Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25

Ловец вернулся на базу, когда дождь закончился, и солнце, пробившееся сквозь тучи на западе, клонилось к закату, окрашивая болото в багровые тона. Преследование немцев не имело смысла. Они уходили к линии фронта через минные поля, тропу через которые знали, потому что эти самые мины были поставлены самими немцами на той стороне болота еще с осени. И они до сих пор не были разминированы. К тому же немцы, уходя, ставили новые взрывоопасные сюрпризы. И саперам приходилось разминировать каждый метр пути. А немцы в это время благополучно скрылись в тумане.

После совещания с Саловым, Ловец повернул назад, оставив майора с его партизанами и пограничниками в старых окопах захваченной немецкой базы. Впрочем, трофеев там взяли немного. Всего несколько ящиков с продовольствием и с боеприпасами, да еще подобрали двоих тяжелораненых немцев, которых свои бросили умирать, потому что, когда удирали, всех забрать у них не вышло. Одному немцу осколками минометной мины распороло живот, выпустив кишки наружу, а у второго оказалось прострелено легкое. Толку от таких пленных было мало.

* * *

Когда Ловец вернулся к болотному островку, то увидел мрачную картину. База отряда была разрушена. День выдался тяжелым: сначала бомбардировка, потом удары вражеской артиллерии… Все строения лесничества, кроме землянок и колодца, перестали существовать. Да и некоторые землянки, куда прилетели вражеские бомбы, снаряды или минометные мины, превратились в обугленные воронки. В одной из таких погиб Ветров.

На островке царила тишина. Та особенная звенящая тишина после боя, когда уши еще не отошли от грохота, а мозг отказывается верить, что все уже закончилось. Дым от сгоревших сараев стелился низко, смешиваясь с остатками туманом по-прежнему висевшим над коричневой болотной водой. Уцелевшие деревья торчали с обломанными ветками. Повсюду валялись обломки досок и бревен, разбросанные взрывами вперемешку с нехитрым солдатским имуществом, с оружием и с трупами.

Но среди этих руин уже кипела жизнь. Бойцы бродили между телами, искали своих, перевязывали раненых, тушили последние очаги огня, разбирали завалы, готовили погибших к погребению, копая могилы, таскали бревна, восстанавливали укрытия. Кто-то развел костер. Кто-то носил воду из колодца. Противную, мутную, с болотным запахом, но, если прокипятить, то пить было можно.

* * *

Попаданец пошел в медпункт, чтобы проведать раненых. Но больше всего он, конечно, хотел убедиться, что Полина пережила этот бой. Хотя о ее гибели или ранении ему не докладывали, но он беспокоился о ней, не показывая виду.

Поля встретила его у входа. Она была в грязной гимнастерке, с перепачканным лицом, с перевязанной головой, – осколок немецкой гранаты все-таки задел ее по касательной возле пулемета, оставив кровоточащую царапину вдоль левого виска. Но в ее глазах горел тот мягкий свет, который Ловец так ценил.

– Как раненые? – спросил он.

– Живы, – ответила она. – Все, кого удалось спасти. А остальных… – она замолчала, не договорив.

Ловец кивнул. Он понимал, что пришлось пережить Полине во время боя.

– Спасибо, – сказал он. – Ты спасла многих.

Она пожала плечами и тихо проговорила:

– Я делала то, что должна была делать. Но пулеметчикам помочь не смогла. Они все погибли.

Они стояли молча, глядя друг на друга. И вдруг Ловец спросил:

– Поля, а кто же тогда стрелял из того пулемета, который отбил атаку немцев, когда они с фланга зашли к нам в тыл?

Полина посмотрела на него с удивлением. Она думала, что ему уже доложили.

– Я думал, что там отработал пулеметный расчет, – продолжал Ловец. – Который я оставил на всякий случай в резерве, чтобы прикрыли, если немцы прорвутся к медпункту. Оставил, чтобы вы, ты и раненые, были под защитой. Но ты говоришь, что пулеметчиков убили. А пулемет все равно стрелял. Он здорово выручил в самый трудный момент. Кто был за пулеметом? Кто-то из раненых?

