Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Где эти местные? – спросил Зибер. – Покажи мне их. Они надежные?

– Они уже мертвые. Весь хутор, – коротко ответил Фолькнер. – Мне не нужны были свидетели появления здесь моих людей. Перед расстрелом местных допрашивали с пристрастием. Так что информация надежная.

Зибер усмехнулся. Жестокость Фолькнера его не удивляла. Он сам был жесток, когда это требовалось. Но сейчас он чувствовал себя уставшим, измотанным. Его зашитое левое плечо противно ныло. С Отто тоже было не лучше. Его раненая нога начала болеть сильнее после долгого перехода через болото. Снайпер хромал еще заметнее и иногда жаловался. Но сам Зибер не показывал слабости.

– Надо найти безопасное место, чтобы устроить временную базу, – сказал он. – Мы не можем идти дальше в таком состоянии. Надо отдохнуть, подкрепиться, провести разведку. И только потом наносить удар.

Фолькнер сообщил:

– У меня есть место в километре отсюда. На старой вырубке. Там сухо, есть вода, заросли ельника и кустарника. И там нас ждут мои люди. Можно затаиться и вести наблюдение до вечера.

Зибер кивнул.

– Хорошо. Веди.

Они двинулись дальше. Зибер смотрел по сторонам и чувствовал, как внутри него нарастает странная смесь ярости и усталости. Он не мог позволить себе расслабиться. Он должен был найти Ловца. Добраться до него и убить. Но не сейчас. Не в этом состоянии, когда он сам полностью вымотался.

* * *

Рассвет занимался над лесничеством, когда Вербицкий собрал бойцов у большого костра. Полина стояла чуть поодаль, сжимая в руках кружку с горячим чаем, и слушала, как комиссар говорит о том, что враг обязательно будет разбит, о том, что каждый красноармеец должен верить в лучшее, несмотря на все трудности. Слова Вербицкого звучали пафосно, как лозунги на митинге, и она чувствовала, что они не пробивают броню усталости, которую наложил на каждого этот тяжелый переход на новое место.

Ловец подошел к ней, когда Вербицкий закончил говорить, и все начали расходиться по своим палаткам, сараям и землянкам.

– Ты как, Поля? – спросил он.

Его лицо в свете костра казалось еще более изможденным, чем обычно. Глаза запали, под ними залегли темные круги. Он выглядел так, словно не спал несколько суток.

Полина ответила коротко:

– Держусь.

Он посмотрел на девушку с той теплотой, которая появлялась у него иногда, когда он забывал о войне, о потерях, о своей боли, и он в этот момент почувствовал, как внутри словно что-то оттаивает.

– Мы победим, – сказал он. – Все будет хорошо.

Его рука коснулась руки Полины, и она замерла. Она хотела сказать ему, что всегда будет рядом, что всегда ждет его, что готова ждать столько, сколько нужно. Но вместо этого она просто кивнула и улыбнулась. Афганец сидел рядом и смотрел в сторону рассвета. Пес чувствовал, что враги близко.

Глава 14

Зибер шел за Фолькнером, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в зашитом плече. Он не спал уже вторые сутки, и глаза его слипались, но он не позволял себе остановиться. Рядом с ним, прихрамывая, в темноте брел Отто, который уже не пытался скрывать, что его раненая нога болит невыносимо. Он просто шел и чертыхался время от времени. Шепотом, чтобы не услышали русские, но больше молчал, сжимая зубы так, что на скулах вздувались желваки.

За ними, соблюдая дистанцию, осторожно двигались остальные: Гофман с автоматом наизготовку, Беккер, нагруженный взрывчаткой, Вебер с карабином, молодой Циммер, бледный, осунувшийся, но старающийся держаться не хуже более опытных, и Майер, который нес на спине рацию. Он периодически проверял работу аппаратуры, слушая эфир на каждом привале, но сохраняя радиомолчание. Доктор Штайнер, весь перепачканный болотной грязью, едва переставлял ноги, но продолжал делать замечания техникам, тащившим тяжелый ящик с прибором ночного видения.

Фолькнер остановился на сухой кочке, поросшей мхом, и поднял руку. Колонна замерла.

