он смотрел в небо, где над лесом кружил немецкий разведчик.

– Эта чертова «рама» всю дорогу над нами висела, – ругался он, когда я подошла перевязывать его рану. – Как только мы выезжали из леса на открытое место, немецкая авиаразведка сразу появлялась. Будто ждала нас специально.

Я подняла голову и посмотрела на самолет. Он кружил низко над краем леса, почти касаясь верхушек сосен, и я почувствовала, как внутри меня поднимается чувство тревоги. Неужели немцы знали, где мы? Может, они выслеживали тот самый артдивизион, который недавно разместили по соседству с базой нашего отряда, но от этого было не легче. Получалось, что теперь враги отслеживали все наши перемещения. Как назло, стояла хорошая ясная погода. И немцы ждали момента, чтобы нанести удар.

– Придется уходить глубже в лес, – сказала я. – Это место уже небезопасно.

Сержант усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

– Знаешь, сестричка, – сказал он, – мы воевали под Ржевом всю эту зиму. Видели такое в Мончаловском лесу, что вам и не снилось. И я тебе скажу: если эта «рама» увидит нас, она передаст координаты немецкой артиллерии. И через двадцать минут тут будет кровавое месиво. Они, фашистские гады, бьют точно.

Я закончила перевязывать его рану и помогла дойти до койки в одной из палаток нашего лесного лазарета. Он тяжело оперся на мое плечо, и я почувствовала, как его тело дрожит, – от боли, от усталости, от весеннего холодного ветра, который пронизывал до костей.

– Мы справимся, – сказала я ему. – Мы уже справлялись и не с таким.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Ты смелая девушка, – сказал он. – Таких, как ты, мало. Нам нужны такие на передовой.

Я ничего не ответила. Я просто помогла ему дойти и уложила на койку, накрыв плащ-палаткой.

* * *

Всю вторую половину дня мы занимались обычной работой: лечили раненых, хоронили умерших, ждали чего-то. Я не знала, чего именно я жду. Может быть, вестей от Коли? Может быть, какого-то знака. Может быть, чуда? И оно случилось!

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, я услышала звук мотора. Ехала легковая машина. Она приближалась, и я выскочила из нашей большой палатки с печкой, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я побежала к дороге, не думая о том, что даже не накинула телогрейку, что на мне только гимнастерка, юбка и сапоги, а вокруг снова стало холодно. Я просто бежала на звук. Я чувствовала, что это приехал Коля. И я не ошиблась! Когда машина остановилась, я увидела его. Он вышел из автомобиля, одетый в шинель, и я заметила, как он осунулся еще больше, как под глазами залегли глубокие тени. Но он был жив. И он был здесь!