Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Выжить в битве за Ржев. Том 9

Пролог

Подмосковный госпиталь пропах тем особенным больничным запахом, который въедается в стены за долгие месяцы. Ловец сидел на деревянной скамье в коридоре и смотрел в окно на размытый дождем пейзаж за мутным стеклом. Снаружи грохотала весенняя гроза. Яркие молнии вспыхивали над горизонтом. Казалось, они рвали на части хмурое небо конца апреля, затянутое серыми тучами. А крупные капли дождя барабанили по стеклу и по подоконнику, словно пытаясь разбудить тех, кто еще спал в палатах.

– Товарищ майор, – раздался сбоку женский голос. – Пациент проснулся после дневного сна. Можете проходить. Только не утомляйте его долгими разговорами.

Ловец обернулся. В дверях стояла медсестра средних лет в белом халате и с белой медицинской шапочкой на голове. Ее лицо казалось усталым, но глаза лучились радостью за сложного пациента, которого все-таки удалось выходить. Ловец поднялся с лавки и вошел в палату. Сова лежал на больничной койке. Бледный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, но живой. Он повернул голову на скрип двери, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

– Я рад, что ты пришел, Епифанов, – сказал он. – Думал, что больше не увидимся. Мне говорили, что операция прошла успешно, но инфекция одолела… Мне было так плохо, что даже не надеялся выжить.

Голос Владимира Селезнева, теперь уже капитана, звучал хрипло, но в нем чувствовалось, что силы постепенно к нему возвращаются. Ловец подошел к койке и опустился на табурет, стоявший рядом. Он смотрел на Сову, и внутри него поднималось что-то, чему он не мог подобрать названия. Словно тяжелая глыба льда, которая лежала у него на плечах, вдруг начала таять, отпуская, а на смену этой тяжести приходило облегчение.

– Но ты все-таки выжил, – сказал Ловец. – Это главное.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Попытавшись сесть, он поморщился от боли, которая все еще жила в его теле, и тихо проговорил:

– Ты спас нас всех. Не только я выжил, но и мои ребята… Ты никого не бросил. Даже этого одноногого старика с семьей… И даже того белогвардейского отпрыска, как его… Горбина. Я слышал, что его отправили в лагеря. Мне мои ребята сказали, когда вчера ко мне сюда заглянули проведать.

– Да, его не расстреляли, даже отправили на лечение в тюремный лазарет, – кивнул Ловец. – А после выздоровления он получит шанс искупить свою вину перед Родиной на лесоповале.

– А старик Воронов? – спросил Сова. – Как он там устроился на новом месте с семьей?

Ловец ответил:

– Их отправили в тыл, в эвакуацию. Старик сказал, что будет ждать победы в какой-нибудь деревушке в Сибири подальше от фронта.

Сова кивнул и поинтересовался:

– А как твой умный пес?

– Он в порядке. Сейчас на моей базе, – сказал Ловец. – Он спас детей. Он спас всех нас, показывал безопасный путь. Мы все обязаны ему жизнью.

Сова кивнул и проговорил:

– Да, он достоин самой большой награды. Жаль, что собакам не положены ордена…

Ловец поднял голову. В его глазах сверкнул тот огонь решительности, который Сова видел раньше. Огонь, который даже в самые трудные времена продолжает гореть внутри у храбрых людей.

– Я только что из штаба Жукова. Скоро новый рейд, – поведал он Селезневу. – И пес мой тоже пойдет, как и остальные мои бойцы. Война никуда не делась. Она будет продолжаться еще долго.

* * *

За пару часов до встречи в госпитале с Совой, Ловец стоял в штабе Западного фронта перед генералом Жуковым. Тот сидел за столом, уставленным телефонами, работая с картами и документами. Его лицо было усталым, но глаза смотрели остро и внимательно. Жуков поднял голову, когда Ловец вошел, и на его губах мелькнула тень улыбки.

– Рад видеть в добром здравии, – сказал генерал, голос его звучал сухо, но в нем все-таки чувствовалось уважение. – Присаживайся, Епифанов.