– Мы почти на месте, – сказал он тихо. – В ста метрах отсюда – старая вырубка. Там мои люди. Им приказано ждать нас.

Зибер кивнул, но ничего не сказал. Он просто стоял, слушал тишину и чувствовал, как внутри него нарастает странное беспокойство. Что-то было не так. Что-то изменилось в этой тишине.

– Почему так тихо? – спросил он вдруг.

Фолькнер нахмурился. Он тоже прислушался, и его лицо стало жестче.

– Они должны были подать сигнал, – сказал он. – Я оставил здесь двоих. Я предупредил, что мы подойдем перед рассветом. А до этого времени они должны были наблюдать за дорогой.

Он достал из кармана маленький металлический свисток и несколько раз свистнул по-птичьи: коротко, резко, с определенным ритмом. Тишина не ответила. Только ветер шелестел в редких соснах, да позади булькнула вода, выпуская на поверхность очередной пузырь болотного газа.

– Повтори еще раз, – приказал Зибер.

Фолькнер свистнул снова. И снова – ни ответа, ни движения.

– Я иду первым, – сказал Фолькнер, передергивая затвор автомата. – Прикрывайте меня.

Он шагнул вперед, ступая бесшумно, как хищник. Зибер жестом приказал остальным рассредоточиться и двигаться следом, соблюдая тишину. Отто, превозмогая боль, снял с плеча карабин и, припадая на раненую ногу, пошел за командиром.

Они вошли в заросли ельника, которые начинались сразу за последней болотной кочкой. Ветки хлестали по лицам, цеплялись за одежду. Зибер продирался сквозь колючую хвою и чувствовал, как сердце бьется быстрее. Он знал: если с людьми Фолькнера что-то случилось, значит, русские уже знают, что немцы здесь. Значит, их ждут. И это меняло все.

Они вышли на вырубку – старую, заброшенную, поросшую молодым ельником, березняком и пожухлой прошлогодней травой. Посреди поляны стояла полуразвалившаяся избушка лесорубов, сложенная из почерневших от времени бревен. Рядом в яме еще курился пепел костра. Вокруг – ни души. Только утренний туман стелился низко, почти касаясь травы.

– Здесь, – сказал Фолькнер, но голос его прозвучал неуверенно. – Они должны были встретить нас здесь.

– Рассредоточиться! Тщательно осмотреться! Приготовиться к бою! – приказал Зибер. – Возможно, тут засада.

Они рассыпались, залегли в ельнике, но все по-прежнему было тихо. Тогда Зибер обратился к доктору Штайнеру:

– Давайте сюда свой прибор. Сейчас самое время осмотреться через него.

Штайнер выглядел напуганным. Он не стал возражать. И по его приказу техники, носившие ящик, открыли замки, вытащив тяжелый прибор наружу. Впрочем, самой тяжелой частью был аккумулятор с блоком питания. А основная конструкция этой удивительной штуковины, оснащенная объективом, инфракрасным прожектором и окуляром, весила не так уж и много. Зибер легко поднял и приложил к глазам устройство весом 5 кило, соединенное гибким кабелем длинной полтора метра с массивным источником питания. Но и от ночного зрения, обеспечиваемого прибором, толку оказалось мало. Зибер увидел лишь зеленого зайца и зеленую лису, охотившуюся на длинноухого зверька в темноте по запаху. Больше ничего интересного в окрестностях не обнаружилось: ни засады русских, ни людей Фолькнера.

* * *

Когда они все-таки решились сделать привал на бывшей стоянке лесорубов, уже приближался рассвет, но темнота все еще висела над болотом. И предрассветная тишина стала вязкой, как смола. Зибер лежал под кустом на старой вырубке на краю болота, которое они все-таки перешли. Он смотрел в небо, где мерцали тускнеющие звезды, холодные и равнодушные. Рядом с ним, прижимая к себе карабин, дремал Отто. Остальные разведчики расположились чуть поодаль вокруг ямки, в которой горел маленький костерок, чтобы огня не было видно издалека.

