Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Зибер кивнул.

– Я понял, герр штурмбанфюрер.

– Хорошо. А теперь скажите мне, гауптштурмфюрер, – голос Райнера стал тише, но жестче, – что вы думаете о русских?

Зибер на мгновение замер. Это был не обычный вопрос. Это была проверка.

– Они хитрые противники, – сказал он осторожно. – Русские неплохо умеют воевать. Лучше, чем поляки или французы…

– Нет, – перебил его Райнер. – Это не ответ. Я спрашиваю не о тактике. Я спрашиваю о расе. Что вы думаете о русских, как о расе?

Зибер посмотрел ему в глаза. На мгновение Райнер увидел в его взгляде вызов. Но, потом Зибер опустил глаза и сказал:

– Они унтерменши. Недочеловеки. Восточные варвары. Они должны быть уничтожены или порабощены истинными арийцами. Это же очевидно.

Райнер кивнул удовлетворенно. Но он понял, что это не было сказано искренне. Зибер, похоже, не верил в то, что говорил. Он просто заучено повторял то, что от него хотели услышать. И эта неискренность делала его опасным. Не потому, что он был слабым. А потому, что он был ненадежным идеологически.

– Хорошо. Вы можете идти. Но не забывайте, что эта война – не просто битва армий, а и битва идей, – сказал Райнер. – Выздоравливайте, знакомьтесь с моими солдатами и готовьтесь к выдвижению через пару дней.

Зибер вышел, и Райнер остался один. Он достал из ящика стола и открыл еще одну папку. В ней были фотографии Франца Зибера, Отто Эйнингера и их группы. В последний рейд Зибер взял истинных арийцев. Но, они все погибли, кроме него самого и Отто. И теперь Райнер спрашивал себя, случайное ли это совпадение?

Глава 6

Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 29.04.1942

Я так и не увидела Колю, когда он уезжал на рассвете. Он всю ночь совещался с нашими командирами, а рано утром уехал в Юхнов. Наверное, он почти не поспал. Со мной он даже не попрощался.

Наверное, Коля думал, что я сплю, и не хотел будить. А я старалась не спать. Все ждала его. Но он так и не пришел, а потом я все-таки провалилась в сон без сновидений. От усталости меня сморило. И я проспала момент, когда Коля опять уехал. Накануне, когда приехал, он был бледен, осунулся, но в его глазах сквозила какая-то странная решимость. И я понимала, что он принял для себя важное решение. И это решение касалось не войны, а его поездки в Юхнов. К Клавдии.

– Поля, ты опять задумалась, – раздался голос Вали, когда пришло время завтрака. Она подошла сзади и присела рядом, держа в руках кружку с горячим чаем. – Все думаешь о нем?

Я кивнула, не скрывая.

– Он скоро вернется, – сказала она. – Ты же знаешь Ловца. Он всегда возвращается.

Я улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Слова Вали были правильными, но внутри меня уже давно поселилась тревога. Не та тревога, которая бывает перед боем, когда ждешь свиста пуль и взрывов. Другая. Личная и глубокая. Тревога из-за того, что не смогу дальше жить без него. Та тревога, что не дает уснуть по ночам и заставляет прислушиваться к себе. Что, если он выберет не меня, а ее, эту самую Клавдию?

День прошел в обычной прифронтовой суете, а вечером я сидела у костра, глядя на пламя. Валя и Скоморохов уже ушли спать, и я осталась одна. Костер тихо потрескивал, и в его свете тени плясали на стволах деревьев, как живые существа, как призраки прошлого, которые не хотели уходить.

Я вспоминала о том дне, когда мы с Колей впервые встретились под обстрелом у деревни Иваники. Как потом он смотрел на меня в тот вечер в Можайске. И о том, как он вытащил меня из немецкого лагеря. О том, как я смотрела на него, стоящего на снегу в белом маскхалате с винтовкой в руке, и не могла поверить, что спасение пришло. О том, как он улыбнулся, когда увидел меня, и в его глазах был свет. Свет, который, казалось, не мог погаснуть.

