Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

Туман разорвался вспышками выстрелов, криками, лязгом металла. Эсэсовцы ворвались на позиции защитников островка, и бой распался на десятки отдельных схваток, где случай решал, кому жить, а кому умереть.

Ловец откатился за бруствер, перезаряжая «Светку». Впереди упал еще один немец, подстреленный Шаманаевым. Но остальные штурмовики продолжали наступать. Они метали гранаты, быстро меняли позиции, передвигаясь короткими перебежками и стреляя на ходу. Это были профессионалы, которые знали: отступать некуда.

– Держаться! – снова крикнул Ловец. – Не отступать!

Но попаданец видел, что вокруг после бомбежки и артналета нормальных позиций не осталось. Все, что они построили из земли и дерева с того момента, как пришли сюда, лежало в руинах, перекопанное авиабомбами, снарядами и минометными минами, посеченное осколками. Остался только почти голый островок с изломанными деревьями, залитый кровью. И горстка бойцов, которые еще каким-то чудом не получили сильных ранений и могли сражаться. Хотя почти все они были контужены взрывами, в той или иной степени, но отступать не собирались. Да и куда, если за спиной болото?

Внезапно последний пулемет, который еще сдерживал немцев на переднем крае, захлебнулся после очередного разрыва гранаты, которую кто-то метнул с фланга, откуда по болотной тропе тоже подходили немцы. У Панасюка заклинило оружие и убило пулеметную команду. У него самого кровь пошла из ушей, но он отбивался от двух эсэсовцев сразу. Он убил одного прямым ударом саперной лопатки в кадык. Второго – задушил. Его лицо было в крови. Но он продолжал яростно сражаться.

Немцы ворвались на КП. Ловец отложил «Светку», и схватил ППШ. В ближнем бою, когда дистанция сократилась до нескольких метров, «окопная метла» стала более эффективной, чем снайперская винтовка. Да и плотный сгустившийся туман не позволял целиться вдаль больше, чем на полсотни метров. Погода благоприятствовала скрытному перемещению противника. Николай выстрелил в первого немца, который выскочил из тумана прямо на него. Очередь кучно прошлась пулями по груди. Эсэсовец упал навзничь, раскинув руки и не успев даже вскрикнуть.

Шаманаев и Баягиров тоже оставили свои длинные винтовки. Они взялись за ножи и двигались молниеносно. Они сеяли смерть быстро и точно. Каждый их удар был смертельным. Особист Смирнов стрелял из автомата, как и Ловец. Его левый бок был в крови. Он поймал пулю. Его руки тряслись. Но он не отступал. Он стоял рядом с бойцами. Он дрался вместе с ними, истекая кровью.

* * *

Второй немецкий отряд вышел из тумана слева. Пока защитники островка отражали фронтальную атаку со стороны гати, немцы просочились еще и с левого фланга, откуда их не ждали, надеясь на минные ловушки, выставленные саперами Еремеева. Но немцы оказались тертыми профессионалами, нейтрализовав взрывоопасные предметы на своем пути. И в тумане этого никто не заметил, потому что все отвлеклись на основную атаку.

Перед взором Ловца мелькали картины боя совсем рядом. Слева Панасюк бил немца кулаком. Все лицо старшины было перепачкано кровью. Его или вражеской – было не понять, но он пока держался.

Шаманаев тоже развернулся на левый фланг. Он дрался с двумя эсэсовцами одновременно, орудуя ножом и саперной лопаткой. Его движения были короткими, точными – каждый выпад нес смерть. Баягиров, раненный в правую руку, стрелял из пистолета левой.

Вербицкий лежал на дне окопа в луже крови, изрешеченный осколками. Ловец посмотрел на него, когда на мгновение стихла стрельба. Он накрыл гранату своим телом и умер мгновенно. Ловец знал, что комиссар не мучился, когда спасал жизни другим, жертвуя собой. Но от этого знания было не легче.

– Слева прорываются в тыл! – крикнул Смирнов. – Еще отделение!

Ловец обернулся. Несколько эсэсовцев бежали через редкий ельник, посеченный минометными минами, обходя позиции сзади. Они двигались грамотно – короткими перебежками, прикрывая друг друга.