Зибер закрыл глаза, но уснуть не мог. Он слушал, как в нескольких километрах за болотом не прекращается пулеметная трескотня и иногда ухают пушки. Но больше всего ему не нравилось, что, вопреки заверениям Фолькнера, их никто не встретил на этом месте. Возле кострища они не нашли никого, хотя свежий пепел, не разнесенный ветром, указывал на то, что разведчики, которые должны были организовать встречу, находились здесь совсем недавно, грелись у этого костра не раньше, чем накануне вечером. Но, они куда-то подевались, почему-то не вышли на связь. И это могло означать серьезные неприятности.

А еще в голове Зибера крутилось колесо мыслей, наполненных одержимостью. Он думал о Ловце. «Я найду тебя, – обещал он сам себе. – И когда я найду, ты умрешь. Я убью тебя не как солдат, а как мясник. Я вырежу твою печень и покажу тебе, прежде, чем ты подохнешь. А потом я отрежу твою голову и подарю ее генералу Моделю. А твое сердце я отнесу на могилу моего брата. И только тогда я буду спокоен». Он отвернулся от костра, закрыл глаза и попытался уснуть.

* * *

Едва на небе показались первые лучи солнца, как Зибер проснулся, не поспав и часа. Надо было торопиться. Они с Фолькнером наскоро позавтракали и пошли к старой лесной дороге, чтобы разведать все тщательно. С собой взяли только двоих людей Фолькнера и молодого Циммера. Остальных оставили отдыхать и охранять.

Рассвет над Кривым болотом занимался медленно, неохотно, словно само солнце не хотело видеть, что творится на этой проклятой земле. Туман клубился над водой, цеплялся за коряги, застревал в чахлых кустах, превращая мир в бесконечное серое марево. На линии фронта под Ржевом канонада не утихала ни днем, ни ночью. Но они благополучно миновали эту линию смерти, где ежедневно умирали и калечились тысячи людей. Она осталась за болотами и за лесом.

Теперь они пробирались к грунтовой дороге, идущей по краю леса. А дальше опять начиналось болото. То самое, Кривое, которое образовывало в этом месте большой изгиб, доходя своим вешним разливом почти до самой дороги, делая ее мокрой и грязной. Внезапно Фолькнер остановился и опустился на корточки, рассматривая следы в этой грязи.

– Здесь проходили телеги, – сказал он. – Ночью. Следы свежие. Это может быть тот самый русский отряд.

Зибер опустился рядом и посмотрел на следы. Колеи были глубокими, оставленными тяжелыми телегами. Рядом четко виднелись отпечатки сапог и лошадиных копыт.

– Сколько их прошло, как думаешь? – спросил он.

– Не меньше пятидесяти человек, – ответил Фолькнер. – Может, больше.

Зибер кивнул. Он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение. Он был близко. Он чувствовал это. Ловец находился где-то рядом. И скоро они встретятся. Вот только, Зибер не ожидал, что у Ловца снова так много людей.

– Идем по их следу, – сказал он. – Но осторожно. Они могут оставить засаду.

Они двинулись вдоль грязной дороги, держась обочины. Фолькнер шел впереди, изучая следы, как охотник, читающий книгу леса. Он и был охотником до войны. Много лет охотился в предгорьях Альп.

– Здесь они останавливались, – сказал он, показывая на примятую свежую весеннюю траву. – Скорее всего, делали привал. Пятьдесят-шестьдесят человек прошли сначала с тремя тяжелыми телегами. В каждую запряжены по две лошади. Потом еще и другие люди прошли по их следам. Тех было поменьше. Человек семь или восемь.

Зибер смотрел на следы, и в его голове выстраивался план. Он знал, что Ловец – опасный противник. Но теперь у него было преимущество. Он знал, где искать. Он знал координаты их расположения. Он посмотрел на небо, которое выглядело на рассвете ясным, обещая безоблачный майский день.

– Надо передать координаты того лесничества нашим авиаторам и артиллеристам. Пусть ударят, – сказал Зибер, и в голосе его зазвучала сталь. – А потом мы добьем тех, кто останется, и уничтожим Ловца.

Фолькнер посмотрел на него и кивнул. В его глазах была та же решимость.

– Мы сделаем это, – ответил он. – Но сначала я хочу выяснить, куда подевались мои люди, которые должны были нас встретить на вырубках.