Ловец опустился на стул напротив. Жуков посмотрел на него долгим взглядом, словно оценивая, и потом проговорил:

– Я читал донесения. Твоя группа сделала почти невыполнимое. Информация, которую вы доставили, позволила нам выявить места, где перед новым наступлением нанесем удары по рокаде, чтобы немцы не смогли быстро перебросить резервы. Сейчас оперативная пауза из-за распутицы. Но вскоре наступление на Ржев продолжится. Мы готовим новую наступательную операцию.

Он замолчал и взял со стола папку с документами, открыв ее, прочитал выдержку из приказа.

– «За мужество и самоотверженность, проявленные при выполнении боевого задания», я представляю тебя к ордену Красного Знамени, – сказал Жуков, и в его голосе появилась та особая торжественность, которая бывает у генералов в такие моменты. – А также награждаю всех бойцов твоего отряда медалями «За отвагу».

Ловец смотрел на военачальника, известного своим крутым нравом и беспощадным отношением к личному составу, и в его душе боролись два чувства: гордость и горечь. С одной стороны, попаданец гордился, что теперь лично общается с такой значительной исторической фигурой, но, с другой стороны, он думал о тех, кто погиб. О тех, кто пожертвовал собой, прикрывая отход Совы. И о тех, кто погиб за эти месяцы в его собственном отряде. Ловец вспоминал про Машу, про Угрюмова, про комиссара Липшица и про остальных, кого знал лично, которые отдали свои жизни ради того, чтобы другие продолжали жить.

– Я не за награды воюю, товарищ генерал, – сказал попаданец тихо. – Я воюю за Победу. За тех, кто жив. И за тех, кто уже не вернется. Я хочу сделать так, чтобы меньше наших людей погибло на этой войне.

Жуков посмотрел на него своим тяжелым взглядом, потом кивнул и сказал:

– Знаю. Поэтому ты – лучший из моих диверсантов. Но награды нужны. Их должны видеть те, кто пойдет за тобой. Они должны знать, что ты – не простой командир, а заслуженный. С опытным командиром бойцам не так страшно идти в разведку.

Глава 1

Туман был густым, как кисель. Он стелился над водой плотными клочьями, скрывая берега, смешивая небо с землей, превращая мир в бесконечное серое ничто. Моторная лодка с изрешеченными пулями бортами и простреленным мотором все-таки оставалась наплаву. Пули пробили только верх, но ни одна из них не попала ниже ватерлинии. И суденышко дрейфовало по течению, двигаясь медленно, почти незаметно, легонько покачиваясь в тихом журчании воды. Но в этом почти безмолвном движении было что-то зловещее, словно поврежденная лодка плыла не по воде, а по реке времени, унося с собой мертвых и живых, смешивая их в едином небытии.

Франц Зибер лежал на дне лодки, прижавшись спиной к борту, и смотрел в серое небо. Его левое плечо горело огнем. Левая рука онемела. Кровь сочилась сквозь повязку, которую он наспех наложил, как мог, разрезав рукав ножом. Его часы при падении разбились, когда рука ударилась о борт лодки. От кровопотери он на какое-то время терял сознание и, очнувшись, не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может больше. Он потерял счет времени, растворившись в этой белесой туманной пелене, повисшей над водой.

Перевязка, которую Зибер сделал себе сам, все-таки помогла. В его голове немного прояснилось, и он смог наконец-то приподняться и осмотреться. Вокруг него лежали тела солдат. Из тех, кто находился с ним в лодке, только один упал за борт. Остальные повалились на дно. Причем, двое упали на третьего. В темноте ночи, едва разбавляемой далекими пусками осветительных ракет, Франц не видел их лица.

Здоровой рукой он вынул из кармана электрический фонарик и осторожно посветил, используя синий светофильтр. Он узнал одного из солдат, который лежал сверху, и его окровавленное лицо застыло в середине лодки, прямо возле ног Зибера. Это был тот самый штабной радист, обер-ефрейтор, который посмел ему перечить. Кажется, его звали Фриц. Теперь же он был мертв, лишившись макушки от попадания пули, которая снесла парню верхнюю часть черепа. Рядом с его изуродованной головой стояла рация, простреленная и развороченная пулями.

