Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Сюда! – крикнула Полина, указывая на землянку. – В убежище!

Они вбежали внутрь. Внутри было темно, пахло сыростью и землей. На нарах уже лежали раненые, которые приползли в медпункт сами, оставляя кровавые следы.

– Закрывай дверь! – крикнула Полина Вале.

Валя захлопнула дверь, задвинула засов. Но все было бесполезно. В этот момент очередная бомба упала где-то близко. От взрыва земля сильно содрогнулась, и дверь вышибло, а землянка вся затряслась, и с потолка посыпалась земля.

Полина упала на колени, прикрывая раненых своим телом. Валя сделала то же самое. Взрыв. Еще один. Чуть дальше. Потом еще. И наконец-то – тишина.

Полина подняла голову. Прислушалась. Сирены пикировщиков больше не выли. Гул моторов удалялся. «Юнкерсы» уходили. Да и пулеметы прекратили стрельбу, чтобы зря не расходовать боезапас.

– Живы? – прошептала она.

Валя кивнула. Раненые, которые добрались до медпункта сами, тоже были живы. Но один, – молодой боец, которого они тащили с собой, – по пути перестал дышать и умер. Осколок попал ему в грудь.

Полина закрыла ему глаза. Еще один молодой русский парень погиб. Еще одна внезапная смерть на войне…

– Валя, – сказала она тихо, – перевяжи этих раненых. А я пойду посмотрю, что там снаружи.

Она открыла дверь. И замерла. Мир вокруг был весь в дыму, в пыли, в огне. Деревья и деревянные постройки горели. Палатки сорвало взрывной волной. На земле лежали тела. Крики и стоны раненых слышались отовсюду.

– Боже мой, – прошептала Валя, тоже выглядывая из землянки наружу. – Что они наделали…

Полина не ответила. Она побежала к штабной землянке Ловца.

– Коля! – крикнула она.

Из дыма вышел Ловец. Бледный, с кровью на лице. Рядом – Вербицкий, Смирнов и Афганец.

– Поля! – Ловец обнял ее. – Ты цела?

– Цела, – она прижалась к нему на мгновение. – Раненые в медпункте живы.

* * *

После бомбежки Ловец с грустью смотрел на свою болотную базу.

– Скольких потеряли? – спросил он у Вербицкого.

– Восемь убитых, – комиссар посмотрел на него с выражением скорби на лице, придерживая рукой нервно дергающуюся щеку. – Двенадцать раненых. Палатки уничтожены. Землянки повреждены. Одна телега разбита, и две лошади пали.

Ловец сжал зубы до скрежета. Восемь убитых. Двенадцать раненых. Это была суровая цена.

– Сколько «Юнкерсов» подбили? – спросил он.

– Не знаем точно, – Вербицкий пожал плечами. – Но я видел, что три самолета задымились. Панасюк отработал, как мог…

Ловец кивнул. Он посмотрел на небо. И вдруг увидел: ветер гнал тучи. Густые, низкие, серые. Они надвигались с запада, закрывая солнце. Та самая облачная полоска, которую он заметил перед налетом, разрасталась на глазах.

– Погода портится, – сказал он. – Скоро пойдет дождь. Это сейчас наше единственное спасение.

Комиссар посмотрел на небо.

– Похоже на то, – сказал он.

И вскоре с неба упали первые капли. Крупные, холодные. Они барабанили по земле, по молодым весенним листьям, по разлетевшимся от взрывов тлеющим доскам сараев.

Ловец усмехнулся.

– Повезло, – сказал он. – Теперь немецкие летуны не прилетят на второй заход. А значит – у нас есть время.

* * *

Альфред услышал разговор командиров и внезапно сообщил:

– У нас есть кое-что еще. Нами задержан местный житель. Он знает эти места, как свои пять пальцев. Он покажет нам вечером, как пройти к базе Ловца по старой гати.

Зибер нахмурился.

– Местный? Откуда он у вас?

– Остановили в лесу и заперли в другом блиндаже, – Альфред пожал плечами. – Он говорит, что дезертировал из Красной Армии, что ненавидит большевиков. Что они у него семью расстреляли. Что он готов помочь нам за то, чтобы уйти вместе с нами. Мы его проверили. Он действительно знает эти места.