Полина усмехнулась.

– Я стреляла, – сказала она.

Ловец замер. Он посмотрел на нее, – на эту девушку, которую он знал давно, которая всегда была рядом, которую он привык не замечать в последнее время, переваривая смерть Клавдии. И он вдруг увидел ее по-новому. Не как «боевую подругу». Не как «женщину, которая ждет». А как героиню, которая может и огнем поддержать в трудный момент. Этого попаданец от тихой и покладистой Поли никак не ожидал.

– Ты? – переспросил он, еще не до конца веря ей. – Неужели смогла стрелять из трофейного «МГ»?

– Да. Смогла. Из немецкого пулемета била по немцам, – кивнула Полина. – Валя подавала ленту. А я стреляла. Панасюк меня учил, показывал, как обращаться. Ну, я и применила это знание…

Ловец смотрел на нее и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не мог подобрать названия. Не просто уважение. Не просто благодарность. Что-то большее. Что-то, что он думал, что потерял навсегда вместе с Клавдией.

– Поля, – сказал он тихо. – Ты – молодец! Настоящая валькирия!

Полина покраснела. Она опустила глаза и пробормотала:

– Да ладно тебе, Коля. Какая из меня валькирия? Я просто делала то, что нужно было сделать. Иначе немцы всех нас перестреляли бы.

Ловец шагнул ближе. Он внимательно посмотрел на нее, – на ее усталое лицо, на ее глаза, в которых все еще горел тот мягкий внутренний свет. И он вдруг понял, что любит ее. Не Клавдию. А именно ее, Полину.

– Поля, – сказал он. – Ты знаешь, что я чувствовал к тебе все это время?

Она подняла на него глаза.

– Что же? – спросила она тихо.

– Я чувствовал, что ты – рядом. Что на тебя можно положиться. Что ты – моя опора во всем, что касается медицины. Но я не замечал тебя. Не замечал, потому что… – он запнулся, не зная, как сказать. – Потому что думал о Клавдии. Потому что не мог забыть ее. Но сейчас… Сейчас я понял. Что я люблю тебя. Не Клавдию. А тебя.

Полина смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы. Она не могла сдержать эмоций.

– Коля, – прошептала она. – Я ждала этого. Так долго ждала…

Он прижал ее к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй. И в этот момент посреди разрушенной базы, среди могил и руин, они почувствовали: жизнь продолжается. И в этой жизни есть место не только для войны, но и для любви.

Раненые, сидевшие на бревнах возле землянки медпункта, смотрели на них во все глаза. Потому поцелуй получился недолгим. Полина засмущалась и быстро отстранилась. Щеки ее горели. Она внимательно посмотрела на Ловца и внезапно усмехнулась.

– Знаешь, Коля, – сказала она. – Усы тебе совсем не идут. И они колючие. Целоваться мешают.

Ловец удивленно поднял руку к лицу.

– Усы? – переспросил он.

– Да, усы, – кивнула Полина. – Помнишь, когда мы встретились в феврале возле деревни Иваники, у тебя никаких усов не было. А потом ты их зачем-то отрастил. И они тебе не идут.

Попаданец тоже усмехнулся. Он вспомнил тот зимний морозный день, когда они встретились. Когда он только что попал в этот самый 42-й год. И у него тогда не было никаких усов.

– Хорошо, – сказал он. – Усы сбрею.

* * *

У входа в штабную землянку стоял лейтенант Еремеев. Он курил, прищурившись от дыма, и смотрел на бойцов, которые тащили на носилках раненых. Увидев Ловца, он кивнул и пошел навстречу.

– Ну что, товарищ майор? – спросил лейтенант. – Догнали немцев?

Ловец отрицательно покачал головой, проговорив:

– Нет. Ушли, черти. На юг вдоль болота через минные поля. Саперы майора Салова, конечно, разминируют, но это займет время. А Зибера и его немцев уже и след простыл.