Я вспоминала все, что было потом. Наши разговоры у костра. Его взгляды. Его слова. Я думала о том, что он для меня значит. И о том, что я для него значу. А потом я узнала: у него появилась другая. Та самая Клавдия. Позже я познакомилась с ней, и сама видела, как Коля смотрит на нее. Как заботится о ней. Как говорит о ней. И я понимала, что между ними есть что-то такое, чего нет между нами. Что он любит ее. Что, возможно, она – его настоящая любовь.

А я? Что я для него? Просто боевая подруга? Та женщина, которая всегда рядом, которая готова ждать и надеяться в любых обстоятельствах? Я не знала. И это незнание съедало меня изнутри, как ржавчина, разъедающая металл.

Где-то вдалеке ухнула пушка, и я вздрогнула. Война продолжалась, даже когда я думала о любви. Она не ждала, пока я решу свои проблемы. Она просто была. Как воздух. Как злой рок. Война учит нас быть сильными. Она учит нас не показывать слабость. Но иногда слабость прорывается, и ты не можешь с ней справиться. Как сейчас.

Ночью я снова долго не спала. Я лежала в палатке, глядя в темноту, и снова думала о Коле. О нас. О том, что между нами было и чего не было. О том, что я чувствую к нему. О том, что он, возможно, никогда не полюбит меня так, как я хочу.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но перед глазами стояла картина: он сидит в палате Клавдии, держит ее за руку и улыбается. А я – где-то здесь в лесу, в темноте, одна, с надеждой, что он когда-нибудь выберет меня.

И я поняла: я не могу ждать. Я не могу сидеть, сложа руки, и надеяться, что он когда-нибудь поймет. Если я хочу быть с ним, я должна бороться. За него. За нас. За право быть рядом. За любовь. Но как бороться с тем, кого ты любишь, когда он сам не знает, кого выбирать?

* * *

В голове у Ловца звенело. Только одна мысль билась в ней, как загнанная птица в клетке: Клавдия умерла. Ее нет. Она ушла навсегда, и он не успел попрощаться. Он думал о том, что сказала медсестра: «Тела кремировали. Так требовали санитарные нормы». Даже могилы не осталось. Только братская могила рядом с госпиталем с прахом неизвестных людей, среди которых была и она. Он пришел на это место на пустыре, постоял в тишине перед убогой фанерной табличкой с номером захоронения. Не понимая, где именно лежит ее прах, он говорил ей про себя: «Я помню тебя, Клава. Я люблю тебя. Прости, что я не был рядом». Он много раз видел смерть на войне. Он давно потерял счет всем этим смертям, происходящим вокруг. Но в этот момент он чувствовал, как внутри что-то оборвалось, словно какая-то часть его души умерла вместе с Клавдией.

Обратная дорога от Юхнова до Можайска заняла почти всю ночь. Ловец снова был вынужден ехать на попутных машинах, потому что его собственная «Эмка» так и осталась стоять в грязи на обочине там, под Можайском. И нужно было добраться до нее, чтобы все-таки вытащить. Машину эту вместе с водителем он взял у майора Салова. Значит, ее обязательно надо вернуть.

Он уговорил медперсонал госпиталя пустить его в кузов грузовика, везущего тяжелораненых из Юхнова в Можайск, где имелись еще места и работали более опытные хирурги. В кузове было зябко, ветер свистел сквозь щели в брезентовом тенте, и Ловец кутался в шинель, но это мало помогало от ночного холода. Пока еще не совсем стемнело, он смотрел на багровое закатное небо, на проплывающие мимо леса и поля, на грязную дорогу, на колонны красноармейцев, идущих на запад, и думал о том, что потерял еще одного близкого человека, которых у него в этом времени и без того было очень мало. Он словно бы осиротел со смертью Клавдии.

И, чем больше попаданец думал о своем одиночестве, тем сильнее у него появилось желание: добраться до того самого Объекта-12, чтобы увидеть Николая Денисова, своего молодого деда. Посидеть рядом с ним, поговорить с ним, помянуть вместе Клавдию, хотя бы на несколько минут забыться в общении с родственником. Может даже, откровенно обсудить с ним то, что случилось.