Зибер подумал. Местные проводники – это всегда риск. Они могут предать. Могут завести в ловушку. Но, с другой стороны, – они знают местность лучше любых карт. А узнать дорогу через болото прямо к лагерю Ловца было заманчиво. Это позволяло сэкономить немало времени и сил. И Зибер рискнул:

– Покажи мне его, – сказал он.

Манн кивнул и вышел из блиндажа. Через пару минут он вернулся с мужчиной лет сорока в грязной телогрейке, с небритым лицом и хитрыми серыми глазами. Мужик был невысокий, коренастый, с руками, привыкшими к тяжелой работе.

– Это Степан, – сказал Альфред. – Он покажет нам, где база Ловца, потому что был до войны лесником в этих местах.

Зибер посмотрел на Степана. Тот стоял, опустив глаза, но в его взгляде мелькнуло что-то. Страх? Или все-таки хитрость?

– Ты знать, где есть красны диверсант на болоте? – спросил Зибер, коверкая русские слова.

Мужик поднял глаза. Кивнул.

– Знаю, барин, – сказал он хрипло. – Я видел, как делали партизанскую базу на болоте Кривом. Там старое лесничество. Они, наверное, там засели. Больше негде им на этом болоте прятаться.

– Корошо, – сказал Зибер. – Ты повести нас туда?

Семен замялся.

– Я могу показать дорогу, барин. Но я больше не хочу воевать. Я только покажу.

Зибер посмотрел удивленно.

– Ты бояться? – спросил он.

Но потом добавил:

– Ты знать дорогу. Это есть корошо. Ты показать.

Дезертир кивнул.

Глава 18

Вечер опустился на Кривое болото мрачный. Тучи, пришедшие днем, так и не ушли, закрыв все небо сплошной пеленой. Дождь то прекращался, то начинался снова: мелкий, нудный, противный. Он барабанил по наскоро сшитому брезенту палаток, снесенных бомбежкой, но кое-как восстановленных, стучал по крышам двух сараев, оставшихся более или менее целыми, стекал по стволам причудливо изогнутых деревьев небольшого лесочка возле болота. В такую пору немецкие летчики не летают, но и нашим разведчикам несладко. Ловец знал это. И все равно приказал идти.

Он стоял у входа в штабную землянку, всматриваясь в темноту. Рядом с ним сидел Афганец. Его уши то и дело поднимались, улавливая звуки, которые люди не слышали. Пес чувствовал: эта темнота таит опасность.

– Товарищ майор, – раздался тихий голос. Из темноты вынырнул старшина Шаманаев. За ним – сержант Чодо Баягиров. Оба в маскхалатах и вооружены до зубов. У Баягирова – снайперская винтовка «СВТ» с оптическим прицелом. У Шаманаева за спиной дополнительно пристроен автомат ППШ особого выпуска для ОСНАЗа – с рожком магазина вместо неудобного и тяжелого диска.

Ловец окинул разведчиков внимательным взглядом, потом спросил:

– Игнатьева предупредили?

– Так точно. Он сказал, что пойдет с нами. Ждет у поста с двумя своими бойцами.

Ловец поморщился. Ему не нравилось, что куратор увязывается в разведку, да еще и своих людей туда тащит. С одной стороны, Игнатьев, как сотрудник госбезопасности, имеет право контролировать испытания секретного оружия. Но, с другой стороны, в бою от него может быть больше вреда, чем пользы.

Ловец не имел ни малейшего понятия о том, какая боевая подготовка у этого человека. Видел лишь по его движениям и по немного располневшей фигуре, что не слишком хорошо он подготовлен физически. И казалось маловероятным, что он имеет значительный боевой опыт. Скорее всего, Игнатьев никогда не нюхал пороха так, как нюхали бойцы Ловца. Но спорить было бесполезно. Игнатьев имел приказ сверху, чуть ли не от самого Берии. И Ловец это понимал.

– Хорошо, – сказал Ловец Игнатьеву, когда подошел к посту возле Гати. – Раз вы решили идти со мной в разведку в темноте через болото, значит, храбрости вам не занимать. Но предупреждаю: если начнется бой, вы подчиняетесь мне. Без самодеятельности.