Смирнов залег за поваленным деревом, которое выворотило с корнями во время последнего артналета. Рядом с особистом справа и слева лежали двое убитых автоматчиков. Смирнов был ранен в бок, но продолжал отбиваться короткими очередями. Его глаза горели той холодной яростью, которая бывает у людей, решивших умереть, но не отступить.

Ловец выстрелил. Один немец упал. Второй залег. Третий дал очередь, и пули просвистели над головой Ловца.

– Гранаты есть? – крикнул он Смирнову.

– Две! – ответил тот.

Ловец крикнул ему:

– Кидай!

Со своей позиции Ловцу было не докинуть. Но раненый Смирнов, который находился гораздо ближе к немцам, все-таки швырнул гранату. Взрыв разметал ельник, обдав осколками залегших эсэсовцев. Двое перестали шевелиться. Третий попытался отползти, но Ловец прицелился и выстрелил короткой очередью. Немец замер. Возможно, умер. Но проверять было некогда, потому что с разных сторон лезли другие.

* * *

Поначалу Зибер радовался стечению обстоятельств. Туман, неожиданно повисший и быстро сгустившийся над болотом, хорошо поспособствовал маскировке. И русским в этом тумане было не обнаружить выдвижение немцев заранее. Но теперь он видел, что атака захлебывается. Его штурмовой взвод потерял уже больше половины людей. Вайс шел впереди, ведя оставшихся, но и он был ранен – пуля попала ему в ногу, и он хромал, но не останавливался.

Зибер выругался. Он посмотрел на Фолькнера, за которым шел через болото по той самой отдельной тропе, которой пользовались местные жители, и приказал:

– Нужно отвлечь русских от Вайса. Возьми людей и заходи к ним в тыл.

Зибер искал глазами Ловца. Но марево тумана не давало видеть полной картины боя. Он принял за Ловца какого-то русского, яростно отстреливающегося вместе с целым отделением автоматчиков. Потому и направил удар в том направлении. Прикрывая прорыв Фолькнера, Зибер выстрелил из карабина с оптическим прицелом, ранив стрелка в бок и убив двух автоматчиков справа и слева от него. Но тот был все еще жив и продолжал стрелять. И он не был Ловцом.

* * *

Полина случайно оказалась у пулемета. Она ползла на помощь раненым бойцам из расчета, но кто-то из прорвавшихся немцев докинул гранату. И раненые стали убитыми. Полина вовремя упала на дно окопа, в самую грязь, но осколки прошли мимо. Приподнявшись, она поползла, цепляясь за мокрую глину, к пулемету. Позади были раненые. В медпункте оставались беспомощные люди, которых нельзя было отдавать на растерзание немцам.

Когда она подняла голову, то увидела, что пулеметный расчет, который должен был прикрывать тыловую позицию на случай прорыва немцев, мертв. Все трое – молодой сержант, второй номер, подносчик патронов – лежали возле трофейного «МГ» на бруствере окопа, убитые осколками гранаты. Кровь капала в грязь из развороченных голов. Перевязывать было уже некого. Но сам пулемет уцелел. Он стоял на сошках, целый, готовый к бою.

Полина посмотрела на оружие. Потом на медпункт – на чудом уцелевшую землянку в двадцати шагах позади, где лежали раненые. Потом – в туман, откуда уже слышались крики немцев, прорвавшихся в тыл с левого фланга. Они шли прямо на нее. И она понимала, что шли они убивать.

Она подползла к пулемету. Руки дрожали. Она никогда не стреляла из такого. Знала только, как он устроен – по рассказам Панасюка, который иногда, в минуты затишья, показывал ей, как обращаться с трофейным оружием. «На случай, если придется», – говорил он. И вот этот случай пришел. А сам Панасюк находился где-то на переднем крае. Его взводу было поручено отсекать огнем немцев, не давая им атаковать со стороны гати. Но только ни один его пулемет почему-то больше не стрелял…

Внезапно сзади Валя вынырнула из тумана, бледная, с перепачканным глиной лицом. Она увидела мертвых пулеметчиков и Полину у пулемета, поняв все без слов. Она подбежала, присела рядом.

