Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Ловец еще не успел отойти от своего горя, его лицо было серым от усталости. Но глаза снова горели тем холодным и расчетливым огнем, который всегда появлялся у него, когда он собирался говорить серьезные вещи. А ему хотелось в этот момент не просто говорить, а кричать матом, потому что случившееся явно было результатом чьих-то просчетов. Пока его не было в отряде, кто-то из командиров серьезно накосячил…

Глава 8

– Товарищи командиры, – начал Ловец совещание, и в голосе его зазвенел металл. – Мы сегодня потеряли почти весь артиллерийский дивизион. Тридцать семь человек убитыми, двадцать два ранеными, пять орудий разбиты в хлам! Но главное то, что это был не случайный налет. Немцы явно знали, куда бить. Они сначала прицельно ударили из дальнобойных орудий, устроив артналет, а потом проутюжили позиции наших артиллеристов авиаударом. И меня мучает вопрос: откуда они знали, где находится дивизион, если он пока даже не стрелял по врагу, а только заканчивал обустройство на новом месте?

Он замолчал и обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. Майор Салов сидел, опустив глаза, и теребил в руках козырек своей фуражки. Вербицкий смотрел прямо на Ловца, и в его взгляде читалась тревога.

– Я не знаю точно, от кого именно они узнали, – продолжил Ловец. – Но я знаю одно: пока я был в рейде, кто-то демаскировал нашу базу. Кто-то использовал наш медпункт в качестве лазарета, что, разумеется, породило утечку информации. И кто-то позволил артиллеристам расположиться прямо у нас под боком, хотя мы всегда старались держаться подальше от крупных воинских частей, чтобы не привлекать внимания. Теперь же вся наша база, весь наш диверсионный отряд оказался под угрозой уничтожения. Немцы точно знают, что здесь есть цель. Характер их последней комбинированной атаки на это прямо указывает.

Он посмотрел на Салова в упор. И все видели, как напрягся майор. Слова повисли в воздухе. Никто не решался их произнести. Ловец старался сдерживать эмоции, но его голос, когда он заговорил, остался жестким:

– Это ваше решение, устроить здесь полевой госпиталь, товарищ майор? И перенести сюда дислокацию артиллеристов? Кто дал добро на все эти мероприятия, демаскирующие нас? Повезло еще, что к орудиям не успели подвезти боезапас. Надеюсь, последствия детонации вы представляете?

Майор Салов побледнел, но не отвел взгляда. Он прокашлялся и произнес твердо:

– Вы не того обвиняете, товарищ Епифанов. Решение было принято на уровне дивизии. Начальник политотдела дивизионный комиссар Синицын лично распорядился разместить артиллерийский дивизион в районе базы отряда. Он счел, что так будет удобнее для управления огнем. К тому же, он хотел, чтобы ваши бойцы помогали с охраной и с прикрытием артиллеристов. А использовать медпункт отряда в качестве дополнительного госпиталя предложил подполковник Мальцев, комендант станции Панино, после того, как санитарный эшелон на станции разбомбили немцы. Оставлять лежачих раненых там не было возможности, вот Мальцев и решил разместить их в лесу. Комиссар Синицын поддержал его предложение на совещании комсостава. И комдив с ними согласился.

– Понятно, – произнес Ловец. – И где был наш комиссар Вербицкий, когда принималось это решение? Где были вы, товарищ комиссар? Почему не подумали о безопасности места дислокации нашего отряда? Вы же отвечаете за условия размещения личного состава, не так ли?

Он повернулся к Вербицкому, и лицо того побледнело, а его голос прозвучал сдавленно:

– Я пытался возразить, товарищ командир. Но приказ исходил сверху. Я не в праве обсуждать распоряжения начальства. Синицын – начальник политотдела. Я не мог перечить ему. Мне было сказано, что необходимо оказать помощь с размещением раненых, и что артиллеристам нужно охранение. Я не имел права отказывать в выполнении приказа.