Он ехал в кузове грузовика вместе с ранеными всю ночь. Машина медленно ползла в темноте по ухабам, объезжая воронки и сгоревшие грузовики, которым не посчастливилось попасть под бомбежку в пути. В Можайске он вышел из грузовика на окраине города и уже на рассвете пошел пешком к лесу, где располагался Объект-12. Дорога заняла еще час. Он шел словно на автопилоте, не чувствуя усталости, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме пустоты внутри. Все мысли его были о Клавдии, о ее улыбке, о ее глазах, о том, как она говорила: «Мы победим, Коля. Мы обязательно доживем до Победы!»

И теперь она не дожила. А он остался среди живых. И он понимал, что должен двигаться дальше, что он не может замереть, не может бросить все дела и оплакивать утрату. Ведь его ждали бойцы отряда, ждал майор Салов, ждала Полина…

На Объекте-12 за это время произошли перемены. Охрану усилили, обнесли колючей проволокой территорию по периметру, починили старую грунтовую дорогу, засыпав воронки. Когда он подошел к контрольно-пропускному пункту, его остановил караульный с автоматом ППШ. Ловец предъявил документы и попросил вызвать начальника караула.

Один из бойцов пошел докладывать по тропинке к казарме, туда, где находился дед. К счастью, он оказался в это время на службе, и вскоре Ловец увидел его. Молодой сержант подошел к нему в начищенных сапогах, в новенькой фуражке и аккуратно подогнанной шинели. В его взгляде читалась та особая серьезность, которая появляется у молодых людей, попавших на войну. Он выглядел усталым, но собранным. Тот самый молодой парень Николай Денисов, которому суждено было через много лет стать его дедом. И который знал главную тайну попаданца, которую нельзя было доверить никому другому.

Когда сержант Денисов приветствовал майора с зелеными петлицами, он вытянулся по уставу, отдавая честь. Но в его глазах Ловец заметил не просто уважение к старшему по званию. Он увидел узнавание. И еще что-то большее – тепло, которое бывает только между родными людьми. Просто при посторонних Денисов не демонстрировал своих чувств.

– Товарищ майор, – сказал сержант, и в его голосе послышалась едва заметная дрожь. – Вы откуда к нам? Что-то случилось?

Ловец посмотрел на него. На этого молодого парня, который знал, кто он на самом деле. Который хранил его тайну, как самую дорогую вещь. Который где-то прятал тот самый смартфон, оставленный ему Ловцом перед последним рейдом. Смартфон из будущего, который Денисов берег как зеницу ока, не показывая никому, а в самом крайнем случае был готов уничтожить этот удивительный прибор по инструкции своего потомка, которого он называл дядей. Так им обоим было удобнее.

– Николай, – сказал Ловец, и голос его дрогнул. – Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Сержант кивнул. Он повернулся к одному из караульных и сказал:

– Ты за старшего. Я скоро вернусь.

Они прошли в небольшую комнату в глубине здания, в красный уголок, где стояли деревянные скамьи, бюсты Ленина и Сталина, а в центре – стол, покрытый выцветшей кумачовой скатертью. Ловец сел на скамью, и Денисов сел напротив, глядя на него с тревогой.

– Что случилось, дядя Коля? – спросил он тихо, и в его голосе уже не было официальности. Только родственная забота. – Ты сам не свой. Ты бледный, как призрак. Глаза красные. Или я что-то не так вижу? Рассказывай. Я твой родной человек. Я имею право знать.

Ловец поднял на него глаза. И впервые за весь день он позволил себе показать свою слабость. Он не плакал – он уже выплакал все слезы внутри себя. Но его голос дрожал.

– Клавдия умерла в Юхнове, – сказал он. – Тиф. Я оттуда. Но попрощаться не успел. Я не успел на три дня…

Денисов замер. Его лицо стало серьезным, и в глазах мелькнула боль.