– Валя! – крикнула Полина, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Подавай патроны! Запасная лента в железном ящике. Тащи сюда.

Валя кивнула. Она не спрашивала, умеет ли Полина стрелять. Не спрашивала, что будет, если не получится. Просто поползла к ящику с патронами, который лежал в трех метрах от убитого второго номера расчета. Первый немец выскочил из тумана, стреляя из автомата. Очередь ударила в бруствер, обдав Валю землей. Но она дотянулась и потащила тяжелую коробку с лентой к пулемету.

А Полина разобралась. Она легла за «МГ-34». Прижалась к прикладу. Навела ствол в туман. Пальцы нашли спусковой крючок. Она вспомнила слова Панасюка: «Главное – не бойся. Ствол сам поведет. Только держи крепче и жми, бей короткими. Не жарь без конца, а то перегреется. Эта „пила Гитлера“ быстро перегревается».

За первым гитлеровцем из тумана показались другие силуэты. Трое. Они бежали, пригнувшись, прямо к медпункту. Полина не стала ждать, пока с их стороны прилетит еще одна граната или меткая пуля. Она нажала на спуск. Пулемет задрожал в руках, выплюнул очередь. Трассеры ушли в туман. Она не попала. Но немцы упали, залегли, начали стрелять в ответ. Пули засвистели над головой. Валя рядом вжалась в землю.

– Не бойся! – крикнула Полина, хотя сама боялась не меньше. – Готовь ленту! Я их не подпущу!

Она поправила прицел. Снова нажала на спуск. На этот раз очередь прошла ниже. Один из немцев вскрикнул, схватился за ногу, упал в грязь. Двое других отползли назад, в туман и заросли ельника.

– Есть! – выдохнула Валя. – Есть, Поля! Ты попала!

Полина не ответила. Она всматривалась в туман, ища других. Врагов там таилось немало. Она слышала крики команд и выстрелы. Они обходили ее с флангов. Она развернула пулемет влево, дала длинную очередь. Потом вправо. Еще очередь. Ствол начал ощутимо нагреваться. От него пошел пар. А лента кончалась.

– Давай новую ленту! – крикнула она.

Валя подала. Полина перезарядила. Снова выстрелила. Немцы залегли. Но не отступили. Они ждали. Они понимали: пулемет – единственное, что мешает им прорваться к медпункту. И они хотели его уничтожить.

Но тут из землянки медпункта высунулась голова. Это был Игнатьев. Бледный, с перевязанной ногой, но с пистолетом в руке.

– Что происходит, санинструктор⁈ – крикнул он.

– Немцы! – ответила Полина. – Они прорвались! Я держу их пулеметом, но их много!

Игнатьев посмотрел на нее. Потом на раненых, лежавших в землянке. Потом на свой пистолет. И принял решение. Он был офицером госбезопасности. Он умел командовать. И сейчас, несмотря на рану, он оказался старшим по званию среди тех, кто еще мог держать оружие.

– Слушай меня! – крикнул он в землянку. – Все, кто может двигаться, – к выходу! Берите оружие! Винтовки, автоматы, что есть! Мы не отдадим медпункт!

Внутри землянки зашевелились. Раненые, которые еще могли стоять, поднялись с нар. Кто-то опирался на винтовку, как на костыль. Кто-то полз. Их было семеро. Израненных, усталых, но живых. И они не собирались умирать без боя.

Первым выбрался сержант с перевязанной головой. В руках – «СВТ». За ним – молодой боец с автоматом. Потом – еще один, с «трехлинейкой». Остальные сжимали гранаты. Они заняли позиции у входа в землянку. Игнатьев, хромая, выбрался следом. Он лег на землю, выставив пистолет в сторону тумана.

– Стрелять по моей команде! – приказал он. – Без паники! Экономьте патроны! Боевая задача: прикрывать пулемет.

Немцы снова пошли в атаку. На этот раз – в полный рост, с криками. Их было пятеро. Они бежали прямо на Полину, обрадовавшись, что пулемет затих. Видно, подумав, что пулеметчик нейтрализован. Но, Полина снова нажала на спуск.