– Вообще-то мое специальное звание приравнивается к общевойсковому подполковнику, – амбициозно ответил Игнатьев. Но тут же добавил:

– Но я не собираюсь мешать вам командовать, товарищ майор. А за меня не беспокойтесь. Я бывал и на передовой, и у партизан. И группами диверсионными руководил в тылу у немцев. Так что знаю, что почем. А все те товарищи, что со мной, они тоже имеют особую подготовку.

Капитан ГБ был в плащ-палатке, с автоматом на плече, с таким же ППШ особой серии, как у Шаманаева. Выглядел Игнатьев собранным, но Ловец видел: куратор нервничает. Пальцы его левой руки теребили ремень автомата. Это выдавало напряжение.

– Тогда вперед, – сказал Ловец. – Держимся вместе. Шаманаев – головной дозор. Баягиров – замыкающий. Я иду в центре. А вы, товарищ Игнатьев, держитесь со своими бойцами за мной и идите след в след. Сейчас, хоть и темно уже, но еще что-то видно в сумерках. А вот безлунной ночью с плотной облачностью разглядеть что-либо будет и вовсе очень трудно.

В свете караульного костерка Игнатьев скептически посмотрел на собаку и спросил:

– А вы не боитесь, что пес выдаст нас, залаяв в самый неподходящий момент?

– Нет, это необычная овчарка. Очень умная, – ответил Ловец. – Афганец отлично обучен, а врагов он чует лучше любого человека.

Игнатьев пожал плечами, но, сделал вид, что поверил Ловцу на слово. Он напомнил про другое:

– Еще раз должен предупредить вас, что за утрату секретного оборудования вы отвечаете головой. Потому ваше решение, не брать с собой винтовку И-1, я считаю разумным. Но и ПНН я не стал бы сейчас брать в поход по болоту. Это чревато риском утраты прибора…

Но Ловец перебил:

– Нам приказано провести испытания в боевых условиях, не так ли? Так вот они. Вокруг нас. Так что открывайте свой ящик, товарищ капитан.

Игнатьев и сам понимал, что в такую темень лучше идти по болоту с прибором, через который видно в темноте, потому больше не стал возражать. Он дал команду своим людям подтащить ящик поближе, потом сорвал пластилиновую пломбу, которую не забывал ставить каждый раз, открыл замки и осторожно извлек прибор. Ловец повесил неуклюжую десятикилограммовую штуковину, немного похожую на кинокамеру, себе на грудь на ремне через плечо. Техник Никошин соединил достаточно длинный провод питания с батареей, которую нес на спине. Он пошел сзади Ловца впереди Игнатьева. И они двинулись в сгущающуюся темноту вечера.

Дождь усилился, заглушая шаги. Это было на руку. Но земля размокла, и ноги скользили по грязи даже на кочках. Это была старая тропа, которой пользовались здешние лесники, чтобы не делать крюк по гати, когда старались сократить путь от своего лесничества к вырубкам, за которыми находилась просека, соединяющаяся с дорогой. Ловец шел, ступая осторожно, проверяя каждый шаг длинной жердью. Он знал: на болоте одна ошибка может стоить жизни. Тут и днем пройти не просто. Тем более, в темноте. Трясина не прощает неосторожных.

Афганец шел впереди, рядом с Шаманаевым. Когда пошли по тропе через трясину, таящуюся под слоем воды, вымокнув выше колен и ориентируясь по едва заметным вехам, пес плыл между кочками. А на кочках он останавливался, отряхивался и принюхивался, поворачивая голову в разные стороны. Его чутье было лучше, чем у любого прибора. Ловец доверял этой особенной овчарке больше, чем всем остальным, хотя оба таежника, Баягиров и Шаманаев, тоже явно обладали каким-то природным чутьем, сходным со звериным.

Через полчаса они вышли к старой вырубке, – той самой, где разведчики днем нашли следы немцев. Трясина осталась позади. Ловец поднял руку, и группа замерла. Он поднес к глазам ПНН-1, щелкнул тумблером. Мир окрасился в зеленовато-серые тона. Дождь в окуляре выглядел как пелена помех, но силуэты деревьев проступали достаточно четко.

Он медленно поворачивал прибор. Вырубка. Пни. Молодой ельник. Ничего. Пусто. Но что-то было не так. Что-то неуловимое. Ловец чувствовал это нутром. Он опустил прибор и прислушался к тому, как тихонько заскулил в темноте Афганец.