Второй солдат лежал под убитым радистом. Этот был пулеметчиком, но его имя Зибер не запомнил. А кто лежал на самом дне под ним и вовсе было непонятно. Тот упал головой к корме, а ворочать трупы у Зибера не было ни сил, ни желания. Он организовал эту погоню слишком быстро, и ему не хватило времени, чтобы познакомиться с личным составом…

Теперь же всех тех, кто отправился с ним в эту погоню, перебили русские. Прежде, чем выключить фонарь, Зибер еще раз взглянул в лицо мертвого радиста. Его глаза, неестественно выпученные после удара пули в голову, смотрели в пустоту. И казалось, что он до предела изумился, выпучив глаза от понимания, что смерть настигла его так внезапно…

Зибер всмотрелся в сторону берега, но видел там в далеких вспышках ракет лишь смутные очертания деревьев, а над водой по-прежнему стелился туман. Белый, густой, липкий, он обволакивал все вокруг, словно стирая границы между темным небом и темной водой, между жизнью и смертью. И Зиберу казалось, что этот туман никогда не рассеется, что он плывет в нем, будто некое мистическое существо, подобное Харону, вынужденное находиться в одной лодке вместе с теми, кого уже нет в живых.

Он слушал, как лодка качается на воде. Медленно и равномерно, словно колыбель. Он убрал фонарик в карман и оперся на здоровую руку, чтобы переместиться. Под ним были лодочные доски, пропитанные кровью. Снова находясь на грани потери сознания из-за приложенного усилия, он соображал с трудом: «Кровь моя? Или их? Я уже не различаю. Она везде. Она прилипла к рукам и одежде. Она пахнет железом и смертью. Рядом со мной лежат солдаты. Но теперь они просто мясо. Бесполезная груда тел, которые еще недавно дышали, двигались, выполняли приказы. А теперь они мертвы. Кроме меня. Но почему я остался жив, когда они погибли? Я не знаю. Война не спрашивает. Она просто берет. Она убивает молодых, лучших, самых сильных, самых храбрых. А такие неудачники, как я, почему-то остаются. Наверное, война бережет нас, чтобы мы продолжали ее работу. Чтобы несли смерть другим. Чтобы выполняли приказы. Чтобы жили с этой тяжестью потерь внутри».

Но Франц не чувствовал скорби. Он чувствовал только ненависть и злость. Ненависть к русским. И злость на Ловца, и на всех его людей, которые расстреляли отряд Зибера и растворились в тумане, забрав с собой Сову. Злился Зибер и на самого себя за то, что снова недооценил врага, что попал в эту ловушку, когда русские успели затаиться на берегу и приготовиться к бою, чтобы расстрелять с берега его лодки на открытой воде.

Он ощупал здоровой правой рукой левое плечо. Повязка пропиталась кровью. Кровь уже не текла так интенсивно, а боль немного отступила, хотя и пульсировала вместе с ударами сердца. Он попытался приподняться, но боль в плече снова пронзила его тело, заставив застонать. Франц опустился обратно, чувствуя, как сознание опять начинает мутиться. Где-то внутри него, на границе между яростью и отчаянием, бились мысли: «Я должен выжить. Я должен добраться до своих. Я должен продолжить охоту на Ловца. Чтобы отомстить».

Внезапно он услышал звук. Тихий, почти неслышный стон. Зибер замер, прислушиваясь. Стон повторился. Он исходил из-под груды тел на корме лодки. Зибер напрягся. Снова достав фонарик, он посветил туда, откуда донесся звук, пытаясь разглядеть его источник. И тогда он увидел движение. Рука нижнего солдата, лежащего вниз лицом под двумя трупами, медленно шевельнулась. Судя по грязному маскхалату, это был Эйнингер.

– Отто? Ты жив? – пробормотал Зибер, и в его голосе послышалась надежда.

Мертвецы зашевелились, приподнимаемые снизу, и из-под тел возле кормы показалась голова. Бледная, перепачканная грязью и кровью, с глазами, полными ужаса. Это был снайпер Отто Эйнингер. Его лицо было искажено болью, но он дышал. Он был жив.