– Клавдия? – переспросил он. – Та самая девушка, о которой ты мне рассказывал в той лесной землянке? Которая была с тобой зимой? Которая спасла раненых под обстрелом и ходила на лыжах?

Ловец кивнул.

– Она была моим близким человеком, – сказал он. – Но я поздно понял это. Я любил ее. Я думал, что мы будем вместе. Что мы победим, и все у нас с ней будет хорошо. А теперь ее нет…

* * *

Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 01.05.1942

Я проснулась от того, что снаружи залаяла собака, и Валя тормошила меня за плечо. Вокруг еще было темно. Только первые предрассветные лучи пробивались сквозь кроны сосен. Первомайское утро. Праздник. День, когда мы должны были радоваться, петь песни, поднимать тосты за победу. Но на войне праздники не пахнут шампанским. Они пахнут окопной сыростью, порохом и той особенной тоской, которая наваливается на людей в такие дни, когда они вспоминают мирную жизнь, оставшуюся где-то в прошлом.

– Поля, вставай, – услышала я голос Вали. Она стояла у входа в палатку и смотрела на меня с тревогой. – Там… Коля вернулся. Он только что приехал. Афганец первый побежал встречать.

Я села на койке, еще не до конца проснувшись. Сердце забилось быстрее. Коля вернулся! Я ждала этого момента, казалось, целую вечность. Эти последние дни апреля тянулись бесконечно долго, словно годы. Я знала, что он поехал к Клавдии. И я знала, что это было для него важно. Я старалась не ревновать. Я просто ждала.

Я накинула телогрейку поверх гимнастерки и юбки, поправила пилотку и вышла из палатки. Утренний воздух был холодным, но все-таки морозы уже остались позади, и весна чувствовалась даже на рассвете. Я пошла к штабной палатке, откуда доносились голоса, и увидела его. Он стоял возле машины, рядом с ним уже были другие наши командиры и пес Афганец. Коля выглядел еще более мрачным и встревоженным, чем тогда, когда уезжал в Юхнов. На его лице застыло выражение боли, которую он пытался скрыть.

Я остановилась в нескольких шагах от него, и все внутри меня сжалось. Он изменился за эти дни. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а во взгляде сквозила такая пустота, что мне стало страшно. Он посмотрел на меня, и я видела, что он пытается улыбнуться, но не может. Его губы дрогнули, но улыбка вышла кривой, болезненной.

– Поля, – сказал он, и его голос звучал хрипло, как будто он долго болел ангиной. – Я вернулся.

Я подошла к нему, и вдруг почувствовала, что не могу дышать. Внутри меня поднималась тревога. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Я видела это по его глазам, по его лицу, по его рукам, которые дрожали, хотя он пытался спрятать их в карманах шинели.

– Коля, – спросила я тихо. – Что случилось?

Он молчал. Смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала то, что он не решался сказать. Боль. Там, в Юхнове, случилось что-то ужасное.

– Клавдия умерла, – сказал он наконец, и каждое слово падало в тишину, как камень в ледяную воду. – Тиф. За три дня до моего приезда. Я не успел попрощаться…

Я застыла на месте. В ушах зашумело, а сердце сжалось от боли – не за себя, за него. Я знала, как много для него значила эта женщина. Я знала, что она была его прошлым, его любовью, той, кого он не мог забыть. И теперь она ушла, а он остался жить с этой болью.

– Коля… – только и смогла выдохнуть я.

Он не дал мне договорить. Просто шагнул вперед и обнял меня, прижав к себе при всех так крепко, что я почти не могла дышать. Он дрожал всем телом, и я чувствовала, как его плечи содрогаются от беззвучных рыданий, которые он не позволял себе выпустить наружу. Никто из бойцов и командиров не смотрел на нас в этот момент. Все отвернулись, делали вид, что заняты своими делами. Они знали: сейчас командиру отряда нужна не помощь, не слова, а просто молчаливое присутствие тех, кому он доверяет.