Еремеев вздохнул и сказал:

– Главное – мы их прогнали. Их больше нет поблизости.

Они стояли молча, глядя на болото. Потом Ловец сказал:

– А теперь пойдем, лейтенант. Надо похоронить наших.

* * *

Лейтенант Еремеев пошел рядом. Оба понимали: цена сегодняшней победы слишком высока. Ловец остановился у первой могилы. Рядом собрались все, кто выжил. Почти все, кроме самых тяжелораненых, пришли проводить товарищей в сырую землю. Полина и Валя возглавляли процессию тех раненых, которые могли передвигаться. Они приковыляли, обвязанные бинтами, опираясь на винтовки вместо костылей. Их оказалось много. После боя добавились: Панасюк, Шаманаев, Баягиров, Смирнов…

Перед ними в гробу лежал Вербицкий. Комиссар совершил подвиг, накрыв собой гранату. Его тело было изрешечено осколками, шинель разорвана в клочья, но лицо осталось спокойным. Он не мучился. Он умер мгновенно.

Ловец смотрел на комиссара долго, прощаясь. Он вспоминал их последний разговор. Как Вербицкий пришел к нему в землянку, извинился. Как сказал: «Простите, товарищ майор… Я не знал про секретную операцию». И как Ловец ответил: «Забудь».

Теперь Вербицкого не стало. И Ловец понял: он не успел сказать ему главного. Что не держит на него зла. Что комиссар был не трусом, а человеком, запутавшимся в своей идеологии, но честным. Что он умер, как герой.

Баягиров сказал негромко, но все услышали:

– Настоящий боец был. Хоть и болтун. Но в конце – герой.

Ловец закрыл глаза Вербицкому.

– Похороним с честью, – сказал он тихо. – Всех павших.

Лейтенант Еремеев кивнул. У него в саперном взводе погибли четверо.

Могилы выкопали на возвышенном месте, где земля была посуше. Гробы получились кривыми, ненастоящими, сделанными из обломков сараев саперами, оставшимися в живых.

Первым хоронили комиссара Вербицкого. Гроб опустили в могилу. Бойцы бросили на него горсти земли. Ловец сказал коротко:

– Комиссар Вербицкий погиб, спасая других. Он накрыл гранату своим телом. Он не был идеальным. Но он был честным. И он умер, как герой. Вечная память.

Бойцы молчали. Кто-то тайком крестился. Кто-то просто стоял, сжав кулаки от ненависти к врагам. Полина плакала. Валя – тоже.

Потом хоронили Петю Скоморохова, молодого санинструктора, который тащил раненого, когда осколок отсек ему голову. Ловец сказал:

– Санинструктор Скоморохов был детдомовцем. У него не было семьи. Но у него была семья здесь – мы. Он не жалел себя. Он спасал других. И он погиб, выполняя свой долг. Вечная память.

Полина не могла говорить. Она просто положила на гроб Пети его медицинскую сумку, которую он всегда носил с собой. И отошла.

Потом настала очередь прощания с Ветровым. Ловец сказал:

– Сержант Ветров погиб на боевом посту, возле своей рации. Он передавал последнюю шифровку, когда снаряд попал в землянку. Он не успел закончить передачу. Но он был отличным радистом. Благодаря ему, мы всегда имели точную и своевременную информацию. Вечная память.

Потом похоронили и остальных. Называли имена. Вспоминали добрым словом и опускали в могилы. Одного за другим.

Когда последний гроб был опущен, Ловец снова повернулся к бойцам.

– Братья! – сказал он. – Сегодня был трудный день. Мы похоронили многих. Но такие люди, как они, не умирают зря. Они положили свои жизни за нашу жизнь. И мы будем помнить об этом и воевать дальше. Пока не победим. Пока не отомстим за каждого из них!

Бойцы молчали. Потом израненный Панасюк крикнул: «Отомстим немцам!» И все подхватили: «Смерь фашистам! За Родину! За наших павших!»