– Значит, вам дали прямой приказ, выработанный во время совещания, а вы на этом совещании промолчали? – переспросил Ловец, уже плохо сдерживая эмоции. – Как же так? Вы же, как комиссар нашего отряда, обязаны думать, в первую очередь, о безопасности наших бойцов, а не о том, как угодить начальству, не возражая неправильной постановке вопросов на совещании. Вместо этого, вы безропотно выслушали некомпетентные предложения коменданта станции и начальника дивизионного политотдела, которые могли погубить всех наших бойцов! Неужели не понятно, что любая концентрация войск привлекает внимание противника? Что расположение лагеря диверсионной группы не должно привлекать внимание? И вот из-за этой вашей халатности немцы сейчас знают, что тут расположены наши позиции. Сегодня они поздравили нас с первомаем, ударив по артдивизиону и снеся часть лазарета, а уже завтра они могут ударить и по центру нашего расположения. Надеюсь, вы это понимаете, товарищ Вербицкий?

Ловец говорил резко, почти кричал. Вербицкий вздрагивал от каждой фразы. Но вдруг он тоже не сдержался и возразил, перейдя на «ты».

– Я знаю, в чем твоя ошибка, Епифанов, – произнес он внезапно запальчиво. – Ты думаешь, что ты один все знаешь? Что только ты такой умный и понимаешь, как воевать? Но пойми, что есть не только военная необходимость, но еще и политическая линия партии! Это не только война, это еще и политика, черт возьми! И если бы я не выполнил приказ начальника политотдела, выступил бы против Синицына, меня могли снять с должности. А то и расстрелять. Ты думаешь, я хотел этого спора?

– Я думаю, что ты должен был пойти до конца, чтобы обезопасить наш отряд! – сказал Ловец. – Но ты этого не сделал. И теперь эти артиллеристы мертвы, а их орудия разбиты. И все это из-за того, что Синицын решил, будто так будет лучше. Но дивизионный комиссар допустил грубую ошибку. И никто из вас не остановил его. Ни ты, Вербицкий, ни майор Салов.

Наступила долгая тяжелая пауза. Казалось, что воздух в штабной землянке накалился до предела.

– Что будем делать дальше, товарищ командир? – спросил наконец особист Смирнов. Его голос звучал глухо, и в нем слышалась усталость.

– Надо уходить, – сказал Ловец. – Как можно скорее. Мы сворачиваем лагерь и уходим в глубь леса. Наш медпункт тоже сворачиваем, а раненых, которых нам навязали, переносим в другое место. Мы не имеем права оставаться здесь, потому что нас уже засекли. Нам нужна новая база. И мне нужна срочная связь со штабом Жукова, чтобы потребовать объяснений некомпетентному решению комиссара Синицына.

Ловец посмотрел на Салова, который молчал, опустив голову, и в его взгляде сквозила решимость.

– Ветров, передай шифровку в штаб Западного фронта, – продолжил Ловец. – Я ставлю в известность Жукова, что дивизионный комиссар Синицын своими непродуманными распоряжениями допустил утечку информации и подставил под удар противника не только артиллерийский дивизион, но и базу нашего отряда. В связи с этим, я принимаю решение немедленно передислоцировать свой отряд на новое место.

Майор Салов поднял голову и сверкнул глазами. Ему явно не нравилось происходящее.

– Ты, Епифанов, поставил нас всех в сложное положение, – произнес он.

– Это вы нас поставили в сложное положение, товарищ майор, тем, что не возразили этому Синицыну, хотя, в отличие от Вербицкого, вполне имели на это право, – ответил Ловец. – Ладно. Не время сейчас сориться. Приказываю срочно начать подготовку к перемещению на новое место.

* * *

Через некоторое время, когда совсем стемнело, радист Ветров доложил:

– Из штаба Жукова подтвердили разрешение на передислокацию.

Ловец удовлетворенно кивнул и посмотрел на карту. Внутри у него еще свербела душевная боль от потери Клавдии, но он не позволял ей взять верх. Он был командиром. И он должен был думать, в первую очередь, о своих бойцах. О тех, кто остался жив, и о тех, кто мог погибнуть из-за просчетов командования. И потому ошибок нельзя было допускать.