Я обняла его. И его голова опустилась мне на плечо. Он ничего не говорил. Только стоял и дрожал, вцепившись в меня, как утопающий в спасательный круг. А я чувствовала, как его дыхание сбивается, как он пытается справиться с болью, которая рвет его изнутри, как он пытается мне что-то сказать, но не может.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – прошептала я, поглаживая его по спине. – Я знаю. Ты не один. Я здесь. Я рядом.

Он медленно отстранился, и я увидела, что его глаза были сухими, но красными. Он не плакал. Он не позволял себе плакать. Тем более, не здесь, не на глазах у своих подчиненных. Он был командиром, и он должен был держать себя в руках. Но я знала – внутри него все рухнуло, и сейчас он пытался собрать себя по кусочкам, чтобы продолжать идти вперед.

– Она хотела, чтобы мы победили поскорее, хотела дожить до победы, – сказал он, глядя куда-то в сторону на утренний лес, на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветки. – И теперь я должен сделать все, чтобы приблизить Победу. Ради всех, кого мы потеряли.

Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и я сжала их, стараясь передать ему свое тепло.

– Мы справимся, Коля, – сказала я твердо. – Мы пройдем через эту войну и через эту боль. Вместе.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той теплоты, которую я так любила в нем. Он не улыбнулся, но в его взгляде появилось что-то, похожее на надежду.

– Спасибо, Поля, – сказал он тихо. – Спасибо, что ты есть.

Глава 7

Ловец сидел на деревянной скамье в «красном уголке» Объекта-12 и смотрел на портрет Сталина, висевший над столом. Генсек смотрел с портрета куда-то вдаль, и в его глазах, написанных масляной краской, сквозила та особая, народная мудрость, которая заставляла людей верить в непобедимость вождя даже в самые тяжелые времена. Ловец все еще ощущал внутри пустоту – будто его лишили части себя. Но он уже постепенно начал смиряться со смертью Клавдии. Начал привыкать жить с этим дальше.

Напротив него Николай Денисов внимательно слушал рассказ Ловца о гибели Клавдии, о том, как он не успел, как опоздал на три дня. В его глазах стояла та же боль, что и у Ловца, потому что он понимал: для его «дяди» это не просто потеря очередной боевой подруги, а очень большая и серьезная утрата.

– Дядя Коля, – тихо произнес Денисов, – я не знаю, что тебе сказать. Такое горе не уходит сразу. Оно будет с тобой всегда. Но ты должен помнить: ты не один. У тебя есть отряд. И есть я, моя жена и сын. Если тебе понадобится помощь, то мы всегда постараемся помочь.

Ловец поднял голову, и в его глазах мелькнула благодарность. Он хотел что-то ответить, но в этот момент дверь красного уголка с легким скрипом отворилась.

В проеме стоял человек, которого Ловец еще не видел лично, но о котором уже слышал. Это был Теймураз Габуния – начальник Объекта-12. Габуния был среднего роста, но его фигура казалась на удивление плотной и собранной, словно сжатая пружина. Он носил гражданский костюм темно-серого цвета, сшитый, судя по качеству, у хорошего портного: пиджак идеально сидел на его покатых плечах, не стесняя движений, а брюки со стрелками были безупречно отутюжены, несмотря на утреннюю сырость и грязь, царившую вокруг. На ногах – начищенные до зеркального блеска лакированные туфли, которые выдавали в нем человека, привыкшего следить за своим внешним видом даже в самых суровых условиях. Ловец невольно отметил, что такой костюм смотрелся бы уместно в кабинете какого-нибудь наркома в Москве, но здесь, в лесном закрытом учреждении, он казался почти провокационным.

Возраст Габунии определить было трудно. Его лицо южанина, немного смуглое от природы, казалось моложавым, но глубокие морщины в уголках глаз и вокруг губ выдавали человека, который много видел, много пережил и привык доверять только себе. Густые черные волосы были аккуратно зачесаны назад и смазаны бриолином, отчего они блестели даже при тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на столе. Особое внимание привлекали усы – темные, густые, с легкой проседью, они были ухожены и имели ту же форму, что и усы Сталина, что производило двойственное впечатление: с одной стороны, это казалось попыткой подражания, с другой – выглядело почти нарочито, словно Габуния не скрывал своих амбиций.