– Слышите? – прошептал Ловец.

Шаманаев принюхался, словно и сам был зверем. Потом покачал головой.

– Вроде тихо.

– Но Афганец что-то услышал и сообщает нам, – сказал Ловец.

Он снова поднял ПНН-1 и посмотрел в ту сторону, куда повернул морду Афганец. И тогда увидел. В сотне метров за поваленным деревом скрывался силуэт. Человек притаился, вглядываясь в темноту, потом двинулся вперед. За ним – еще один. И еще. Они двигались медленно, осторожно, растянувшись в линию. Судя по движениям, не новички.

– Немцы, – тихо проговорил Ловец. – Идут прямо на нас к нашей тропе.

Он опустил прибор и повернулся к остальным.

– Сколько их? – спросил Игнатьев, и голос его дрогнул.

– Шесть человек, – ответил Ловец. – Идут осторожно. Это разведка. Проверяют путь, чтобы к нам подобраться.

Он задумался на мгновение. Потом принял решение.

– Мы не можем их пропустить. Мы должны их остановить. Здесь и сейчас. Только тихо.

– Их столько же, сколько и нас, – заметил Игнатьев. – Но у нас еще и собака.

Ловец кивнул и дал указания:

– Мы не будем первыми вступать в бой на расстоянии. Мы подпустим их вплотную, устроим засаду. Шаманаев, Баягиров – займите позиции по флангам. Я – в центре. Вы, товарищ капитан, со своими людьми прикройте тыл. Затаимся, не стреляем. Ждем, когда приблизятся вплотную. Потом нападем тихо, без выстрелов. Возьмем их в ножи.

– А если они нас заметят? – спросил Баягиров.

– Тогда мы их уничтожим, – ответил Ловец. – Но запомните, надо постараться обойтись без выстрелов. Мы не знаем, сколько еще немцев затаилось в этом лесу. Мы это и собирались разведать. Так что себя выдавать раньше времени нам нет резона. Если получится взять языка, то еще лучше. Допросим и узнаем про их дислокацию.

Он снял с плеча свою снайперскую «Светку». Она была слишком громоздкой для ближнего боя в темноте. Он положил винтовку рядом. Потом проверил пистолет «ТТ» и достал нож.

– По местам, – приказал он.

Шаманаев и Баягиров растворились в темноте. Они двигались бесшумно, как тени. Ловец знал: эти двое умели ждать. И умели убивать тихо.

Ловец занял позицию за поваленным деревом. Афганец лег рядом, прижавшись к земле. Необычный пес замер, словно превратившись в живой камень.

Немцы приближались. Ловец ясно видел их в ПНН и слышал их шаги. Тяжелые сапоги хлюпали по грязи. Они шли медленно, осторожно. Но Зибера среди них не было.

* * *

Когда черная «Эмка», увозившая Ловца, скрылась за поворотом, майор Салов еще долго стоял и смотрел ей в след. Цистерны на путях все еще чадили, в воздухе стоял едкий запах гари. И длинный дымный шлейф далеко протянулся над станцией, закрывая весеннее небо. Салов смотрел на дорогу, по которой уехал Ловец, и думал о том, что теперь он остался без поддержки этого молчаливого человека, который, казалось, умел делать невозможное.

Смирнов ушел с Епифановым на болото. Вербицкий – тоже. И в распоряжении Салова остались лишь комендантская рота да два десятка бойцов охраны станции. Силы, которых едва хватало на охрану путей, но не на поиск и уничтожение немецких диверсантов, которые по-прежнему орудовали в прифронтовых лесах, нападая на колонны и взрывая пути.

А тут еще эта шифровка из канцелярии Берии: «Обеспечить безопасность капитана ГБ Игнатьева и группы особой технической комиссии для проведения операции по испытанию спецтехники». Салов прочитал шифровку дважды, потом скомкал и бросил в печку. Он знал, что Игнатьев – человек Берии. И знал, что за этим распоряжением стоит не просто «обеспечение операции». За ним стоял особый интерес Берии к тому, что происходило в отряде Ловца. И к самому Ловцу.