– Герр гауптштурмфюрер… – прохрипел он. – Я думал… Я думал, что вы тоже мертвы…

Зибер с трудом приподнялся на локте, превозмогая боль в плече. Его глаза расширились, когда он увидел, как Отто медленно выползает из-под тел своих товарищей. Снайпер двигался с трудом, его голову пуля задела несильно, по касательной, лишь вырвав клок волос и оставив кровоточащую полосу над левым ухом, а вот его правой ноге повезло меньше. Она была прострелена, выше колена, и он прижимал ее здоровой рукой, пытаясь остановить кровь, которая сочилась сквозь пальцы.

– Я думал… – повторил Отто, и его голос дрожал. – Я думал, что русские всех убили… Эти, которые устроили засаду на берегу… Я упал вниз лицом и не шевелился… Я притворился мертвым…

Зибер смотрел на него, и в его душе боролись два чувства: облегчение и возмущение. Он был рад, что Отто выжил. Но он также слышал то, что сказал снайпер. И слова Эйнингера «я притворился мертвым» прозвучали в сознании Франца, как удар хлыста.

«Чертов Отто! – подумал Зибер. – Он все это время был жив! Он обманул меня, притворившись мертвецом! А сам лежал на дне лодки и ждал, пока все кончится. Он ждал, пока умрут другие. Он ждал, пока умрут его товарищи. Он ждал, пока русские уйдут. И теперь, когда опасность миновала, он нагло выползает из-под тел других солдат».

Зибер смотрел на снайпера, чувствуя, как внутри у него поднимается что-то темное. Что-то, что он не мог контролировать. Ярость. Она приходила внезапно, как удар, как взрыв изнутри. В такие моменты Франц хотел кричать и крушить все вокруг. Его здоровая рука рванулась к кобуре с пистолетом. В этот момент он хотел пристрелить Отто за его обман. «Он притворялся мертвым. Он бросил своих товарищей. Он не принял участие в бою. Он дезертировал! За это расстрел на месте!» – промелькнули мысли в воспаленном мозгу гауптштурмфюрера. Но, он сдержался в последний момент, убрав руку с пистолета, потому что была еще и другая мысль: «Он нужен мне. Он единственный, кто остался. Он единственный, кто может помочь мне выбраться отсюда». Ярость уходила, оставляя после себя пустоту.

– Для чего ты притворился мертвым? – переспросил Зибер, и слова его звучали зло. – Зачем ты лег на дно лодки и притворился мертвым, пока твои товарищи умирали? Отвечай, черт возьми!

Отто вздрогнул. Он отполз к корме, прижимаясь спиной к борту лодки, и его глаза стали еще более испуганными. Он видел, как Зибер тянется к пистолету, как его лицо искажается от злобы и ярости. Снайпер знал, что этот человек способен убить. И Отто знал, что может умереть не от пуль русских, а от руки своего командира.

Снайпер бормотал, пытаясь оправдаться:

– Герр гауптштурмфюрер… Я не мог стрелять… Меня оглушило пулей в голову и пробило ногу. Я упал. А русские продолжали стрелять с берега… Мы же находились на воде… В тот момент мы были как мишени… Я хотел дождаться, пока огонь стихнет… Но на меня упали другие солдаты. И я не смог дотянуться до своего карабина, который выронил… Но я хотел…

– Ты хотел спасти свою шкуру! – заорал Зибер, и боль в плече лишь придала его голосу дополнительную силу. – Ты бросил своих товарищей! Ты притворился мертвым, пока они умирали! Ты – трус! Ты – дезертир! Ты не достоин носить немецкую форму!

Он попытался встать, но лодка качнулась, плеснув водой сквозь пробоины в бортах, и он рухнул обратно, застонав от боли. Повязка на плече снова промокла, и кровь, просочившаяся сквозь нее, потекла по руке, капая на дно лодки, смешиваясь с водой и уже с загустевшей кровью убитых солдат. Но Зибер не обращал на это внимания. Он смотрел на Отто, и в его глазах горел злой холодный огонь.

– Ты подвел меня, Эйнингер, – сказал он, и голос его стал тише, но от этого еще более опасным. – Ты подвел всех нас. Ты трус. Но сейчас у меня нет выбора. Ты единственный, кто остался. И мне нужна твоя помощь, чтобы выжить.