* * *

Внезапно один из людей Фолькнера, тот, кого звали Макс Мюллер, – высокий худой блондин, который все это время, пока переправлялись через болото, шел в хвосте колонны, охраняя доктора Штайнера, – резко остановился.

– Герр Фолькнер! – крикнул он. – Сюда!

Все бросились к нему. Мюллер стоял у края поляны, возле старой березы, чья кора была изодрана чем-то острым. Он смотрел вниз, на землю, и лицо его было белым, как мел.

Зибер подошел ближе и увидел тело. Оно лежало лицом вниз в кустах, раскинув руки. Знакомый маскхалат, под ним – характерная черная каска с двумя молниями сбоку. Вокруг тела – огромная лужа засохшей крови, которая уже впиталась в землю, сделав ее черной и липкой.

– Вытащите его из кустов, – приказал Зибер.

Мюллер и Фолькнер осторожно извлекли тело из подлеска. И тогда все увидели рану. Она была ужасной – огромная дыра в груди, пробитая насквозь. Ребра торчали наружу, раздробленные, словно кто-то ударил по ним кувалдой. Внутри – пустота. Сердце исчезло, разорванное в клочья. Кровь запеклась на форме, смешавшись с грязью и кусками ткани.

– Что это? – прошептал Циммер, и в его голосе впервые за все время появился не фанатичный пафос, а страх. – Что с ним сделали?

– Крупный калибр, – сказал Зибер, наклоняясь над телом. Он осмотрел рану внимательнее. – Очень крупный. Словно попали в грудь из противотанкового ружья. Или из небольшой пушки.

– Но в этой местности не было никаких пушек, – возразил Фолькнер. – Мы обследовали эту местность вчера перед моим выходом к вам. Здесь все казалось спокойно. Бедняга Кляйн…

Он наклонился и закрыл глаза покойнику.

– Где остальные? – спросил Зибер, поднимая голову.

Фолькнер оглянулся. Его люди уже начали прочесывать участок между дорогой и вырубкой, проверяя каждый куст. И почти сразу раздались новые возгласы:

– Здесь! Еще один!

Второе тело нашли возле старого пня. Оно лежало на спине, и лицо было полностью снесено. Голова представляла собой кровавое месиво. От черепа осталась лишь правая стенка и нижняя челюсть. Глаза разлетелись, мозг разбрызгался.

– Какой ужас! – воскликнул Циммер, который подошел следом.

Молодой эсэсовец побледнел еще больше, его руки дрожали, и он едва не выронил автомат, с трудом сдерживая позывы тошноты.

Фолькнер проговорил:

– Понятно, почему нас не встретили. Эрик Леман и Томас Кляйн убиты. Кто-то расстрелял их, как мишени. В темноте. С такой точностью…

– Это не просто точность, – сказал Зибер, и его голос стал еще более жестким. – Это прицельный огонь из крупнокалиберной винтовки, которая бьет очень точно, причем, стрелок видит в темноте.

Он замолчал, глядя на развороченную голову солдата. Теперь он понял, что его беспокоило с самого начала. Ловец не просто ушел на болото, чтобы спрятаться. Он получил новое оснащение. И оно позволяло убивать издалека, в полной темноте, не приближаясь к врагу. Впрочем, Зибер читал в деле, что подобное оружие Ловец применял и раньше, еще в феврале возле деревни Иваники. Калибр тогда зафиксировали, заполучив пару неразорвавшихся пуль. Слишком крупный калибр для обычного стрелкового вооружения: 12,7 мм.

– Ловец, – произнес Зибер, и это имя прозвучало, как приговор. – Он сделал это. Я точно знаю. У него снова та самая крупнокалиберная винтовка…

Фолькнер подошел к нему. Его лицо было мрачным.

– Да. Это крупный калибр. Как у противотанкового ружья. Стреляли от дороги, – сказал он. – Мои солдаты умерли мгновенно. У них не было шансов. А что за винтовка?

– Что-то вроде нашей «Mauser Tankgewehr» образца 1918 года, только под русский патрон от их «ДШК» и с разрывными пулями. Советы в прошлом году пробовали наладить выпуск копии «T-Gewehr», перекалиброванной с 13,25 под советский патрон 12,7-мм. Так что не удивительно, что Ловца оснастили чем-то подобным. Он уже применял зимой это оружие, – ответил Зибер. – Но больше всего меня беспокоит, что он имеет прицел, с помощью которого можно целиться в темноте.