Салов не был дураком. Он служил в НКВД больше десяти лет, прошел Финскую, работал в тылу у немцев, дважды был ранен, забрасывался под Вязьму в холодный лес вместе с десантом. Он знал, как работает система. Если за человеком начинают следить, значит, на него что-то есть. Или кто-то хочет, чтобы было. Или этот человек, действительно, знает нечто уникальное. А если уж заинтересовался сам Берия, то поперек идти никак нельзя. И тогда Салов принял решение. Не докладывать о каждом шаге майора Епифанова, как это просил непосредственный начальник Цанава. Но Салов не собирался ни передавать ему ничего лишнего на Ловца, ни вникать в эти интриги, ни попадать между интересами Берии, Цанавы, Абакумова, Судоплатова и Жукова, а хотел просто делать свою работу на переднем крае, стараясь защитить станцию Панино от немецких диверсий.

Зная о предстоящей операции по переброске резервов на это направление, в случае успешной миссии Ловца, Салов решил сосредоточить усилия именно на этой своей деятельности, подумав, что ситуация вокруг Епифанова так или иначе разрешится сама, раз уж в нее вовлечены подобные влиятельные фигуры. А пока надо обезопасить железную дорогу. Для этого, в первую очередь, нужно было установить расположение базы немецких диверсантов. Но вот беда: место дислокации немецкой диверсионной группы пока так и не было точно установлено. Хотя контрдиверсионные мероприятия уже принесли результаты.

Последняя акция немецких диверсантов провалилась. Охрана железнодорожных путей вовремя заметила выдвижение немцев к насыпи с целью заложить взрывчатку. Патруль, усиленный по приказу Салова до полного отделения, вступил с ними в бой. Их отогнали от железной дороги. Несколько немцев даже подстрелили. Но сил преследовать их по лесу у патруля не имелось. Трое красноармейцев были убиты диверсантами. Еще четверо – ранены.

Надо было организовать прочесывание окрестных лесов за речкой Мерзкой. Но сил на это не выделялось. На фронте под Ржевом к маю сложилась тяжелая ситуация позиционного тупика. Последние атаки не приносили прорывов. А потери красноармейцев только увеличивались, потому что у немцев было время, чтобы максимально усилить оборону на своей линии «Кенигсберг».

Предположительно немцы сидели где-то в старых окопах, оставшихся с осени. Но это был обширный район пересеченной речками, ручьями и болотами лесистой местности. Оттуда они выходили на диверсии по ночам. И они были осторожны. Слишком осторожны. Их не удавалось поймать. Но их можно было переиграть. Не силой. Хитростью. И для этого нужен был человек, который мог бы войти к ним в доверие.

Салов перелистал бумаги на местных партизан, которые за недолгое время оккупации успели собраться в отряд. Остановился на одной кандидатуре: «Степан Егорович Ковалев. Лесник. Год рождения – 1902. Место рождения – деревня Кривцово, что на болоте Кривом. До войны работал лесником в местном лесничестве. Жена – Ковалева Мария Петровна. Двое детей. Дом сгорел при наступлении немцев осенью. Семья погибла под бомбежкой. Сам Ковалев находился в партизанском отряде в районе станции Панино с осени по январь. Хорошо знает местность». Салов отложил бумагу. Потом снова взял. Прочитал еще раз. Лесник. Кривое болото. Знает местность как свои пять пальцев. Жена и дети погибли. Ненавидит немцев. После освобождения станции служит в охране железной дороги. Идеальный кандидат.

Он вызвал своего помощника, – молодого темноволосого лейтенанта Сажина.

– Ковалева ко мне, – приказал Салов. – Живо найди мне этого партизана.

Через час Степан Ковалев сидел в кабинете Салова. Он был невысок, сутул, с руками, привыкшими к топору и веслам. Лицо обветренное, в глубоких морщинах. Глаза серые, спокойные. Он не боялся. И не удивлялся. Он просто ждал шанса отомстить за свою погибшую семью оккупантам.

Салов посмотрел на него. Потом спросил:

– Ты знаешь, зачем я тебя позвал?

Ковалев покачал головой.

– Не знаю, товарищ майор. Но догадываюсь. О том, что я вам нужен. Для чего-то. Потому что я лесник. И потому что я знаю окрестные леса и болота. И потому что я ненавижу немцев. – Он говорил спокойно. Без пафоса. По-простому.