Но главное, что сразу бросалось в глаза – это его глаза. Карие, глубокие, с необычным золотистым отливом, они смотрели на собеседника с той настороженной, цепкой внимательностью, которая была свойственна людям, прошедшим школу органов государственной безопасности. В них не было жестокости, но была настороженность и спокойная уверенность в своем превосходстве. Они словно взвешивали, оценивали, заглядывали внутрь, и Ловец почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот человек умел читать людей как раскрытые книги, он не привык проигрывать. И в нем чувствовался себялюбивый интеллектуал.

Габуния остановился на пороге, слегка склонив голову набок, и его взгляд медленно прошелся по комнате: от бюста Ленина в углу до портрета Сталина на стене и его же бюста на столе, от молодого сержанта Денисова, который мгновенно вскочил и вытянулся по стойке смирно, до майора Епифанова, который остался сидеть, но внутренне весь подобрался.

– Товарищ начальник объекта! Разрешите доложить, к нам прибыл майор НКВД Епифанов, – четко произнес Денисов, отдавая честь. Он заметно побледнел, и в его голосе послышалась та особенная напряженность, которая возникает, когда начальник появляется неожиданно.

– Вольно, сержант, – перебил его Габуния. Голос его был низким, с легким, едва уловимым кавказским акцентом, но не тем грубоватым говором, который часто приписывают южанам, а скорее с той певучей, мелодичной интонацией, которая делала его речь на русском языке запоминающейся и даже приятной на слух. – Я вижу, у вас тут беседа. Не хочу мешать. Но, поскольку на территории объекта – посторонний, пусть и уважаемый, я решил лично познакомиться.

Он сделал шаг вперед. Движения Габунии были плавными и экономными – ни одного лишнего жеста. Он подошел к столу, покрытому кумачом, и остановился напротив Ловца, изучая его с неподдельным интересом.

– Майор Епифанов, – произнес он, протягивая руку для рукопожатия. – Я много слышал о вас. Наша лаборатория создает оружие, а вы, как я понимаю, – тот самый человек, который способен его использовать в бою с максимальной эффективностью. Ваши заслуги известны. Товарищ Берия лично просил меня обратить на вас внимание.

Ловец поднялся и пожал протянутую руку. Ладонь Габунии была сухой и твердой, а пальцы – длинными и тонкими, скорее музыканта или инженера, нежели военного или чекиста. Но в этом рукопожатии чувствовалась стальная пружина.

– Благодарю за добрые слова, товарищ Габуния, – ответил Ловец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я, в свою очередь, наслышан о вашей работе, о том, что после смерти Сергеева вы руководите на Объекте-12. И я знаю, что здесь создаются изделия, которые изменят ход войны в пользу нашей страны.

Габуния улыбнулся, но улыбка его была сдержанной, скорее дежурной. В ней не было тепла. Лишь вежливость.

– Я просто создаю условия для работы ученым, товарищ майор. Основную работу делают они. Специалисты, – он кивком указал куда-то в сторону лаборатории, – эти сумасшедшие гении, которые ночами не спят и рассчитывают, выводят формулы, чертят новые чертежи, а потом уже собирают в металле, паяют, настраивают изделия. Я лишь слежу, чтобы у них были материалы, условия для спокойного сна и хорошее питание. И чтобы никто не мешал.

Он перевел взгляд на Денисова, и тот чуть заметно вздрогнул, но выдержал взгляд начальника.

– А ваш племянник сержант Денисов у нас – надежная опора караульной службы, – продолжил Габуния. – Я рад, что вы определили его к нам. Здесь нужны такие молодые люди, которые понимают, что такое дисциплина и ответственность. Особенно сейчас, когда фронт рядом, а враг не дремлет.

– Товарищ Габуния, – сказал Ловец, чувствуя, что разговор затягивается, а ему нужно возвращаться в отряд. – Я намеревался попросить помощь. Мне нужно вытянуть застрявшую «Эмку» из грязи и поскорее вернуться в свой отряд.