– Ничего. У нас такая штука тоже теперь есть, благодаря доктору Штайнеру, – заметил Фолькнер.

А Зибер смотрел на мертвые тела, на страшные раны, которые оставили крупнокалиберные разрывные пули, и внутри него поднималась холодная ярость. Ловец был здесь. Он был близко. И он имел преимущество, которого у Зибера не было: необычное оружие Ловца причиняло смерть любым попаданием в человеческое тело.

* * *

Утром Ловец сидел в одной из землянок лесничества, выбранной в качестве штабного помещения, и смотрел на карту в свете керосиновой лампы. Запасы, оставленные майором Саловым для партизан еще с осени, оказались на месте. В том числе и керосин. Перед Ловцом стояла кружка с остывшим чаем, который он пил по глотку уже целый час, выслушивая доклады младших командиров. Рядом, на нарах, свернувшись калачиком, спал Афганец. Но этот пес, казалось, никогда не спал по-настоящему глубоко: его уши то и дело подергивались, улавливая звуки.

Ловец знал: немцы близко. Даже не потому что Афганец беспокоился. Просто он был попаданцем и помнил историю. Он точно знал, что в начале мая 1942 года немцы на Ржевском направлении перешли к активной обороне, а их диверсионные группы действовали агрессивнее в прифронтовой полосе в тылу Красной Армии, пытаясь сорвать подготовку нового наступления Жукова. Он знал, что Вальтер Модель серьезно укреплял линию «Кенигсберг». Он знал, что скоро начнется операция «Ганновер», – масштабная зачистка немцами лесов к югу от Вязьмы от кавалерии генерала Белова, от советских десантников и партизан. Хотя конфигурация фронта под Вязьмой на этот раз сложилась совсем иная.

Но главное – Ловец лично знал своего врага. Он видел Зибера вблизи. Видел его глаза, когда дрался с ним лицом к лицу. Это был не фанатик. Это был профессионал. Такой никогда не пойдет в ловушку на подготовленные позиции. Профессионал станет ждать и хитрить, тщательно продумывая не только направление атаки, но и возможные маршруты отступления. Но Зибер был не просто профессионалом. Он был немцем, который хотел отомстить за брата. А месть делает людей слишком яростными, заставляя совершать ошибки.

Ловец посмотрел на часы. Еремеев уже должен был заминировать подходы. Немцы, если они действительно решатся атаковать отряд, должны сначала выйти к болоту. Они могут преодолеть топь, если знают тропы, но, пока преодолеют, будут уже уставшие, промокшие, злые. Им потребуется отдых перед решающим броском и доразведка местности. Они станут искать слабое место. И они его найдут. Потому что Ловец его оставил. Намеренно. Чтобы заманить Зибера в ловушку.

Глава 15

Утренний туман еще не рассеялся, когда Полина взяла свою санитарную сумку и пошла по палаткам. Валя уже кипятила воду в большом котелке, добавляя туда трофейную заварку и сушеную малину. Приятный запах этого лечебного чая смешивался с запахами болотной сырости и дыма от костров.

– Я пойду выполнять приказ, осматривать бойцов, – сказала Полина Вале. – Может, придется изолировать больных. Нам Коля выделил землянку под медпункт. Ты пока все подготовь и растолкай Скоморохова. Хватит уже ему спать, пусть помогает обживаться на новом месте.

– Поля, – окликнула Валя, – ты же не спала почти всю ночь. Может, я схожу?

Но Полина лишь покачала головой и пошла дальше. Ей важно было видеть бойцов своими глазами. Она хотела убедиться, что после этого мокрого перехода в болотной воде никто не слег с температурой. На болоте, в сырости, при постоянном недосыпе любая простуда могла перерасти в воспаление легких. А если начнется тиф… Она не хотела даже думать об этом.

– Я сама, – ответила Поля. – Это мой долг.