Когда последний могильный холмик был насыпан, а все речи уже произнесены, попаданец отошел в сторону. Он сел на пень, снял фуражку и смотрел на догорающий закат. Внутри была пустота. Та самая, которую он хорошо знал еще там, в будущем. Когда уходят люди, которые тебе дороги. И когда ты ничего не можешь изменить.

Афганец с забинтованным боком подошел к нему. Выглядел пес плохо, с трудом стоял на лапах после ранения. Но стоял. А его умные глаза смотрели на командира.

– Тяжело? – словно спросил он.

– Тяжело, дружище, – ответил Ловец овчарке. – Но нужно жить дальше. Ради их памяти. И ради тех, кто еще жив.

Он верил в правоту своих слов. Но легче не становилось.

* * *

Вечером Ловец сидел в своей командирской землянке и брился. У него имелась трофейная опасная бритва из золингеновской стали и маленькое походное зеркальце. В него он смотрелся при свете керосиновой лампы, внимательно наблюдая, как острое бритвенное лезвие в его руке срезает волосы над верхней губой. В этот момент он снова вспомнил о Клавдии. Ей, в отличие от Полины, его усы нравились.

Когда они встретились в морозном лесу под Вязьмой, Клава сказала: «Коля, у тебя такие красивые усы. Тебе идет». И он тогда обрадовался. Потому что ему хотелось нравиться ей. Она так напоминала Лену…

Но Клавдии больше не было. Она умерла от тифа. И он не успел попрощаться… А теперь рядом осталась Полина. И она сказала: «Усы тебе не идут!» Сказала громко при раненых. И даже при капитане ГБ Игнатьеве. Свидетелей было достаточно. И потому Ловец решился усы сбрить. И не только из-за того, что Клавдия ушла навсегда. Просто эти самые усы, которые так понравились ей, теперь были больше не нужны.

Он думал о том, что начинается какой-то новый этап его попаданческой жизни в 1942 году. Теперь ему не нужно уже никому ничего доказывать. Его легенда, выдуманная покойным Угрюмовым, оказалась удачной и прижилась. Все проверки он прошел. Даже эти усы он отращивал специально, чтобы стать похожим на того погибшего человека, которому раньше принадлежали все его нынешние документы и новая биография.

До сих пор он ничего толком не знал ни о родных этого человека, ни о его детстве, ни о школьных друзьях, ни о тех курсантах, с которыми вместе учился в военном училище. Знал лишь то, что поведал ему Угрюмов, создавая эту легенду: родители и близкие родственники умерли зимой в блокадном Ленинграде. Но где-то в глубине сознания попаданца всегда беспокоило то, что он скажет, если встретит кого-то из прошлого того самого Николая Семеновича Епифанова, которым он здесь стал, но не был им на самом деле?

Что он скажет, если вдруг рядом возникнет человек, который давно знал настоящего Епифанова? Который, например, спросит его: «Коля, ты помнишь, как мы в школе учились? Как мы в пионерлагерь ездили? Как мы вместе курсантами лямку тянули?» Что он ответит? Пожалуй, только то, что он перенес контузию и не помнит многого из своего прошлого. Если же ответ вызовет подозрение, то от неприятностей его теперь никто не спасет. Единственного его покровителя в этом времени, того самого майора ГБ Угрюмова, больше не было. Как и Клавдии. Как и Ветрова. Как и Вербицкого. Как и Скоморохова. Как и всех остальных, к кому он уже успел привязаться в этом мире и кого уже успел потерять навсегда.

Но пока все складывалось для него самого удачно. Пока никто не разоблачил в нем попаданца. Пока его легенда работала без сбоев. И он прижился на этой войне. Снова мог воевать. И снова мог любить.

Он закончил бриться и провел рукой по верхней губе. Кожа сделалась гладкой без усов. Он посмотрел на Полину, которая стояла у входа в землянку и смотрела на него.

– Ну как? – спросил он. – Лучше?