– Мы уходим, – сказал он. – Срочно переносим базу в другое место. Какие будут предложения?

– Есть у меня на примете одно заброшенное лесничество в нескольких километрах к югу. Там надежное укрытие в лесу на болоте, с землянкой и схроном. Место глухое. Когда мы отступали там осенью, то приготовили базу для партизан. Но сейчас она брошена, – сказал майор Салов.

– А станция Панино? – спросил Смирнов. – Нам нужно продолжать противодействие диверсиям на железной дороге.

– Пусть этим сейчас займется комендантская рота, – ответил Ловец. – А мы уйдем вглубь леса. И оттуда будем действовать против немцев скрытно и неожиданно. А если немцы сунутся к нашей новой базе, то мы подготовим им встречу.

– Ты хочешь, чтобы мы устроили им ловушку? – спросил Салов.

– Да, – кивнул Ловец. – Мы уйдем, но след все равно останется. И немцы могут пойти по нему. Это необходимо предусмотреть. Надо оставить засаду.

* * *

Полина стояла у входа в санитарную палатку и смотрела, как бойцы в полумраке при свете костров собирают имущество отряда перед большим переходом. Палатки сворачивали, вещи упаковывали в тюки, немногих уцелевших лошадей запрягали в телеги по двое для перевозки тяжестей. Все двигались быстро и слаженно, с той особенной сосредоточенностью, которая появляется у людей, когда все понимают степень опасности.

– Поля, – рядом появилась Валя. – Ты готова к переезду?

– Да, – ответила Полина, хотя внутри нее нарастала тревожность.

Она чувствовала, что Ловец собирается сделать что-то опасное. Что он идет не просто на новое место, а готовится к новому противостоянию с немцами.

– Что с ним? – спросила Валя, кивая в сторону палатки командира. – Он сам не свой.

Полина тихо проговорила:

– Все переживает, что Клавдия умерла.

– Бедный Коля, ее уже не вернуть, а он теперь будет страдать неизвестно сколько, – высказалась Валя.

– Он не хочет, чтобы ему помогали. Он снова отстранился от меня, – пожаловалась Полина.

Валя посмотрела на нее с тревогой и спросила:

– И ты позволишь ему?

Полина молчала. Она не знала ответа. Она любила Ловца, и она знала, что он страдает. Но она также знала, что навязчивость – это путь в никуда. Если постоянно навязываться, мелькать перед его носом в такой трудный момент, когда он хочет побыть один, то она рискует потерять его любовь навсегда.

– Я не позволю ему переступить черту, – сказала она тихо. – Я сделаю все, чтобы он поскорее справился с этим горем.

* * *

В лесу за линией фронта Зибер стоял у костра и смотрел на карту. Его левое плечо по-прежнему болело, но зашитая рана затянулась, и перевязь уже не требовалась, хотя к левой руке после ранения былая сила все никак не возвращалась. Рядом с ним сидел Отто, который тоже уже отказался от костыля, хотя и хромал. Он чистил свой карабин. Остальные разведчики, – пятеро эсэсовцев из группы Райнера, – располагались вокруг, готовые к любым неожиданностям.

– Мы на правильном пути, – сказал Зибер, водя пальцем по карте. – Если верить донесениям наших агентов, русские диверсанты базируются в лесу в районе станции Панино. Достоверно установлено, что в том месте расположен полевой госпиталь и артиллерийская позиция, но рядом есть и что-то еще.

– Может быть, применить авиацию? – предложил Отто. – Разбомбить этот лес?

– Да, – ответил Зибер. – Штурмбанфюрер Райнер уже дал указания произвести артналет и бомбардировку. Но, боюсь, наши бомбы и снаряды прилетят, как всегда, не слишком точно. Это спугнет Ловца и даст ему время уйти. А лес большой, и искать их на новом месте придется долго. Но мы все равно найдем. Мы должны найти и нанести удар, когда они не будут ждать.

Он замолчал и посмотрел в темноту леса. Где-то там, в глубине леса за линией фронта, был Ловец. Его враг. Его цель. Его одержимость. Франц подумал о брате, который погиб от руки Ловца. О том, как он поклялся отомстить. И он знал, что эта клятва для него сильнее всех приказов и всех инструкций.