Первая палатка с бойцами стояла ближе всех к медпункту. Всего шагах в тридцати. В ней разместились шесть саперов из взвода лейтенанта Еремеева. Они уже успели заминировать на рассвете южный подход к лесничеству и только недавно вернулись. Когда Полина заглянула внутрь, там стоял запах мокрой одежды, сырой земли и еще чего-то кислого. Видимо, несвежих портянок, которые кто-то бросил сушить у входа.

– Товарищ старший санинструктор, вы к нам? – поднялся ей навстречу один из бойцов, молодой рыжеволосый парень с веснушками.

Веснушки покрывали все его лицо, делая паренька похожим на несмышленого деревенского подростка, который попал на войну, но никак не мог повзрослеть.

– Хочу проверить, как вы тут, здоровы ли? – сказала Полина, присаживаясь на какое-то бревнышко возле входа в большую палатку. – Как ноги? Сильно намочили?

– Ноги? – переспросил рыжий, пожав плечами. – Ноги мокрые. Как у всех.

Полина потребовала:

– Покажи.

Он снял влажный сапог, и она увидела, что кожа на ступнях побелела и сморщилась от долгого пребывания в воде.

– Надо сушить. Ноги и сапоги. Немедленно, – сказала она строго. – Если не просушите сейчас, как следует, через пару дней начнется грибок. А потом и воспаление, траншейная стопа. На болоте с больными ногами много не навоюешь и далеко не уйдешь.

– А с кем воевать? – спросил изнутри второй боец, постарше. – Кругом болото. Немцы сюда даже не подойдут. Да и подходы мы уже заминировали. Если только их самолеты прилетят, да бомбить станут. Тогда отсюда не убежишь, если только в болоте утопиться…

– А вы и не убегайте, – ответила Полина. – Вы защищайтесь. Стреляйте по самолетам, если прилетят. А ноги должны быть сухими. Это приказ. Я буду проверять.

Они переглянулись. Веснушчатый усмехнулся, а тот, что постарше, проговорил с улыбкой:

– Вы такая строгая девушка, товарищ старший санинструктор.

– Не строгая, – ответила она, открывая свою санитарную сумку. – Просто хочу, чтобы вы не болели. Держите.

Она протянула им витамины и чистую белую полосу, отрезанную от простыни, вместо полотенца. Потом произнесла:

– Вытирайте ноги насухо. Сушите портянки и сапоги у костра. Принимайте витамины и пейте горячее. Если кто заболеет, – я лично буду лечить уколами в попу.

Бойцы заулыбались. Один из них внезапно закашлялся, прикрывая рот ладонью, и Полина насторожилась.

– Ты, – указала она на него. – Иди-ка сюда. Как фамилия?

– Рядовой Белкин, – представился молодой сапер.

Он вылез из палатки, и она приложила руку к его лбу. Температура была, но небольшая. Может, тридцать семь и два. Не больше. И Полина успокаивала себя: «возможно, от переутомления».

– У тебя кашель, – сказала она. – Пей горячее. И закутайся. Грейся у костра и суши сапоги.

– Есть, – хрипло ответил он.

Полина вышла из палатки и пошла к следующей. За ней, как тень, двинулся Афганец. Пес откуда-то появился, вильнул хвостом и пошел рядом, словно знал, что она сейчас будет обходить всех остальных бойцов отряда.

– Ты тоже со мной? – спросила она овчарку. – Хочешь проверить, все ли здоровы?

Пес посмотрел на нее умными глазами, давая понять, что собирается ее охранять. Потому что чувствует: враги близко.

* * *

Утро над Кривым болотом вставало медленно, неохотно. Туман все еще висел над водой, цепляясь за коряги, застревая в кустах, превращая мир в бесконечное серое марево. Бойцы собрались у большого костра, на котором на треноге был подвешен походный котел, а повар Алиханов, – по совместительству снайпер из отделения Чодо Баягирова, – раздавал горячую кашу, сдобренную тушенкой.

Кто-то сидел на пеньках и на бревнах, кто-то просто присел на корточки, грея руки над огнем. Кто-то, съев свою порцию каши, жевал сухарь, кто-то курил, пряча цигарку в ладони по диверсионной привычке, хотя опасности скрытного подхода неприятеля пока не было. Пахло дымом, болотной сыростью и прелой травой. А грохот канонады фронта, грохочущего за лесом, по-прежнему служил звуковым фоном.