Очередь скосила первого. Второго. Но третий успел бросить гранату. Она упала в двух метрах от пулеметного гнезда. Полина и Валя вжались в землю. Взрыв оглушил их. Осколки просвистели над головами. Пулемет дернулся от взрывной волны, но снова уцелел. Только осколком порвало ленту. Полина подняла голову. Увидела, что Валя лежит рядом, живая, только оглушенная.

– Валя! – крикнула она. – Подай ленту!

Полина тряхнула напарницу за плечо. Валя открыла глаза. Кивнула. Поползла к ящику. Подала. Полина прицелилась. Снова выстрелила. Немцы залегли.

А потом с фланга ударили винтовки. Это раненые открыли огонь. Сержант с «СВТ» бил точно, одного за другим. Молодой боец с автоматом посылал очередь за очередью. Игнатьев стрелял из пистолета, целясь в тех, кто пытался обойти пулемет сбоку.

Немцы дрогнули. Они не ожидали такого отпора. Они думали, что медпункт, расположенный в дальней части болотного островка – легкая добыча. Что там только беспомощные раненые. А их встретили огнем. Плотным, организованным. И они начали отступать. Сначала попятились. Потом побежали. В туман, обратно к гати.

Полина дала последнюю очередь вслед. Потом отпустила пулемет. Ее руки дрожали. Она посмотрела на Валю. А Валя смотрела на нее. Обе были в грязи, в крови, в пороховой гари. Но обе – живые.

– Мы… Отбились? – прошептала Валя.

Полина кивнула. Она не могла говорить. Горло пересохло. Она лишь смотрела на пулемет, на дымящийся ствол, на ленты, разбросанные в грязи. И думала: «Я никогда не забуду этот день. Никогда».

Игнатьев подполз к ней. Его лицо было бледным от боли, но в глазах читалось что-то новое. Уважение.

– Товарищ старший санинструктор, – сказал он тихо. – Вы настоящий боец. Я этого не забуду. Напишу в своем рапорте товарищу Берии.

Полина посмотрела на него. Потом на раненых, которые все еще держали оружие. Потом на Валю.

– Мы все бойцы, – сказала она. – Если надо. Даже санинструкторы.

* * *

Зибер не предполагал, что в тылу у русских предусмотрена еще одна пулеметная точка. Остальные они подавили, когда неожиданно нарвались на эту… А еще он услышал стрельбу с той стороны, откуда не ждал. Сначала он решил, что это его люди добивают русских. Но выстрелы звучали все громче, все ближе к их базе. И он узнавал звуки. Русские «папаши» и даже пулеметы «дегтяри» с неуклюжим диском сверху, но опасные. Это был серьезный бой. И он шел у них в тылу. Там, где стоял немецкий лагерь. Там, где оставались раненые, доктор Штайнер, экспериментальная техника, карты, радист с шифрами и рация. Все это необходимо было защитить.

Зибер опустил бинокль. Обернулся к Отто.

– Что это? – спросил он, хотя уже знал ответ.

Отто побледнел. Он тоже слышал. Он тоже понимал.

– Там еще какие-то русские, – сказал он. – Они у нас в тылу. Они атакуют наш лагерь.

Зибер выругался. Он посмотрел на болотный островок, где его люди еще пытались прорваться к позициям Ловца. Там гибли его солдаты. Там был враг, которого он поклялся уничтожить, выжидая момент, когда сможет безнаказанно подобраться к нему поближе. Но, такой момент не представился. А сейчас за его спиной русские напали на базу. Он не мог позволить себе быть между двух огней. Он должен был выбрать. И он выбрал быстро.

– Отходим! – крикнул он. – Все назад! К лагерю!

Фолькнер, который только что командовал прорывом своих людей в тыл противника, совершив удачный фланговый маневр, обернулся. Его лицо было в крови, стекающей с рассеченного лба. Он попробовал возразить:

– Мы почти прорвались! Еще немного – и мы дожмем их…

– Я сказал, отходим! – рявкнул Зибер. – Русские у нас в тылу! Если мы останемся здесь, они нас всех перебьют с двух сторон!