– Мы найдем этих русских диверсантов, – сказал он, и его голос прозвучал твердо. – И мы уничтожим их всех. До последнего.

Тут внезапно подал голос один из людей Райнера:

– Вы сказали, что наши бомбы и снаряды полетят неточно, герр гауптштурмфюрер. Вы что же, сомневаетесь в силе немецкого оружия, в обученности наших артиллеристов и пилотов?

Зибер медленно поднял голову от карты. Голос, раздавшийся из полумрака, принадлежал обершарфюреру Карлу Гофману, – самому высокому и широкоплечему из пятерки, которую Райнер приставил к нему в качестве «оперативной группы поддержки». Гофман стоял у костра, сложив руки на груди, и смотрел на Зибера с вызовом. Отблески пламени плясали на его бритой голове, делая его похожим на языческого идола.

Зибер выпрямился, ощущая, как внутри него закипает раздражение. Он знал: этот разговор неизбежен. Райнер не просто дал ему группу, он подослал к нему людей, которые будут следить за каждым его шагом, докладывать о малейших отклонениях от идеологической линии. И Гофман, судя по всему, был их неформальным лидером.

– Я не сомневаюсь в силе нашего оружия, обершарфюрер, – ответил Зибер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Но я хорошо знаю, как воюют русские. Они не сидят на месте, когда их накрывают. Они разбегаются, рассредоточиваются, маскируются. Артиллерийский удар и бомбардировка с воздуха – это инструменты войны, но не панацея. Тем более, в лесистой местности, где трудно точно попасть по целям. Такими ударами можно лишь вспугнуть дичь, а не поймать ее.

Гофман усмехнулся. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами, которые он получил еще в студенческих драках в Мюнхене, казалось высеченным из гранита. Он был старшим из пятерки по возрасту и по партийному стажу. Он присоединился к национал-социалистам еще в 1933 году, прошел через «Ночь длинных ножей», а потом через всю эту войну с самого ее начала, с сентября 1939-го. За его плечами были Польша, Франция, Греция. Он был воплощением той старой гвардии фюрера, для которой вера в него была не просто убеждением, а единственным смыслом существования.

– Странные слова я слышу от человека, которого сам Вальтер Модель назначил на столь ответственную миссию, – произнес Гофман, и в его голосе тоже зазвенел металл. – Вам, гауптштурмфюрер, следовало бы знать: война на Востоке – это не просто военная кампания. Это расовая война. Мы не только бьем по позициям врага. Мы уничтожаем унтерменшей. И любое сомнение в нашей способности сделать это – есть проявление слабости и недостаточного понимания расовой теории фюрера.

Зибер почувствовал, как его пальцы сжались в кулак. Он всегда был верным солдатом Германии, но никогда не был рабом идеологии, потому в душе ненавидел всех этих демагогов. Но он сдержался. Вместо того, чтобы резко ответить, он перевел взгляд на остальных четырех, стоявших чуть поодаль. Они внимательно слушали, и в их глазах читалось то же самое: вызов и готовность защищать свою арийскую идею любыми средствами. Это были настоящие фанатики, приставленные к Зиберу штурмбанфюрером Райнером не только ради выполнения боевого задания, но и для того, чтобы присматривать за его идеологической чистотой.

Это сильно нервировало Зибера, но он все-таки не хотел открыто конфликтовать с ними. Как не хотел и того, чтобы дисциплина в их группе полетела к черту. Этого допускать нельзя было ни в коем случае. Авторитет командира в таком деле, на которое они шли все вместе, должен сохраняться безупречным. И Зибер понимал, что с этими людьми нельзя давать слабину.

Их придется ставить на место, пресекая наглость и не давая зарваться. Он знал этот типаж двуногих хищников. Как только они почувствуют слабину, то начнут давить. И будут делать это до тех пор, пока жертва не сломается морально окончательно. Но он опасался не только морального давления, понимая, что, если не оправдает ожидания этих идеологически заряженных арийцев, то они могут и выстрелить ему в спину где-нибудь посреди леса.