Комиссар Вербицкий вышел вперед, встал так, чтобы его было видно всем. Он поправил фуражку и откашлялся. Правая его щека начала подергиваться, – тот самый нервный тик, который появился у него после боев в Мончаловском лесу зимой, когда они попали в окружение и несколько суток пробивались к своим по замерзшему болоту, теряя людей в снежной круговерти, где немцы косили их из пулеметов, а минометные мины рвали повозки с ранеными. Сам Вербицкий считал, что эта особенность появилась у него после того яростного боя, когда на его глазах немцы давили красноармейцев танками, а никаких противотанковых средств не осталось… Как бы там ни было, а с тех пор щека у комиссара подергивалась, если он волновался. Особенно заметно это становилось, когда он уставал.

Он глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннее волнение, и начал:

– Товарищи бойцы! Товарищи командиры! Мы собрались здесь, в этом трудном месте, чтобы выполнить боевую задачу. Мы – бойцы Красной Армии! За нами – наша Родина! За нами – партия и товарищ Сталин! Мы не имеем права отступать, потому что… – он запнулся, щека дернулась, – потому что враг должен быть уничтожен!

Он говорил громко, с пафосом, но слова его звучали неестественно, как заученный текст, который он повторял сотни раз на митингах и собраниях. Голос его дрожал не то от волнения, не то от усталости. Вербицкий выглядел осунувшимся: под глазами залегли темные круги, щеки ввалились. На шинели – пятна болотной грязи, которую он не успел отчистить. Он держался прямо, но пальцы его левой руки судорожно теребили начищенную пряжку ремня.

– Товарищ комиссар, – раздался голос одного из бойцов. Это был тот самый сапер, с которым полчаса назад беседовала Полина о мокрых ногах. Он стоял, опершись на винтовку «СВТ-41», и смотрел на комиссара скептически. – Мы тут на болоте сидим. Кругом – трясина. Если немцы устроят авианалет, куда нам бежать?

Вербицкий вздрогнул. Щека его дернулась сильнее. Он обвел взглядом бойцов: многие смотрели на него с надеждой, но была в их глазах и тревога. И недоверие.

– Товарищ… э-э-э… – он замялся, не зная, как звать бойца. – Не волнуйтесь. Командование знает, что делает. Мы выполняем важное задание. Мы здесь – как заслон. И мы не дадим немцам сломить нас!

– Так мы здесь как заслон или как приманка? – спросил другой голос, молодой, почти мальчишеский. Рядовой Белкин, тот самый молодой сапер, у которого начался кашель и слегка поднялась температура, сидел на бревне, закутавшись в шинель, и смотрел на комиссара исподлобья. – Майор Епифанов сказал, что мы выманиваем немецких диверсантов. Значит, мы – приманка. А если немцев будет много? Если они пойдут не маленькой группой, а с подкреплением?

Говоривший закашлялся. А Вербицкий нахмурился. Его щека снова дернулась.

– Товарищ Белкин, – сказал он строго, – ты что, не веришь в победу? Товарищ Сталин сказал, что враг будет разбит. И немцев уже отбросили от Москвы. Наше дело правое. Ленин учил нас интернационализму…

– А при чем тут Ленин? – перебил Белкин, прокашлявшись, и в голосе его прозвучала горечь. – Мы на болоте. У нас еды на неделю. Боеприпасов – только на один бой. А немцы – вон они, рядом, за лесом. Мы слышим их стрельбу. Если они прорвутся и пойдут на нас всерьез, что мы будем делать?

Вербицкий побледнел. Его щека опять задергалась.

– Товарищи! – крикнул он, и в голосе его появилась та особенная дрожь, которая появляется у людей, когда они пытаются перекрыть правду сложившейся ситуации лозунгами. – Мы будем держаться за свою землю. Пусть и болото, но это наша земля! За нами – Москва! За нами – Сталин! Мы победим, потому что правда на нашей стороне!