Она усмехнулась.

– Лучше, – сказала Полина. – Без усов ты красивее.

Она вошла и села рядом с ним. Они сидели молча какое-то время, глядя на огонь в самодельной железной печке, сделанной из бочки, потом вдруг потянулись друг к другу, обнялись и поцеловались. В этот момент они почувствовали: жизнь продолжается. И в этой суровой жизни военной поры есть место не только для войны, но и для любви.

Глава 26

Позже, когда Полина заснула и усталые бойцы тоже улеглись спать, Ловец вышел проверять караулы. Десантники несли службу исправно. И ничего не предвещало беды. Для новой неожиданной немецкой атаки условия не сложились. Зибер с остатками своего отряда ушел через линию фронта.

Убедившись, что опасности нет, Ловец присел возле караульного костра, разведенного в железной бочке, чтобы пламя стало незаметным издалека. Рядом грелся Афганец. Раненый пес положил голову на лапы и впервые за несколько суток спокойно дремал, а не смотрел в ночь, тревожно вращая ушами. Ловец гладил его по голове и смотрел на языки пламени, все-таки иногда поднимавшиеся над краем бочки.

Он думал о том, что произошло. Об ужасной участи радиста Ветрова, тело которого едва собрали по кускам после попадания гаубичного снаряда в землянку с рацией. И о не менее страшной гибели Скоморохова, чью оторванную голову нашли на кромке болота и доставали с трудом. Но все-таки нашли и похоронили.

Перед глазами Ловца стоял и подвиг комиссара Вербицкого. И его спокойное лицо, когда хоронили. Вспоминал попаданец и о других смертях, о молодых парнях, которые легли в землю здесь, на этом клочке болотной земли. А ведь он так хотел избежать потерь! Но, как убедился лично, без тяжелых потерь с немцами воевать не выходило. У них имелось значительное преимущество в авиации, в артиллерии и в координации разных родов войск между собой на поле боя. Попаданец, конечно, знал, что положение начнет постепенно меняться. И к 1944 году все будет наоборот. Но не сейчас. Не в мае 42-го.

Мысли о погибших снова возвращали его и к смерти Клавдии. И он подумал о том, что его усы, которые ей так нравились – это теперь символ прошлого, которое ушло вместе с Клавой. Теперь, когда легенда, придуманная покойным Угрюмовым, прижилась. В отращивании усов, действительно, не было никакой необходимости. А фотокарточки на документы он сделает новые. Главное, что жизнь продолжалась. И в этой жизни была Полина. Была любовь. Было будущее.

Где-то далеко ухали пушки. Линия фронта за это время никуда не сдвинулась. Прорыв немцев под Чайниково успешно ликвидировали. Позиции восстановили. Но дальше двигаться пока не могли. Тупо атаковать в лоб немецкие укрепления на линии «Кенигсберг» Жуков пока решил все-таки повременить. Похоже, генерал поверил в ту возможность обходного маневра, которую подсказал ему попаданец. Если так, то была еще надежда, что противостояние под Ржевом, в котором уже погибло множество людей, изменится в лучшую сторону для Красной Армии.

Подумав о том, что успех задуманного мог бы спасти тысячи жизней и разрушить всю оборону, тщательно выстроенную Вальтером Моделем вокруг дорог и опорных пунктов, размещенных в деревнях, Ловец хищно улыбнулся. Афганец поднял голову. Посмотрел на него. И пришла мысль:

– Это очень рискованно.

Ловец усмехнулся.

– Знаю, дружище, – сказал он. – Но другого способа нет.

Он посмотрел на восток. Там над лесом у горизонта, уже начинало светать. Начинался новый день, как и новый этап жизни для попаданца. И он был готов.

* * *

Прошло два дня после боя. Немецкие диверсанты ушли за болото. Они исчезли за линией фронта и не появлялись. Враги больше не рыскали по лесам в окрестностях станции Панино. Погоды стояли хмурые, с дождями и туманами. Немецкая авиация в последние дни не летала на этом направлении еще и потому, что авиационную поддержку немцы задействовали для проведения своей операции «Ганновер». И это обеспечило условия для начала операции «Топь».