Глава 9

Пока собирали отрядное имущество в дорогу, майор Салов съездил на своей «Эмке» на станцию, на узел связи, и вернулся с новостями.

– Есть кое-что интересное, – сказал Салов Ловцу. – Ко мне поступили агентурные сведения, что в районе Зубцова сосредоточены диверсионные группы СС под командованием штурмбанфюрера Райнера. И одна из них, которую возглавляет какой-то гауптштурмфюрер, выдвигается сюда, в наш район. И, вроде бы, займется поиском именно нашего отряда.

– Вероятно, это снова Зибер, – произнес Ловец, и это имя прозвучало, как приговор. – Похоже, что я промахнулся, что он опять выжил и вновь охотится на меня. Это у него личное. Он считает, что я убил его брата, хотя, когда я стрелял в тех эсэсовцев зимой в лесу под Вязьмой, то понятия не имел, чей там был брат или сват. Но это серьезная проблема. Зибер – хорошо подготовленный и очень упорный немецкий диверсант. Я видел его глаза, когда дрался с ним. И он не остановится.

– С такими связываться рискованно, – заметил Салов. – Они живучие.

– Потому мы уйдем на болото, – сказал Ловец. – Мы перенесем базу, а потом подготовим встречу. Встретим его там, где он не будет ждать. В лесу, ночью, на болоте, в тумане. На нашей территории. Мы навяжем ему наши правила игры. И мы его уничтожим. Я сам его убью.

В голосе Ловца прозвучала сталь. Салов посмотрел на него внимательно, потом сообщил еще кое-что интересное:

– Мне пришла еще одна шифровка. С тобой хочет встретиться некто Теймураз Габуния, порученец самого Берии. Он приедет сюда, в Панино. Так что выдвигаться на новое место нам придется без тебя. А ты потом догонишь.

* * *

Вторым по старшинству после Гофмана в разведгруппе, выделенной Зиберу штурмбанфюрером Райнером, был унтершарфюрер Фриц Беккер, – коренастый, приземистый молодой мужчина с бычьей шеей и толстыми руками. Он служил сапером в дивизии «Das Reich» с момента ее формирования. Беккер был из тех, кто не сомневается в правоте своего арийского дела. Его мотивация была простой и страшной: его жена и двое детей погибли при бомбежке Берлина русскими в августе 1941 года, когда случайная авиабомба угодила в их дом, стоявший рядом с оружейной фабрикой. С тех пор он ненавидел русских лютой животной ненавистью и мечтал лишь о том, чтобы каждый его выстрел, каждая заложенная мина приносили смерть этим «восточным варварам».

Рядом с Беккером чистил карабин штурмманн Мартин Вебер – худой жилистый блондин с бледным лицом и бесцветными, словно выцветшими, глазами. Вебер был снайпером, и в его взгляде чувствовалась та болезненная сосредоточенность, которая свойственна людям, привыкшим выслеживать жертвы и убивать наповал. Он происходил из семьи бедных баварских крестьян, и война для него стала шансом выбиться в люди. Его кумиром был не только фюрер, а и непосредственный начальник Райнер, которому он подражал во всем: в манере говорить, в жестах, даже в том, как штурмбанфюрер смотрел и наклонял голову. Вебер надеялся продвинуться, угождая и подражая начальству.

За спиной у Вебера маячил обершутце Пауль Циммер – самый молодой из пятерки, высокий неуклюжий парень с щеками, покрытыми угревой сыпью. Ему было всего девятнадцать, и он попал на фронт совсем недавно прямо из гитлерюгенда, где даже выбился в функционеры и руководил отделением на местечковом уровне в своей Саксонии. Но он сам попросился на передовую. Его глаза все еще горели фанатичным блеском юношеской убежденности, он свято верил в каждое слово, произнесенное фюрером. Циммер не знал другой жизни, кроме той, где он с детства воспитывался на идеях национал-социализма. Он был самой уязвимой и одновременно самой опасной частью группы, потому что его максимализм не знал компромиссов.