Фолькнер прислушался к стрельбе и замолчал. Потом кивнул. Он был опытным офицером и хорошо понимал опасность окружения.

– Отходим! – крикнул он своим людям. – Назад! К нашему лагерю!

Глава 24

Немцы начали отступать, отстреливаясь. Они уходили через гать, через болото, через туман. Они оставляли убитых. Они оставляли тяжело раненых, которые не могли идти сами. Они оставляли позиции, за которые только что сражались. И теперь они уходили, потому что приказ был – отходить.

Ловец, отбивший нападение на КП, понимал, что главную роль в отражении этой атаки сыграл тот самый пулеметчик, который был оставлен для прикрытия возможного прорыва неприятеля в тыл. Своим огнем, открытым неожиданно и очень своевременно, он нанес неприемлемые потери эсэсовцам. И теперь попаданец снова спокойно лежал на снайперской позиции со «Светкой» в руках, стреляя по бегущим немцам.

С радостным возбуждением уцелевшие бойцы видели, как немцы отступают. Они не сразу поняли, что причиной отступления неприятеля стал не только пулемет, ударивший так вовремя со стороны медпункта, но и та стрельба, которая неожиданно разыгралась в тылу у немцев на другой стороне болота. Ловец же знал причину. Это подошел Салов. Подошел немного поздновато, но все-таки ударил по немецкой базе со своими партизанами и с бойцами НКВД. С теми, кто шел по меткам Степана. С теми, кто должен был ударить в тыл Зиберу. И они наконец-то ударили.

Попаданец знал, что этот удар будет. Все эти, казалось бы, разрозненные события, происходили в рамках единой секретной операции «Топь», разработанной штабом Жукова совместно с ведомствами Абакумова и Судоплатова. Ради успеха общего дела они наконец-то сумели отложить все кабинетные распри в стороны и объединили усилия. И это была посмертная победа Угрюмова, который провел огромную работу, убедив начальство начать настоящее боевое взаимодействие, а не секретить друг от друга операции против немцев. Ведь враг общий! Да и сам Ловец сделал кое– что, постаравшись убедить Жукова. И у него получилось.

Ловец знал, что в конце июня 1944 года по гатям через белорусские болота пойдут в наступление советские танки, обеспечив грандиозный прорыв фронта в рамках операции «Багратион», который немцы совсем не ждали. Вот попаданец и решил, что подобное можно применить и к ситуации, сложившейся вокруг Ржева. Подав Жукову такую идею, Ловец опасался его гнева. Но, к его удивлению, генерал, которого нередко называли потом мясником и дуболомом, воспринял предложение Ловца вполне адекватно, сразу наметив прорыв в обход опорных пунктов немцев, расположенных на линии «К», через болото. Красноармейцам предстояло совершить прорыв прямиком к рокадной дороге, идущей от Гжатска к Ржеву через то самое слабое место, которое разведал Сова. Дело оставалось за малым: воплотить этот план на сложной местности.

Берия тоже не остался в стороне, вовремя задействовав Габунию и прислав Игнатьева, который должен был наблюдать не только за испытаниями нового оружия. А роль Ловца и его отряда состояла в том, чтобы выманить на себя и сковать немецкие диверсионные группы. Все это делалось для того, чтобы в это время в окрестностях железной дороги и станции Панино могли бы незаметно для врагов сконцентрироваться крупные силы.

В рамках операции «Топь» радиообмен постоянно поддерживал Ветров до того момента, как немецкий снаряд попал в его импровизированный узел связи, устроенный в одной из землянок. Радист погиб, находясь на своем боевом посту. Смерть от прямого попадания гаубичного снаряда была мгновенной. Когда попаданцу доложили об этом, сердце его екнуло и сжалось. Для Ловца потеря этого опытного радиста стала не просто утратой грамотного специалиста, а потерей верного боевого товарища, вместе с которым было пройдено уже очень многое.