Он говорил громко, с той особенной пафосной интонацией, которая, по его замыслу, должна была зажечь бойцов. Но слова повисли в сыром воздухе, как тяжелые камни. Кто-то из бойцов зевнул, прикрывая рот ладонью. Другой поправил мокрую портянку, которую сушил на палке у костра. Третий равнодушно помешивал угли в костре длинной палкой. Слова комиссара не зажигали – они были слишком правильными, слишком далекими от хлюпающей под ногами болотной грязи.

Вербицкий заметил это. Он придержал свою щеку рукой, чтоб не дергалась, и продолжил говорить:

– Мы должны помнить, что немецкий солдат – это не просто враг. Это обманутый рабочий и крестьянин, которого гитлеровское руководство заставило воевать против своих же братьев по классу. И если мы будем вести правильную политическую работу, если мы будем разъяснять им, что их настоящие враги – это капиталисты и фашистские вожди, то…

– То что, товарищ комиссар? – вдруг перебил его сильный голос.

Все обернулись. Говорил старшина Панасюк. Он стоял чуть подальше от костра возле пулемета, и смотрел на Вербицкого тяжелым, спокойным взглядом.

– То что? Неужели они, по-вашему, повернут оружие против своих вождей? – повторил Панасюк, и в его голосе послышалась глухая усмешка. – Пока мы им начнем объяснять про интернационализм, они нас перестреляют. Я, товарищ комиссар, этих «братьев по классу» в прошлом году под Смоленском видел. И этой зимой под Вязьмой. Они не братья. Они звери. И с ними надо говорить не лозунгами, а вот этим.

Он похлопал ладонью по стволу спаренного пулемета «Максим», установленного на треногу на случай воздушной атаки. Бойцы загудели. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то качал головой. Вербицкий побледнел, дернул щекой, но не нашелся, что ответить. А Панасюк продолжил, обращаясь уже к Ловцу, который как раз вышел из командирской землянки и наблюдал за происходящим, прислонившись к ближайшему от костра сараю.

– Товарищ майор знает, что я говорю правду. Фашисты не братья нам. Никаких «братьев-пролетариев» там нет. Там захватчики и оккупанты. И их надо беспощадно уничтожать, чтобы прогнать с нашей советской земли.

Ловец подошел ближе. Он смотрел на огонь. И в его глазах отражались пляшущие языки пламени. Он чувствовал, что сейчас должен вступить в разговор, но хотел дать бойцам высказаться.

– А я, товарищи, когда недавно в разведке был, – раздался голос еще одного бойца, десантника, сидевшего на ящике. – Мы на переднем крае языка брали. Да заодно пришлось прирезать двоих по-тихому. Так у них в карманах тоже политические листовки лежали. Там написано по-русски было: «Красные солдаты, переходите к нам, у нас вас накормят, обогреют, дадут землю и свободу». А у самих – вшей полным-полно, жрать нечего, даже кони дохлые в лесу, где они стоят, все объедены. А они все равно не собираются сдаваться, потому что считают себя хозяевами, а нас за варваров держат.

– Вот именно, – кивнул Панасюк. – Они лезут и упорно воюют, потому что им Гитлер говорит: «Вы – высшая раса, вы имеете право на жизнь, а русские – недочеловеки». И они в это верят. Мы им тычем своим интернационализмом, а у них перед глазами – наша земля, которую они хотят забрать себе. А нас всех они собираются поубивать.

Вербицкий попытался перехватить инициативу:

– Товарищ старшина, вы не правы. Интернациональная солидарность – это основа ленинского наследия. Мы не можем отказываться от нее только потому, что сейчас нам тяжело. Мы должны…

– Товарищ комиссар, – перебил его Ловец, делая шаг вперед. – Я хочу задать вам один вопрос.

Он подошел к костру и остановился напротив Вербицкого. Бойцы притихли, чувствуя, что разговор становится серьезным, раз вмешался сам командир отряда.

– Товарищ комиссар, вот вы сказали, что простой немецкий солдат – это обманутый рабочий. Но вы видели их лица, когда они идут в атаку? Они орут за свой фатерланд, в их глазах – ненависть. Они – не жертвы обмана. Они сознательно идут убивать нас и наших женщин, детей, стариков. И простого немецкого солдата не останавливает то, что он, допустим, пролетарий или крестьянин. Его интересует только одно – убить как можно больше русских, чтобы забрать себе наши земли и ресурсы.