И наконец, пятым, стоявшим чуть в стороне от остальных, был шарфюрер Гюнтер Майер – невысокий плотный мужчина с залысинами на голове. Майер был радистом. Он редко вступал в разговоры, предпочитая молчать и слушать. Но его молчание было обманчивым – в его глазах всегда читалась холодная расчетливость. До войны Майер работал электриком на заводе «Сименс». И его мотивация была сугубо рациональной: он верил в техническое превосходство Германии и в то, что победа в этой войне наконец-то обеспечит его стране место под солнцем на многие следующие поколения. Что больше никогда немцы не почувствуют того унижения, в которое вверг их позорный Версальский мир 1919 года.

Зибер перевел взгляд на Гофмана. Спор с этим бритоголовым субъектом назревал. И гауптштурмфюрер понимал, что не может позволить себе проиграть в подобной дискуссии. Он должен был поставить оппонента на место. Если он покажет слабость, эта пятерка сожрет его живьем. Но, если он слишком перегнет палку, Райнер получит повод отстранить его от командования. Потому в подобном споре нужна осторожность.

– Вы говорите о слабости, обершарфюрер, – произнес Зибер медленно. – Но позвольте мне спросить: что такое слабость в данном случае? По-моему, слабость – это когда солдат жертвует тактической целесообразностью ради того, чтобы продемонстрировать свою идейную чистоту. Слабость – это когда мы бьем по лесу из всех орудий или бомбим, не зная наверняка, где находится цель. Мы потратим снаряды и бомбы, привлечем внимание, но не уничтожим такого хитрого противника, как Ловец. Настоящая сила диверсанта – в терпении. В умении ждать в засаде и выслеживать врага долгое время, чтобы прикончить его наверняка.

Гофман нахмурился. Его кулаки сжались, и на минуту показалось, что он ударит Зибера. Но он на этот раз сдержался и промолчал, потому что все-таки имел какое-то понятие о воинской дисциплине и субординации.

– Мне одному кажется, что это звучит не так, как учит нас фюрер? – сказал вместо Гофмана Беккер, делая шаг вперед. – Вы предлагаете не стремиться атаковать. Вы не хотите бить врага прямо сейчас. Вы хотите спрятаться в ожидании, пока враг сам не пройдет мимо!

Зибер повернулся к нему. Взгляд его стал ледяным.

– Ты думаешь, Беккер, что я боюсь? – спросил он тихо. – Я потерял брата. Я видел, как умирали мои люди. Я не боюсь ничего. Но я не хочу повторять ошибок. Как только приказ Райнера будет выполнен, когда наша артиллерия и авиация ударят по этому проклятому русскому лесу, – Ловец уйдет.

Беккер тупо уставился на командира, кажется, задумавшись, а Зибер добавил:

– Ловец уже ушел, я почти уверен. И теперь мы будем гоняться за ним долго. Может, неделями, теряя людей в этих чертовых лесах и болотах. А если бы мы подождали, выдвинулись незаметно и провели тщательную разведку, то смогли бы уже сейчас ударить наверняка и ликвидировать его лагерь.

Циммер, который до этого стоял молча, вдруг выступил вперед с горящим взглядом.

– Но подождать – это предать идею! – выкрикнул он. – Фюрер сказал: мы должны наступать, мы должны уничтожать врага, где бы он ни находился! Если мы будем чего-то ждать, мы проявим слабость, недостойную арийцев!

Зибер усмехнулся. Он видел в этом юнце отражение собственного прошлого – той наивной веры, с которой он сам начинал войну. Но теперь он знал правду. Война не была игрой для идеалистов.

– Скажи мне, Пауль, – произнес Зибер, глядя парню прямо в глаза. – Ты уже видел, как умирают рядом под вражеским огнем твои товарищи? Как они кричат от боли, когда у них отрывает ноги? Как они плачут, называя имена матерей, когда осколки распарывают животы и выворачивают внутренности? Ты когда-нибудь хоронил их в болоте, потому что не было времени на достойное погребение?