– Что ж, поможем, – улыбнулся Габуния. – У меня тут как раз вчера рабочие починили гусеничный трактор. А пока приглашаю вас ко мне в кабинет на чай. Думаю, нам есть, о чем поговорить.

* * *

Дневник Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 01.05.1942

Первомай мы встретили, как и предполагали: в палатках. Землянки к празднику успели построить только для командного состава. А наш отрядный медпункт, который за это время превратился в маленький полевой госпиталь, по-прежнему размещался в палатках. С утра комиссар Вербицкий произнес короткую речь, и нам даже налили по сто граммов водки, – той самой, что обещали.

Я стояла у костра, сжимая в руках алюминиевую кружку, и смотрела на Колю. Он сидел чуть поодаль, на пне, и не пил. Он просто смотрел на огонь, и я видела, как пламя отражается в его глазах, делая их пустыми и далекими. Афганец лежал у его ног, положив голову на лапы, и тоже не двигался, словно чувствовал настроение хозяина. Праздничного настроения у меня не было, потому что я тоже чувствовала скорбь. Ведь и я хорошо знала покойную Клаву.

– За победу! – провозгласил Вербицкий, и мы выпили.

Это было не празднование, а словно бы поминки. Водка обожгла горло, но внутри сразу стало теплее. Все говорили о том, что сегодня – праздник, день мира и труда. Но вокруг нас, как и все последние недели, были лес, наши палатки, и немного западнее, за лесом – война. Боевые действия продолжались и днем, и ночью всего за несколько километров от нас по линии деревень Бельково, Захарово, Клипуново, Гридино, Собакино, Чайниково. Грохот артиллерии не умолкал ни на минуту, и я знала, что на передовой прямо сейчас гибнут люди, совсем молодые парни, которые умрут в этот первромай и никогда больше не увидят мирного неба.

– А вот и наши артиллеристы! – услышала я голос старшины Панасюка.

Я обернулась. Со стороны речки, которую прозвали Мерзкой, видимо, из-за мутной грязной воды и топких берегов, к нам направлялась группа веселых красноармейцев. Они шли по тропинке между сосен. Командир дивизиона, капитан-артиллерист с прокопченным лицом, подошел к костру, снял фуражку и бодро поздоровался.

– С праздником, товарищи! – сказал он, и голос его звучал радостно. – Мы тут неподалеку на берегу расположились. Слыхали, что у вас тут вроде бы празднуют. Вот и решили присоединиться.

– Проходи, капитан, – сказал комиссар Вербицкий. – С нами не заскучаешь.

Артиллеристы недавно развернули по-соседству на берегу реки Мерзкой свои пушки. Они оказались рядом с нами, почти вплотную, разбив свой лагерь прямо за ручьем, в полусотне метров от крайних палаток нашего лазарета. Их капитан сказал, что с этого высокого берега удобнее будет корректировать огонь гаубиц по позициям немцев за лесом. Но я, помню, тогда еще подумала: «Не слишком ли близко? Мало ли что случится? Вон, в небе все время „рама“ висит». А Валя тогда сказала прямо: «Если немцы пронюхают, что здесь пушки, то нам всем конец».

Но праздник брал свое. Постепенно настроение улучшалось даже у Коли. Мы разговаривали, поедая тушенку, которую выдали к праздничному дню. Кто-то из артиллеристов принес гармошку и запел. Другой пустился в пляс вокруг костра. И на какое-то время мне показалось, что мы все – одна большая дружная семья. Я сидела рядом с Валей, смотрела на лица бойцов, – уставшие, но улыбающиеся, – и думала о том, что даже на войне есть место для простого человеческого тепла…

День первомая клонился к вечеру, но только мы с Валей ушли от костра к лазарету, чтобы проведать раненых, как земля содрогнулась от взрыва. Потом – второй взрыв. Третий. Четвертый. Взрывной волной тряхнуло так сильно, что я упала.