Салов кивнул. Этот человек ему нравился. Спокойный. Догадливый. Рассудительный. И майор сказал:

– Ты прав. Ты мне нужен. Есть задание. Очень опасное. Ты можешь отказаться. И никто тебя не осудит. Но если согласишься, то сильно поможешь Родине.

Ковалев помолчал. Потом спросил:

– Что нужно сделать?

Салов объяснил:

– Немецкие диверсанты действуют в тех лесах, где ты родился. Я знаю, что они там. Но я не знаю, где именно. Они прячутся. Они осторожны. Их нужно найти и вывести на наших. Ты знаешь эти места. Ты можешь притвориться дезертиром. Сказать, что ненавидишь советскую власть. Что тебе нечего терять. Что ты хочешь уйти с ними. Они тебе поверят. Потому что ты – настоящий лесник. Потому что ты знаешь болото. Потому что у тебя действительно погибла семья. Только немцы не знают, что ты за это ненавидишь их. Но ты скажешь им, что ненавидишь за это нас.

Ковалев посмотрел на Салова долгим взглядом. Потом сказал:

– Я согласен, товарищ майор.

Глава 19

Вечер опустился на болото тяжелым и мокрым пологом. Дождь то переставал, то начинался снова. Воздух оставался противно влажным, пропитанным запахом гнили и сырости. Туман стелился между болотными кочками, цеплялся за коряги, превращал мир в серое марево, в котором деревья казались призраками, а вода – черным зеркалом, не отражающим ничего.

Небольшой костерок горел в железной бочке, стоящей на дне окопа, вырытого между корней большой елки. И ни огня, ни дыма никто не мог заметить издалека. Зибер стоял у входа в блиндаж, глядя на карту, разложенную на ящике из-под боеприпасов. Рядом – Фолькнер и Отто. Чуть поодаль – Гофман, Беккер, Вебер, Циммер и Майер. Эти пятеро постоянно держались вместе и немного особняком. Потому что мнили себя слишком уж истинными арийцами, которые выше всех остальных и имеют больше прав, чем все остальные. Глядя на них, Зибер сплюнул в грязь. С другой стороны стоял Альфред Манн с двумя своими людьми. Под их охраной еще на одном ящике сидел Степан – местный «дезертир», которого Манн вывел на воздух из другого блиндажа, где пленный пробыл под замком больше суток. Мужик был небрит, одет в грязную телогрейку, и смотрел в землю.

– Хорошо, – сказал Зибер, водя пальцем по карте. – У нас есть два пути отсюда к базе Ловца. Первый – через старую гать, по которой, по словам Степана, можно пройти напрямик. Второй – через тропу, которую Фолькнер узнал от местных жителей деревни Кривцово, прежде чем…

Зибер запнулся, но Фолькнер добавил:

– Прежде, чем мы их расстреляли.

Зибер поднял глаза от карты. В его взгляде читался холодный расчет.

– Я не доверяю этому русскому, – он кивнул на Степана. – Он может повести нас в ловушку. Но, он знает местность. И, возможно, говорит правду о том, что готов сотрудничать с нами. Тут шансы 50 на 50. Поэтому мы пойдем за ним не все. Мы разделимся.

Манн нахмурился:

– Разделимся? Герр гауптштурмфюрер, это риск. Если русские нападут на одну из групп всеми силами…

– Именно поэтому мы пойдем двумя путями одновременно, – перебил Зибер. – Альфред, ты берешь своих людей и идешь за Степаном. Он покажет вам старую гать. Если он поведет вас в ловушку – убейте его и возвращайтесь. Если он поведет к базе Ловца – затаитесь на подходах, пошлите назад посыльного и ждите моего сигнала.

Манн кивнул, но в его глазах мелькнуло сомнение.

– А ты, Фолькнер, – Зибер повернулся к унтерштурмфюреру, – пойдешь со своей группой по тропе через болото. По тому самому пути, о котором рассказывали тебе жители Кривцова. Это опасный узкий путь, но он обходит трясину. Ты выйдешь к базе Ловца с другой стороны. Если Степан ведет нас в ловушку, ты ударишь с тыла. Если он ведет нас к базе – вы встретитесь возле лесничества на подходе к цели и соедините силы.

Фолькнер посмотрел на карту, потом на Зибера и спросил:

– А вы, герр гауптштурмфюрер, где будете?