Ловец мог бы не дергаться, методично расстреливая в спины отступающих немцев. Но смерть Ветрова словно бы явилась последней каплей, переполнившей чашу терпения и выплеснувшей наружу всю его ярость. Ловец оглядел островок. Тела лежали в грязи, в воде, на брустверах. Немцы и русские вместе. Потому что смерть не различала ни мундиров, ни национальностей, забирая на этой войне всех, до кого могла дотянуться своей костлявой рукой. Вербицкий так и лежал в окопе. И рядом с ним застыли бойцы из последнего пополнения – те, кого Ловец знал по именам и фамилиям, но с кем так и не познакомился по-настоящему.

Внутри была пустота. Та самая, которую он уже знал еще там, в будущем. Когда уходят люди, которые тебе дороги. И когда ты ничего не можешь изменить. Когда остается только взять себя в руки и идти дальше. Потому что нельзя раскисать, если ты отвечаешь за жизни других бойцов. Тех, что еще живы.

Попаданец поднялся и крикнул:

– В атаку! Они отступают! Вперед! Не дайте им уйти!

Бойцы поднялись из окопов. Усталые, израненные, но тоже яростные, почувствовавшие вкус победы и желавшие отомстить врагам за своих погибших боевых товарищей. Десантники и саперы пошли вперед, устремившись в атаку за своим командиром. Они бежали, рассредоточившись, стреляя вслед отступающим немцам. Они атаковали, чтобы добить тех, кто убивал их друзей. Они наступали, чтобы победить.

* * *

А Полина стояла у пулемета. Она смотрела, как немцы бегут. Смотрела, как бойцы Ловца преследуют их. Смотрела, как туман рассеивается, открывая болото. И в ее глазах стояли слезы. От горя и, одновременно, от облегчения. Она понимала, что они выжили, заплатив за это страшную цену. Но в этот раз они победили.

Она повернулась к Вале. Валя улыбалась. Устало, но искренне.

– Мы сделали это, – сказала Валя. – Мы сделали это, Поля! Мы не дали немцам нас убить!

Полина кивнула. Она посмотрела на пулемет. На ленту, которой почти не осталось. На убитых пулеметчиков, которых она не смогла спасти. Потом – на раненых, которые держали оружие, прикрывая ее возле пулемета. На Игнатьева, который отдавал приказы. На бойцов, которые побежали в атаку следом за Ловцом.

– Да, – сказала она тихо. – Мы сделали это. Все вместе.

* * *

Зибер несколько раз за время боя стрелял в Ловца. Но каждый раз почему-то промахивался. А Ловец всякий раз резко менял позиции. Он двигался очень проворно. И удача явно сопутствовала ему, а не немцам. И Зиберу не удалось осуществить свое желание. Он никак не мог застрелить Ловца, хотя в других попадал.

Теперь же Зибер бежал через болото. Грязь хлюпала под сапогами. Рядом бежал Фолькнер, придерживая раненую руку. За ними – остатки штурмового взвода. Двадцать человек превратились в восемь. Двенадцать остались на болоте вместе с Вайсом. Навсегда. Кто же знал, что они в последний момент напорются на пулемет в тылу у русских?

Теперь русские их преследовали. По ним стреляли. Но туман спасал положение: русские промахивались, не видя четко цели в плотном мареве. За время обратного перехода по болоту потеряли убитым всего одного солдата. Но наконец-то люди Фолькнера, и Зибер с ними, выбрались на сухое место.

Но в их лагере шел бой. Русские в телогрейках, с автоматами ППШ-41 и с ручными пулеметами ДП-27 теснили немцев, костяк обороны которых состоял из «пятерки Райнера». Этих паникеров, напитанных пропагандой, Зибер не взял с собой в атаку под предлогом очень важного задания: охраны доктора Штайнера и его секретного прибора ночного видения, который оказался на практике почти бесполезным. Но, техника была секретная. И ее следовало беречь, несмотря ни на что.