Майор ПО НКВД Салов сидел возле карты в штабной землянке. Рядом с ним: майор ПО НКВД Епифанов, он же Ловец; лейтенант саперов-десантников Еремеев; особист, младший лейтенант государственной безопасности Смирнов, бледный, с перевязанным левым боком; старшина, командир пулеметного взвода Панасюк, весь в бинтах, но легко раненый. Причем эти двое, – Смирнов, получивший пулю между ребер, которая, к счастью, прошла навылет, не задев ничего важного в теле, и Панасюк, получивший в рукопашной множество порезов и раны от мелких осколков, – наотрез отказались эвакуироваться в госпиталь. В отличие от раненого в ногу капитана ГБ Игнатьева, который был отправлен в тыл при первой же возможности. Вместе с ним убыла экспериментальная винтовка «И-1» и прибор ночного наблюдения «ПНН-1», которые удалось испытать на натуре и сберечь в жестоком бою.

– Товарищи командиры, – начал майор Салов. – Мы получили секретный приказ от штаба Западного фронта. Операция «Топь» вступает в решающую фазу. Наша задача – обеспечить скрытное сосредоточение ударной группировки в районе станции Панино и подготовить проходы через болото для ввода в прорыв танковых частей.

Он обвел карандашом участок на карте.

– Вот здесь, между Кривым болотом и речкой Мерзкой, есть старый тракт, который ведет к линии «Кенигсберг» и обходит населенные пункты, превращенные немцами в свои крепости. Тракт давно заброшен, но мы его восстановим и укрепим. По нему пойдут танки. Для этого лишь нужно проложить новые гати. Много гатей. Их необходимо скрытно построить ночами и в плохую погоду, когда немецкая авиация бездействует. Тогда мы сможем подготовить прорыв прямо под носом у немцев.

Лейтенант Еремеев, главный сапер отряда, нахмурился:

– Товарищ майор, сколько у нас времени?

– Неделя, – ответил Салов. – Может, чуть больше. Пока метеорологи обещают дождливую погоду и туманы. Но надо действовать осторожно. Немцы могут понять, что в этом районе что-то готовится. Их диверсанты вынужденно отступили, но они не полностью потеряли группу Зибера. А это значит, что они обязательно пришлют новую. Мы должны опередить их. Танки решено сгружать не на самой станции Панино, где, возможно, действует вражеская агентура, а на перегоне. Не доезжая до станции. Броню сразу будем прятать в лесу. Пока не построим надежную гать.

Еремеев спросил:

– А кто будет строить? У нас в отряде осталось тридцать человек, из них половина раненых. А здоровых саперов у меня осталось всего одно отделение.

– Нам придадут два полнокровных саперных батальона из резерва, – сказал Салов. – И еще сто человек из роты охраны железной дороги. Плюс мои пограничники и партизаны. Всего около тысячи человек. Работать будут ночами. А днем необходимо обеспечить тщательную маскировку.

Ловец кивнул и предложил:

– Мы должны построить не одну гать, а несколько параллельных. Чтобы немцы не поняли, где именно будет главный удар. И чтобы можно было быстро перебрасывать танки по разным маршрутам там, где сейчас лишь гривы болот.

Он посмотрел на Полину, которая сидела в углу возле печки и гладила раненую овчарку:

– Поля, на тебе – медицинское обеспечение. Люди будут работать в воде по грудь. Будут простуды и травмы. Готовь лазарет. И следи, чтобы было горячее питание. Котлы не должны остывать.

Полина кивнула. Она понимала, что это значит: бессонные ночи, сотни людей, которые будут нуждаться в помощи. Она надеялась, что с ними пришлют и новых медиков. Но она не была уверена. Она была готова к худшему.