– Я возьму на себя прикрытие тыла, – ответил Зибер. – Вместе с Отто, с Гофманом, Беккером, Вебером, Циммером и Майером. Еще со мной останутся доктор Штайнер и его техники. Я буду наблюдать за подходами через прибор ночного видения. Если Ловец пошлет разведку – я перехвачу ее. Если русские атакуют одну из групп – я ударю с фланга. Я хочу находиться там, откуда увижу всю картину. Это не моя прихоть, Фолькнер. Это бремя командования.

Фолькнер усмехнулся. Зибер посмотрел на него холодно. Фолькнер пожал плечами, но промолчал. Он знал: Зибер прав. Командир должен видеть все поле боя, а не только свой участок атаки.

– Яволь, – сказал Фолькнер. – Мы выступаем через час?

– Нет, – покачал головой Зибер. – Мы начинаем прямо сейчас. Вы пойдете отсюда, от нашей базы, разными тропами и в разное время. С промежутком в час. Чтобы русские, если они выйдут навстречу со своей разведгруппой, не поняли, что мы разделились. Если они двинутся наперерез первой группе, которую поведет Манн, у второй будет возможность обойти их и выйти к лагерю русских.

Манн поднялся, подошел к Степану и сказал по-русски, выдавая произношение не лучше, чем у Зибера:

– Ты вести нас. Показать в болото, где есть красны диверсант.

Степан поднялся медленно, словно старик. Его руки дрожали – от страха или от холода, было непонятно. Он посмотрел на Зибера, потом на Манна, потом в пол.

– Я покажу, барин, – сказал он хрипло. – Я знаю дорогу через старую гать.

Зибер смотрел, как Манн выводит Степана из блиндажа, как за ними идут пятеро солдат Альфреда. Они растворились в тумане, и только хлюпанье сапог по грязи еще какое-то время выдавало их присутствие.

Потом Зибер повернулся к Фолькнеру:

– А ты через час пойдешь в другую сторону. К тропе, о которой тебе говорили местные, когда были живы.

Фолькнер кивнул и пошел собираться и собирать в разведку своих людей. Зибер ушел в блиндаж. Там он присел на нары, глядя на прибор ночного видения, – на тяжелую алюминиевую коробку с объективом, окуляром и инфракрасным прожектором сверху. Доктор Штайнер откинул крышку и что-то подкручивал внутри тонкой отверткой.

– Что вы там крутите, доктор? – недоверчиво проговорил Зибер. – Проверьте еще раз. Я должен быть уверен, что прибор работает.

Штайнер не стал ничего объяснять, а молча закрыл крышку прибора обратно, подключил аккумулятор и щелкнул тумблером. Маленький экранчик вновь засветился. Зибер приложил окуляр к глазам, – и мир вокруг уже знакомо окрасился в зеленовато-серые тона. Он выглянул наружу и увидел силуэты своих солдат, стоявших поодаль в карауле. Деревья леса за окопами тоже просматривались достаточно четко, несмотря на то, что снова пошел дождь. Все, кажется, работало, как надо.

– Видно неплохо, – сказал Зибер, отдавая прибор в руки Штайнеру.

Специалист сказал сухо:

– Я немного подкорректировал резкость. Но помните: матрица чувствительна к ярким вспышкам. Если русские начнут стрелять, то вспышки выстрелов могут ослепить прибор.

Зибер кивнул:

– Я понял, герр Штайнер.

Потом он посмотрел на Гофмана, который сидел в углу, готовя к бою свой автомат, и сказал:

– Ты будешь рядом со мной. Остальные твои люди – на позициях вокруг меня. Если русские подойдут – мы их встретим.

Гофман поднял свои наглые глаза и задал вопрос:

– А если Фолькнер или Манн попадут в засаду?

– Тогда мы неожиданно ударим русским во фланг, – ответил Зибер. – Но сначала, – посмотрим по обстановке. Я хочу понять, что задумал Ловец. Он тоже обязательно захочет разведать, не будет терять времени. Я знаю его повадки. Скорее всего, он тоже уже отправился на разведку.