Впрочем, Гофман на этот раз не возражал. Он, наверное, надеялся, что задание будет легким. Ведь эти горлопаны, вроде него, всегда любили покрасоваться и поспорить на людях, но не слишком хотели умирать за те идеи, которые отстаивали с таким рвением. Но Гофман и его солдаты внезапно оказались посреди боя. Они с трудом удерживали оборону в старых окопах. Русские, казалось, были везде. Они вышли из леса и атаковали с разных сторон. Они знали, куда идти. Их вел кто-то, кто знал местность. Кто-то опытный провел их через лес, минуя болото. И по пути они сняли немецкие мины.

Зибер понял: это мог быть только Салов. Тот самый русский майор НКВД, о котором Зибер получил шифровку от Райнера еще вчера, что Салов замечен немецким агентом на станции Панино. Это был еще один опасный русский диверсант, который помогал еще советскому десантному корпусу, высадившемуся под Вязьмой. И он не остался на станции. Он пришел со своими людьми и ударил в тыл немецкой диверсионной группе. И теперь Зибер оказался между двух огней: со стороны болота – Ловец, со стороны леса – Салов. Пути на запад и на северо-восток были отрезаны.

Он поднял карабин. Прицелился в русского, который бежал вперед. Выстрелил. Попал, но не убил. Раненый русский упал за кусты и открыл огонь из ручного пулемета. Такие трофейные ДП немцы тоже использовали, захватывая их немало во время наступления в прошлом году. Они даже получили немецкое обозначение «MG 120». Их ствол имел довольно большой ресурс. Его иногда хватало на сотню тысяч выстрелов. Во всяком случае, он был гораздо точнее автоматов и стрелял намного дальше. Серьезное оружие. Зибер упал в грязь. Пули пулеметной очереди как раз просвистели над его головой.

– Отходим! – выкрикнул он команду. – На юг вдоль болота по лесу! Прикрывайте доктора Штайнера!

Немцы побежали. Они оставили лагерь. Под огнем на носилках тащили тяжелых раненых, кого смогли взять. Но взяли не всех. Несли с собой и экспериментальный ПНВ. Гофман, Беккер, Вебер и Циммер прикрывали отход, а Майер сгибался под тяжестью рации и запасных батарей, но двигался быстро, не сбавляя темп. Они почти бежали, отступая в лес, в туман, в неизвестность. Они отходили с боем, надеясь выжить. Чтобы вернуться. Чтобы отомстить.

Зибер отступал вместе со всеми. Он видел, как русские занимают его лагерь. Как они побеждают, упорно продвигаясь вперед под огнем. И он не хотел этого видеть. Он хотел только одного: добраться до своих. Собрать новые силы. И возвратиться, чтобы убить Ловца. Убить Салова. Убить их всех. И в его голове билась одна мысль: «Я обязательно вернусь, чтобы отомстить».

* * *

Ловец стоял на краю болота. Он смотрел, как последние немцы исчезают в лесу под покровом тумана. Он не успел нагнать их и выйти наперерез. Переправа по тропе через болото заняла слишком много времени, потому что, отходя, враги оставляли на кочках минные ловушки. И саперам лейтенанта Еремеева приходилось разминировать каждую прежде, чем продолжить движение.

Рядом стоял Салов. Тот самый майор, который пришел на помощь. С ним были бойцы из НКВД и партизаны. Усталые, но довольные. Они сделали свое дело. Они ударили немцам в тыл. И это решило исход боя. Три четверти всех немецких диверсантов были уничтожены. И только совсем немного их спешно уходило через лес на юг вдоль болота. А преследовать их в лесу при плотном тумане смысла не имело.

– Спасибо, – сказал Ловец. – Если бы не вы…

– Не благодари, – ответил Салов. – Это не только моя заслуга. Был один человек. Степан. Лесник. Он повел отделение немцев через болото. И он погиб, заведя их в трясину. Но он сделал так, чтобы мы нашли их лагерь. Он подламывал ветки. И по ним наши следопыты точно вывели мой отряд к немецкой базе.

Ловец кивнул. Он не знал этого Степана. Но подвиг его не вызывал сомнений.

– Он герой, – сказал Ловец. – Настоящий герой.

Салов кивнул. Потом посмотрел на болото. На убитых. На раненых. На тех, кто выжил.

– Сколько вы потеряли? – спросил он.