* * *

Первая ночь операции «Топь» началась в полной темноте. Луна не показывалась, тучи плотно закрыли небо, над болотом висел туман. И только далекие вспышки осветительных ракет над линией фронта давали хоть какой-то свет. Первые саперы выгрузились из эшелона и двинулись к болоту сразу после заката. Их было около трехсот человек – с пилами, топорами, ломами, веревками и прочими принадлежностями, полезными в их нелегкой работе. Что касалось бревен, то их начали заготавливать заранее гражданские лесорубы под руководством партизан Салова.

Болото встретило их знакомым запахом гнили и сырости. Вода была холодной и темной. Весенняя талая вода к первой декаде мая спала. Она постепенно уходила, но медленно, потому что дожди не прекращались. Воздух тоже еще не прогрелся как следует. А люди входили в холодную воду, прокладывая путь поверх старой гати, которую проложили еще в очень давние времена. Она сильно обветшала, ушла местами глубоко в трясину, но теперь ее чинили.

Работать саперам приходилось в трудных условиях: где по колено, где по пояс, а где и по грудь. Бревна тянули на веревках. Их укладывали поперек маршрута, слой за слоем. Забивали сваи, кидали фашины из хвороста, чтобы сделать надежную «подушку». Сверху клали бревна. Скрепляли скобами, проволокой, веревками. Чем было. Работали молча, только изредка перебрасываясь короткими командами.

Еремеев ходил вдоль обновленной гати, проверяя каждый метр. Он был в своей стихии. Его голос, обычно тихий, теперь звучал уверенно и жестко:

– Здесь глубже! Забить еще две сваи! Подсыпать хвороста! Кладите бревна! Еще! Вот так. Дальше пошли!

* * *

А пока шли приготовления, разведчикам предстояло наметить пути. Ловец шел вместе с первой группой. Попаданец не мог оставаться в стороне. Он должен был видеть, как все происходит. Он собирался решать на месте, если что-то пойдет не так. Но пока удача благоприятствовала. И немцы с той стороны болота активность не проявляли.

Работали только в сильном тумане или ночью. Ловец видел, как в темноте, в свете далеких отсветов осветительных ракет, запускаемых на линии фронта, движутся сотни людей, как они по грудь в воде укладывают бревна, как их руки, красные от холода, не останавливаются. Он знал: саперы понимают, что от них зависит успех операции. И они делают невозможное.

К полуночи первая гать протянулась на сто метров. К трем часам – на двести. К пяти утра, когда начало светать, – на триста. Люди выбились из сил. Но они сделали это.

Ловец подошел к Еремееву:

– Проверь еще раз. Выдержит ли танк?

Еремеев кивнул. Он подозвал младшего лейтенанта, командира саперного взвода, и приказал ему нагрузить бойцов бревнами и идти плотным строем в три ряда по гати к ее дальнему концу, где эти бревна надлежало уложить. Настил держался прочно. На самых проблемных участках бревна скрипели, гать чуть проседала, но держалась прочно.

– Выдержит, – сказал Еремеев. – Потом еще и настоящим танком испытаем. Ночью в тумане, чтобы немцы не увидели.

* * *

Утром, когда небо снова начало проясняться, над болотом кружил немецкий разведчик – «костыль». Ловец видел его в бинокль. Самолет летел высоко. Но старая гать была в этом месте и раньше. к тому же, для маскировки саперы набросали сверху ветки, мох, дерн. И с высоты казалось, что никаких изменений на болоте не произошло.

Ловец посмотрел на небо. Оно становилось ясным. Дождя в ближайшее время, вопреки прогнозам метеорологов, не ожидалось. Это было плохо.

– Отводи людей, – приказал он Еремееву. – Пусть отдохнут в лесу. Ясным днем нужна хорошая маскировка. Иначе налетят немецкие пикировщики. А ночью начнете прокладывать вторую гать.