Отто кивнул, и на его лице отразилась смесь страха и облегчения. Он начал снимать с себя ремень, чтобы перетянуть раненую ногу, и его руки дрожали не то от кровопотери, не то от страха перед командиром. Зибер наблюдал за ним, и его взгляд был тяжелым, как свинец.

– Перевяжи меня, – приказал он, указывая на свое плечо. – Потом я помогу тебе.

Отто подполз ближе, осторожно перебравшись по трупам, чтобы не раскачивать продырявленную лодку. Его руки тряслись, но он начал разрывать индивидуальный пакет с бинтом, делая из него новую повязку для своего командира. Зибер смотрел на него, и в его голове крутилась одна мысль: он не простит Отто. Никогда. Но он нужен ему. И он будет использовать Эйнингера, как своего раба, пока тот не станет бесполезен.

* * *

Прошло несколько минут, и они перевязали друг друга. Рана на плече Зибера оказалась не слишком серьезной. Пуля прошла навылет и не задела кость. Отто получил контузию в голову и простреленную правую ногу, но это тоже было не смертельно. Они сидели на дне лодки обессиленные после кровопотери, устав перевязывать друг друга, и смотрели на журчащую вешнюю воду, которая медленно несла их куда-то в туман.

– Где мы? – спросил Отто, и его голос дрожал.

Зибер молчал. Он не знал, где они. Он светил синим лучом фонарика на карту, смотрел на компас, но ночь и туман скрывали все ориентиры. Он лишь определил, где находится восток, потому что оттуда слышались звуки выстрелов стрелкового оружия и грохот артиллерийской перестрелки. Судя по этим звукам, они были еще достаточно далеко от фронта. Похоже, разлившаяся вода несла их уже не к фронту, а от него.

– Мы должны добраться до берега, – сказал Зибер наконец. – Мы не можем оставаться в этой лодке. Она вся изрешечена пулями и постепенно наполняется водой. Она может пойти на дно в любой момент.

Они поискали на весла, но не нашли. Рация была разбита. Ракетница отсутствовала. Подать сигнал о помощи они не имели возможности.

– Мы станем грести прикладами, – сказал Зибер, поднимая здоровой рукой карабин. – Будем грести до тех пор, пока не достигнем берега.

Отто посмотрел на него с ужасом. Ему казалось, что это безумие. Грести прикладами по течению, в тумане, не зная, где они находятся. Но и он понимал, что выбора нет. Снайпер поднял свой карабин с разбитым оптическим прицелом и начал грести, чувствуя, как контуженная голова кружится, а раненая нога пульсирует от боли.

Они плыли долго. Час. Два. Может быть, больше. Время потеряло всякое значение. Но когда берег наконец показался из тумана, Зибер почувствовал, как внутри него поднимается холодное удовлетворение. Он кое-как поднялся на ноги и выбрался из лодки, шатаясь, потом упал в грязь на сырой берег.

– Мы доплыли, – проговорил он. – И мы живы.

Отто вылез следом, сильно прихрамывая, и упал рядом на прошлогоднюю полусгнившую траву. Они лежали на берегу, глядя в серое светлеющее предрассветное небо, и молчали.

Зибер смотрел на небо, и в его глазах горел тот яростный огонь, который не гаснет никогда в глазах человека, одержимого местью. Он поднялся, опираясь на карабин, не обращая внимания на боль в плече, и повернулся к Отто.

– Мы не проиграли войну, – сказал он. – Мы проиграли только один бой. И это не конец. Это только начало.

* * *

Спустя несколько дней, Зибер сидел на жесткой деревянной скамье в приемной генерала Вальтера Моделя, положив перевязанную левую руку на марлевую перевязь. Он выглядел уставшим, измученным, но его глаза горели тем же огнем мести, что и тогда, на берегу. Рядом с ним сидел Отто, который с тех пор ходил, прихрамывая. Но ходил. Он опускал глаза, стараясь не встречаться взглядом со своим командиром. Он боялся его. Боялся того, что Зибер мог сказать Моделю о его поведении в бою, недостойном истинного арийца. Снайпер боялся, что его обвинят в трусости и расстреляют.