Ловец помолчал. Потом ответил:

– Много. Слишком много: комиссар Вербицкий, санинструктор Скоморохов, радист Ветров… Восемнадцать убитых и двенадцать раненых. И это только за сегодня.

Салов ничего не сказал. Он понимал. Он тоже терял людей. Много людей. Слишком много.

– Мы победили, – сказал он.

– Но цена слишком высока, – заметил Ловец.

Салов посмотрел на него и произнес:

– Но мы живы. И мы будем воевать дальше. Пока не победим немцев окончательно. Пока не вернем все свое. Пока не отомстим за каждого нашего.

Он посмотрел в сторону леса. Туда, куда убежали немцы. Туда, где скрывался враг.

– Я найду этого Зибера, – сказал Ловец тихо. – И я убью его в следующий раз. Обещаю.

И он знал: это не конец. Это только начало.

* * *

Полина и Валя занималась перевязками в тесной землянке медпункта. Панасюк вышел из боя окровавленным, с множественными ранениями от разлета осколков гранаты, но живым. Шаманаев зажимал рану на бедре, его руки дрожали. Баягиров сидел на нарах, прижимая простреленную правую руку к груди, и смотрел в никуда. Смирнов лежал на носилках, потеряв сознание от кровопотери.

Раненые, – те, кто выжил, – тоже лежали внутри, в землянке, где было тепло, потому что топилась железная печка, сделанная из пустой бочки. Но от этого было и очень душно. Закончив обработку ран, Полина вышла на воздух и стояла у входа в окопчике возле входа в медпункт. Наступила тишина. Та самая, оглушительная тишина после боя, когда уши еще звенят от взрывов, а мозг отказывается верить, что все кончилось. Рядом лежал Афганец, все еще слабый, но живой. Полина наклонилась и погладила пса по здоровому боку. Она положила перед ним в жестяную миску тушенку, а он смотрел на нее умными глазами.

Игнатьев с перевязанной ногой сидел у входа на ящике. Он смотрел на Полину.

– Товарищ старший санинструктор, – сказал он неожиданно. – Я хочу вам кое-что сказать.

Полина подняла голову, оторвав взгляд от овчарки. Она посмотрела на капитана ГБ устало и коротко спросила:

– Что?

Игнатьев проговорил задумчиво:

– Я писал доклады. О майоре Епифанове. О том, что он какой-то странный. Что он слишком много знает. Что он не такой, как все.

Полина напряглась. Она знала, что Игнатьев – куратор Николая. Что он не только отвечает за испытания нового оружия, но и следит за Ловцом. Что он, возможно, пишет на него доносы. Но она не знала, что он скажет ей сейчас. И почему он вдруг решил поговорить на такую тему?

– И что с того, что не как все? Это уже преступление? – спросила она с вызовом.

– Я хочу сказать, – продолжил Игнатьев, сделав вид, что не заметил ее колкость, – что я ошибался. Я не знаю, кто такой майор Епифанов на самом деле. Не знаю, откуда он знает то, что знает. Но я убедился в одном: он – настоящий командир. Он сражается за Родину. Он не предатель. И я не буду писать о нем ничего плохого. Я напишу правду. Что он грамотно командовал и в трудный момент выстоял. И еще я напишу, что вы, Полина, настоящая героиня. Вы, словно Анка-пулеметчица из фильма про Чапаева. Вы повторили ее подвиг и спасли всех нас. И я буду ходатайствовать, чтобы вас представили к награде.

Полина посмотрела на него долгим взглядом. Потом даже слегка улыбнулась.

– Спасибо, – проговорила она. – То, что вы сказали… Это очень важно.

Игнатьев кивнул. Он посмотрел на небо. Дождь прекратился. Тучи расходились. Сквозь них уже пробивалось солнце. И солнечные лучи начинали разгонять туман над болотом.

– Кажется, погода налаживается, – произнес он.

Полина посмотрела на небо. Но она больше не улыбалась.

– Да, – сказала она, и в ее голосе сквозила озабоченность. – Кажется, налаживается. Но, лучше бы не наладилась. Потому что в ясный день снова прилетят нас бомбить немецкие самолеты.