– Вставай! – закричала Валя, которая была рядом. – Артналет! Немцы бьют из гаубиц! Поднимайся! Скорее!

Я вскочила, и в этот момент где-то совсем рядом раздался другой оглушительный грохот. Сзади раздался вой падающего снаряда, и я упала на землю, закрыв голову руками. Взрывная волна ударила по спине, осыпав меня землей и щепками. Я подняла голову и увидела, как высоко в небо взлетают столбы земли, огня и дыма. Крики, стоны, треск ломающихся сосен. Все смешалось в одну жуткую, оглушающую какофонию.

– В укрытие! – заорал кто-то из бойцов.

Я рванула к окопам, которые мы вырыли для себя на случай обстрела. И там мы с Валей пересидели артналет. Но, как только вылезли оттуда и поспешили к раненым, я увидела, как в небе над деревьями кружат черные силуэты самолетов. Это были «Юнкерсы». Они заходили на бомбежку, и я поняла, что они на этот раз ударят не по станции, а по нашему лесу. И через несколько секунд бомбы посыпались на позиции артиллеристов.

– Поля! – крикнула Валя. – Артиллеристов накрывает! Весь дивизион под бомбами!

Я поняла это и без нее, глядя на то, как валятся под разрывами высокие сосны с перебитыми стволами. Бомбы падали одна за другой, превращая берег речки Мерзкой в подобие ада. В промежутках между разрывами я слышала, как ржут обезумевшие от ужаса лошади, как кто-то отчаянно кричит. А над головой вывали сирены «Юнкерсов».

Налет длился целую вечность. Казалось, что этот кошмар не кончится никогда. Но самолеты улетели так же внезапно, как и появились. Наступила передышка, жуткая и звенящая, которая бывает только после грохота взрывов, когда в ушах стоит непрекращающийся звон, а сквозь него слышатся треск пожаров и стоны умирающих.

Я поднялась, отряхнулась и побежала туда, где еще минуту назад был бивак артиллеристов. Картина открылась мне страшная. Запах горелого мяса, крови и пороха ударил в нос с такой силой, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Я видела, как все перевернуто: воронки, обгоревшие стволы пушек, разбитые повозки, искалеченные лошади, разорванные тела людей, разбросанные по земле. Раненые лошади не ржали, они предсмертно кричали какими-то дикими голосами и бились в агонии, но я не могла им помочь. Я не могла ничем помочь не только умирающим животным, но и людям. Палатки нашего лесного лазарета смело взрывными волнами. Многие раненые, которых мы выхаживали, оказались мертвы. Их тела разметало на отдельные фрагменты… И я могла помочь лишь тем, у кого еще оставались шансы на жизнь.

– Помогите! – услышала я чей-то слабый голос.

Я побежала на звук. Под обломками разбитой повозки лежал молодой красноармеец. Его нога была перебита осколком, и он истекал кровью. Я опустилась рядом, наложила жгут, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в них был ужас.

– Тише, тише, – сказала я. – Я здесь. Я помогу.

Я тащила его, перетаскивала, перевязывала. Сначала одного, потом другого, затем третьего. Потом сбилась со счета. И так – час за часом, пока не почувствовала, что больше не могу. Валя и Скоморохов помогали мне, как могли. И другие санитары из дивизиона артиллерии – тоже. Мы вытаскивали раненых из-под обломков, перевязывали тех, кого еще можно было спасти, и закрывали глаза тем, кто уже ушел.

А над всем этим клубился едкий дым. Лес на берегу речки Мерзкая пылал. Пахло гарью и смертью. И мне казалось, что этот запах останется со мной навсегда.

* * *

После того, как взрывы отгремели, Ловец собрал командиров в штабной землянке. Пришли комиссар Вербицкий, старшина Панасюк, лейтенант Еремеев, лейтенант госбезопасности Смирнов, и майор Салов, который отвечал за координацию всех диверсионных групп на этом участке фронта. В углу возле рации сидел радист Ветров. Все выглядели хмурыми и понурыми, смотрели друг на друга тяжелыми взглядами.