Днем Ловец сидел в штабной землянке и ждал наступления сумерек. Он знал: если проявлять активность днем, то немцы обязательно что-то заподозрят. Они не могли не заметить, что в этом районе что-то происходит. Но пока все было тихо. Смирнов вошел в землянку. Его бок болел, Полина каждый день делала перевязки, но он оставался на ногах.

– Товарищ майор, – сказал он. – Радист Ветров… – он запнулся. – Вместо него теперь сержант Олег Гринько. Он принял шифровку из штаба. Танковая бригада выдвигается. Будет здесь через два дня.

Ловец кивнул. Два дня. Значит, у них есть еще две ночи. Две ночи, чтобы достроить еще две гати. И подготовить все к приему танков.

* * *

Он вышел на воздух. Полина стояла у медпункта и кипятила на костре в котле бинты. А медпунктом теперь руководил военный фельдшер Марк Полторацкий. Вместе с ним приехали еще двое фельдшеров и трое санинструкторов, среди которых оказалось четыре женщины: военфельдшер Галина Абрамова; санинструктор Дарья Смирнова; санинструктор Наталья Вавилова и старший санинструктор Нина Бурская. Так что хозяйство медиков заметно разрослось. Но Полину сразу отодвинули от руководства. Она выглядела усталой и затравленной новыми коллегами, которых теперь было подавляющее большинство, но не жаловалась.

– Как здоровье бойцов? – поинтересовался Ловец.

– Много простуд, – ответила она. – Но пока никто не слег. Я даю им витамины и горячий чай с малиной. Держатся.

Ловец посмотрел на нее. Он хотел сказать что-то нежное. Что-то, что не говорил ей никогда раньше, какой-нибудь комплимент. Но вместо этого просто кивнул и проговорил:

– Спасибо, что заботишься о людях, Поля.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

– Мы справимся, Коля. Мы всегда справляемся.

Он смотрел в сторону железной дороги. Там, за лесом, уже начинали разгружать танки. Они накапливались в лесу. И уже скоро они выдвинутся к болоту. Скоро начнется то, ради чего саперы работали все эти ночи. А с наступлением сумерек ему снова предстояло идти в разведку, чтобы наметить дальнейший безопасный путь для танкистов, чтобы ликвидировать тихо немецкие посты, чтобы танки смогли сходу прорваться к рокаде в обход всех немецких укреплений линии «Кенигсберг».

Полина подошла к нему. Она была в телогрейке, чумазая и непричесанная. Она тоже знала о его задании. И она волновалась.

– Ты веришь, что у нас все это получится? – спросила она тихо.

Ловец посмотрел на нее. Потом – на болото. На гати. На саперов, которые скрытно сидели в лесу в ожидании темноты и тумана, не разводя даже костров, чтобы не выдать себя противнику.

– Верю, – сказал он. – Эти люди делают невозможное. Теперь мне осталось только одно – не подвести их.

А Полина внезапно проговорила:

– Знаешь, Коля, что я поняла за эти последние месяцы? Война – это не только бой. Это еще и труд. Тяжелый, грязный, незаметный. Но именно он решает исход.

Ловец кивнул и подтвердил:

– Да. Саперы, которые по грудь в холодной воде укладывали бревна, сделали больше, чем целый полк в атаке. Потому что без них танки не прошли бы через болото. А теперь – пройдут.

Полина кивнула. Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, чего он не видел раньше. Гордость. И любовь.

– Ты тоже сделал невозможное, Коля, – сказала она. – Ты спас нас всех. Не в первый раз.

Ловец не ответил. Он просто поцеловал Полину. Потом отстранился и посмотрел в сторону станции. Там, в начавшихся сумерках, уже гудели моторы. Танки выдвигались.

* * *

Ночью разведгруппа Ловца отправилась в поиск, а саперы продолжали работу. И к утру вторая гать была готова. Она шла параллельно первой, в ста метрах южнее. Теперь для танков было готово уже два параллельных маршрута. Но саперы строили еще и третий, проходящий по гриве болота, где имелось много прочных кочек. Потому работа там шла быстрее. И к назначенному времени все было готово для начала операции «Топь».