Зибер пытался поставить себя на место Ловца. Он хорошо знал, что этот русский диверсант был очень хитер. Ловец не мог не понимать, что немцы постараются разведать его расположение. И Ловец, конечно, предусмотрел, что они станут искать способы проникнуть на его базу. И он, наверняка, уже подготовил ловушку. Именно поэтому по явному маршруту, по следам отряда Ловца, выходящим к действующей гати, хоть и притопленной в половодье, но достаточно надежной, раз по ней перешел через болото отряд с телегами, идти не имело смысла, поскольку оборона будет выстроена именно там. Вот и приходилось искать окольные пути…

Но Зибер считал себя хитрее. Он разделил свои силы. Он послал Степана с Альфредом Манном, потому что не доверял этому русскому до конца. Что-то в этом дезертире Зибера настораживало. Но он пока не определил для себя, что именно. Он решил, что, если Степан заведет Альфреда в ловушку – это будет меньшим из зол, чем если русский проводник заведет куда-то на погибель весь немецкий взвод.

«Я обхитрю тебя, Ловец, – снова подумал Зибер. – И когда я тебя найду, я не буду думать о мести. Я просто убью тебя хладнокровно. Как ты убил моих солдат. Метким выстрелом».

Он посмотрел на часы. До выдвижения группы Фолькнера – сорок пять минут. До рассвета – вся ночь впереди. И она обещала быть долгой. Он снова взял у Штайнера ПНВ, приложил к глазам и посмотрел в темноту. Зеленоватый мир был тихим, неподвижным. Только где-то далеко за болотом и лесом ухали пушки, создавая привычный ритм войны.

* * *

Степан шел впереди, опираясь на длинную жердь. За ним – Альфред Манн и пятеро солдат. Они шли по старой тропе, которую Степан, по его словам, знал с детства. Тропа вилась между кочками, иногда уходила в воду по щиколотку, иногда поднималась на скользкие островки из камней, поросших мхом. В темноте, которая из вечерних сумерек превращалась в настоящую ночь, видно было очень плохо. На небе не было ни луны, ни звезд. А из облаков падали капли дождя. Немного спасали положение лишь далекие вспышки за лесом осветительных ракет. Они давали возможность рассмотреть хоть что-то.

Манн шел следом за проводником, держа автомат наготове. Он смотрел на спину Степана и думал: этот русский боится. Его плечи сгорбились, его походка неуверенная. Но он знает дорогу. Это сейчас главное.

– Далека путя? – спросил Манн, коверкая русский язык.

Степан обернулся. Его лицо в тумане казалось бледным, как у мертвеца.

– Скоро, барин, – сказал он. – Еще полверсты. Там старая гать, она прямиком к лесничеству выводит.

Альфред кивнул, но в его голове крутились тревожные мысли: а что, если этот русский врет? Что, если он ведет их в трясину? Что, если он подослан партизанами?

Манн посмотрел на своих людей. Они шли растянутой цепочкой, каждый в пяти шагах от другого. Это было правильно: если русские устроят засаду, они не смогут всех убить сразу. Но и это не гарантировало безопасности. Потому что на войне никто безопасность не гарантирует. А они все находились на войне. Даже, когда не стреляли. И Манн всегда помнил об этом.

– Эй, рус, – окликнул он. – Стой.

Степан остановился. Обернулся. В отсветах далеких осветительных ракет он выглядел испуганным.

Манн подошел ближе, посмотрел ему в глаза:

– Ты не врать?

Степан медленно покачал головой, отрицая:

– Нет, барин. Я не вру. Я покажу старую гать. Я хочу уйти навсегда. Вместе с вами. Я больше не хочу воевать.

Манн кивнул. Он знал, что те русские, которые ненавидели свою большевистскую власть, были полезны. Они знали местность. Они знали слабости красноармейцев. Они могли провести через такие места, где немцы без проводника заблудились бы за час даже с картой и компасом.

– Карашо, – сказал Манн. – Идти.

Степан повернулся и пошел дальше.

Но Манн не заметил, как левая рука Степана незаметно сломала тонкую ветку на елке. Молодая веточка даже не хрустнула, но ее кончик повис, загнутый вниз. Для того, кто знал, что искать, это был знак.

* * *

Степан шел и думал. Он думал о своей деревне Кривцово, где родился сорок лет назад. О том, как вся деревня сгорела осенью сорок первого. О жене, которая не успела выбежать из дома. О детях, которые кричали, а потом замолчали. О том, как он побежал, затаился на берегу болота и смотрел, как немцы сжигают его дом и семью из огнемета.