Циммер побледнел. Его губы дрогнули, но он не ответил, лишь отрицательно покачал головой.

– Значит, ты еще не видел настоящей войны, – продолжил Зибер, и голос его стал жестче. – А я видел это много раз. И я понял одну вещь: глупая храбрость убивает. Она убивает не врагов, а своих. Мы не можем позволить себе бездумно бросаться в атаку и думать, что это сделает нас героями. Настоящий герой – тот, кто возвращается с победой, а не тот, кто слепо следует за пропагандой.

Наступила тяжелая тишина. Пятерка смотрела на него с разным выражением: Гофман – с ненавистью, Беккер – с яростью, Вебер – с любопытством, Циммер – с замешательством, Майер – равнодушно, как всегда.

Наконец Майер негромко произнес, нарушив затянувшееся молчание:

– Герр гауптштурмфюрер, вы говорите о том, что мы должны быть хладнокровными и расчетливыми. Но где же тогда арийский дух? Где та истинно арийская страсть, которая движет нами?

Зибер повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза.

– Арийский дух, Майер, – сказал он медленно, – не в криках и не в позах. Он – в делах. Если я смогу выследить Ловца, если я уничтожу его отряд, если я сделаю то, что не смогли сделать другие, разве это будет не доказательством моего арийского духа? Или вы думаете, что фюрер спросит: «А как вы это сделали?» Нет. Он спросит: «Сделали ли вы это?» И я хочу ответить: «Да, я сделал».

Майер замолчал, задумчиво кивнув. Гофман же сжал кулаки и пробормотал:

– Ваши доводы слишком затейливы для нашего понимания, герр Зибер. Вы, вроде бы, говорите правильные слова, но я не слышу в них веры в расовую теорию фюрера. Я слышал, что вас преследуют неудачи.

Зибер усмехнулся и повернулся к Отто, который все это время сидел молча, сжимая свой карабин, но в его глазах читалась тревога.

– Отто, – обратился к нему Зибер, – скажи, ты тоже считаешь меня слишком затейливым и неудачливым?

Отто вздрогнул и торопливо ответил:

– Нет, герр гауптштурмфюрер. Я считаю вас самым опытным и хладнокровным командиром. Вы спасли мне жизнь. Вы показали, как нужно воевать.

Зибер кивнул и снова повернулся к пятерке.

– Вы слышали? Отто знает, что такое настоящий бой. Он был там, когда мы потеряли наших людей. И он, опытный снайпер, не слышал, как подошли люди Ловца и вырезали наш пулеметный расчет, настолько бесшумно они все сделали. Отто знает, с кем мы имеем дело. И еще он знает, что осторожность – это не трусость, а мудрость. Более того, – он повысил голос, – я уверен, что Ловец сейчас ждет нашей атаки. Он обязательно подготовит засаду. Он хочет, чтобы мы действовали вслепую, чтобы мы попали в его сети. И если мы сейчас пойдем на поводу у своей арийской гордости, мы сделаем именно то, чего он ждет. Мы потеряем людей, а он снова уйдет, чтобы вредить нам, немцам, дальше.

Гофман хотел что-то возразить, но Зибер перебил его, повысив голос:

– Я не собираюсь жертвовать своими людьми ради того, чтобы доказать приверженность арийскому духу или что-то еще. Я собираюсь выиграть это противостояние с Ловцом, чтобы отомстить за своего брата, которого он убил. Если вам это не нравится – жалуйтесь Райнеру или хоть самому Генриху Гиммлеру. Но пока я командую операцией на переднем крае, мы будем действовать так, как я считаю нужным. Вы поняли?

В его голосе зазвенела сталь. Гоффман пристально посмотрел на Зибера, но промолчал. Беккер и Циммер переглянулись, но тоже не сказали ни слова. Вебер чуть заметно кивнул, словно что-то поняв. А Майер просто пожал плечами.

– Мы поняли, герр гауптштурмфюрер, – произнес наконец за всех радист.

Зибер выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Он выиграл этот раунд. Но он знал: битва за умы этих пяти соглядатаев только начинается. Райнер не простит ему самостоятельности. И эта пятерка будет ждать малейшего повода, чтобы ударить в спину.