Внезапно дверь открылась, и из кабинета вышел адъютант.

– Гауптштурмфюрер Зибер, генерал примет вас, – сказал он, и в его голосе послышалось сочувствие.

Зибер поднялся, выпрямился и вошел в кабинет. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой. Его лицо было сосредоточенным. Но, когда он поднял глаза на Зибера, в них мелькнуло что-то, похожее на понимание.

– Я получил донесение о том, что случилось с вашим отрядом, – сказал он, и голос его звучал спокойно. – Мне жаль, что вы потеряли столько хороших бойцов.

Зибер застыл перед генералом, как статуя, стараясь не выдать эмоций. Он приготовился к тому, что его будут ругать. Что его обвинят в неудаче. Что он будет понижен в звании или отправлен в штрафной батальон. Но Модель смотрел на него иначе. В его взгляде не было упрека. Только уважение к выжившему солдату, который потерял все, но не сломался.

– Вы проявили упорство, Зибер, – сказал Модель, и в его голосе послышалась искренняя похвала. – Вы преследовали русских диверсантов с завидным упорством, несмотря на все трудности, по воде, в тумане, без связи, без подкрепления. Вы потеряли почти всех своих людей, но вы все-таки сберегли одного из них и выжили сами. Это – свидетельство вашей воли. Вашей истинно арийской стойкости.

Зибер моргнул. Он не ожидал таких слов. Он думал, что Модель обвинит его в провале. Но вместо этого он слышал сдержанную, но все-таки похвалу. Это казалось удивительным. Но Франц не показывал своего удивления. Он продолжал стоять, глядя прямо перед собой.

– Эти русские диверсанты оказались гораздо более подготовленными, чем мы думали, – продолжил Модель, и его голос стал задумчивым. – Они умеют не только хорошо воевать зимой. Они смогли тактически грамотно использовать и весенний паводок. Они знали, где вода поднимется, где будут затоплены наши огневые точки и окопы, где мы не сможем их достать. Мы недооценили их. И за это мы заплатили жизнями наших солдат.

Он замолчал, глядя на карту, где разноцветные линии, надписи, значки и стрелки сплетались в причудливый узор войны вокруг Ржева. Потом он повернул голову и посмотрел на Зибера.

– Я позабочусь об усиленной охране объектов на рокаде, – сказал он. – Мы не допустим, чтобы ситуация с проникновением русских диверсантов в наш тыл повторилась. На этот раз они ушли с информацией. И эта информация может быть использована против нас. Но я постараюсь свести урон нашей обороне к минимуму.

Он встал из-за стола и подошел к Зиберу. Его лицо было спокойным, но в глазах горели лукавые огоньки.

– Я назначу вам символическое наказание, Зибер, – сказал генерал, и в его голосе послышалась сталь. – Вы упустили врага. Но вы не сдались. И это заслуживает уважения. Поэтому я даю вам новое задание. Вы опять соберете отряд. И вы отправитесь в тыл к русским. Ваша задача – нарушать их коммуникации. Нужно сорвать подготовку Жукова к новому наступлению на Ржев. Я дам вам необходимые полномочия. И вы будете действовать по своему усмотрению. Главное – сеять хаос и панику в тылу у русских. Я знаю, что вы это умеете.

Зибер стоял неподвижно. Он понимал, что генерал дает ему еще один шанс проявить себя лучшим образом. В его глазах горел тот холодный огонь, который появляется у людей, получивших второй шанс. Он кивнул, и в его голосе прозвучала уверенность:

– Я сделаю это, герр генерал. Я соберу новый отряд. И я буду действовать. Я не подведу вас.

Вальтер Модель смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и сказал:

– Я знаю, что вы не подведете, Зибер. Идите. Выздоравливайте и готовьтесь.

Зибер повернулся и вышел из кабинета. Война продолжалась. И он предвкушал, что сможет отомстить Ловцу. За своего брата. За свою гордость. За тот день, когда он потерял почти всех арийцев, кроме Отто, но не потерял свою жизнь.