– Хорошо, – сказал он, поворачиваясь к карте. – А теперь слушайте мой план. Мы дожидаемся полуночи и производим разведку в направлении станции Панино. Я хочу знать обстановку не по донесениям других, а лично. И когда мы изучим местность достаточно, мы выследим Ловца и его отряд. А уже потом подготовим свою ловушку против их засады и ударим так, чтобы у них не осталось ни одного шанса.

Он поднял глаза, и в его взгляде горел холодный, расчетливый огонь.

– Мы не просто разгромим их отряд. Мы вырежем этих русских диверсантов всех до последнего. Во имя Германии и фюрера. И во имя моей мести за брата.

Пятерка молчала. За лесом слышался грохот фронта. Война продолжалась. И Зибер знал, что его личная маленькая война внутри этой большой войны закончится только тогда, когда он вонзит нож в сердце Ловца. Или погибнет сам.

Отто подошел к Зиберу, когда остальные разошлись по постам. Снайпер все еще хромал, но в его глазах была смесь тревоги и уважения.

– Вы справились с ними, – сказал он тихо. – Но они не простят вам этого.

– Я знаю, – ответил Зибер. – Но мне нужно было поставить их на место. Если я позволю им манипулировать собой, мы все погибнем. Райнер хочет, чтобы мы воевали по его правилам, показательно истребляя русских унтерменшей. Но войну выигрывают не те, кто громче всех кричит, что враг глуп, а те, кто умнее врага.

– И что мы будем делать? – спросил Отто.

Зибер посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула холодная решимость.

– Мы будем подкрадываться и выжидать. А когда мы поймем, где прячется Ловец, мы ударим, не давая ему ни единого шанса. Я обещал Моделю и Райнеру, что уничтожу этого русского. И я сделаю это. Но я сделаю это по-своему.

Он замолчал и посмотрел в темноту, где за лесом над линией фронта взлетали осветительные ракеты, где скрывался его личный враг с позывным Ловец.

– Мы найдем его, Отто, – сказал Зибер, и голос его прозвучал как клятва. – Я обязательно найду его. Чтобы отомстить.

* * *

Ловец сидел у костра вместе со своей овчаркой. Отряд уже готовился к выдвижению, и все были заняты делом. Только командир отряда не двигался, потому что теперь ему надлежало дождаться приезда Габунии. На него снова нахлынули воспоминания о тех, кого он потерял. Об Угрюмове, о Клавдии, о Липшице, о Маше и обо всех остальных, чьи смерти оставили след в его душе. Они все умерли, чтобы он продолжал жить.

Глядя на огонь, попаданец думал о том, что случилось за последние дни. О смерти Клавдии. О том, как она улыбалась ему зимой в лесу. О том, как она говорила: «Мы победим». О том, что она больше никогда не скажет этих слов. Он положил руку на холку Афганца, который всегда был рядом. Пес тоже грустил.

– Я не подведу, – прошептал Ловец овчарке. – Я обещаю.

Внезапно из темноты вышла Полина и села рядом. Она не говорила ничего. Она просто положила голову Ловцу на плечо и смотрела вместе с ним на огонь.

– Ты знаешь, что я любил ее, – тихо сказал он. – Но я знаю, что Клавдия тоже хотела, чтобы я был счастлив. Но я не могу забыть ее.

– Ты не должен забывать, – ответила Полина. – Ты должен помнить. Но ты должен идти дальше. Потому что бойцы в тебя верят и на тебя надеются.

Ловец повернулся к ней. В его глазах снова горел огонь.

– Ты права, – сказал он. – Я постараюсь сделать все, чтобы эта их вера в меня не была напрасной. Но сейчас мне надо ехать на важную встречу. Потом я догоню отряд.

Он поднялся, взял в руки автомат и направился к машине, к той самой черной «Эмке» Салова, на которой ездил в Можайск. Отряд, между тем, готовился к выдвижению в лес, в неизвестность. Полина посмотрела Ловцу вслед, и в ее глазах была надежда.