Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 04.05.42

Ночь была длинной. Такой длинной, что казалось, будто солнце никогда больше не взойдет. Я дежурила у входа в землянку медпункта, закутавшись в телогрейку, и слушала, как дождь барабанит по бревнам. Внутри на нарах лежали раненые, – те, кого мы вытащили после бомбежки.

Восемь убитых похоронили в неглубоких могилах, набросав сверху земляные холмики. Потому что по-другому на болоте не похоронить из-за воды, которая сразу просачивается сквозь грунт, стоит только выкопать достаточно глубокую яму. Я до сих пор не могу забыть их лица. Молодые, совсем мальчишки, они погибли под немецкими бомбами. Это всегда тяжело видеть. Но я давно уже научилась не плакать, когда поняла, что на войне потери – это обыденное явление, с которым нужно жить дальше.

Двенадцать раненых мне пришлось обрабатывать. Они смотрели на меня, когда я перевязывала их, и в их глазах была и боль, и страх. Не только за себя. За всех нас. За то, что мы останемся здесь, в этом болоте, и умрем здесь все до одного.

Валя спала на ящиках из-под медикаментов, подложив под голову скрученную шинель. Скоморохов сидел у печки в соседней землянке, куда мы поместили тяжело раненных. Он не спал вторые сутки. Я видела, как его руки дрожат, но он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. Детдомовцы жаловаться не приучены. Петя только смотрел на меня своими усталыми глазами и спрашивал: «Полина Алексеевна, вам еще помочь что-нибудь?» Я качала головой. Мне не нужна была в тот момент помощь. Мне нужно было, чтобы Коля вернулся.

Я думала о нем, знала, что он ушел в разведку. Понимала, что это опасно. Но я также знала, что он не мог иначе. Он всегда шел первым. Всегда брал на себя самое трудное. Он не говорил лишних слов, он просто делал самое трудное. И я любила его за это. И ненавидела себя за эту глупую любовь. Потому что каждый раз, когда он уходил, я боялась, что больше никогда его не увижу.

Где-то около полуночи я услышала выстрелы. Далеко. На другом конце болота. Сначала редкие, потом все чаще. Я вскочила, прижалась к стене землянки, вслушиваясь. Раненые заворочались на нарах и застонали, Валя тоже проснулась, посмотрела на меня с тревогой.

– Это наши разведчики на немцев напоролись? – спросила она спросонья.

Я кивнула. Я знала: там Коля. Я хотела побежать туда. Хотела бросить все и бежать через болото, через трясину, через темноту. Но я не могла. У меня были раненые. У меня был долг. И я не знала дороги. Потому все же осталась. Села на ящик, сжала руки в кулаки и стала ждать.

Время тянулось, как смола. Минуты казались часами. Я считала выстрелы. Видела вспышки в той стороне. Потом звуки стихли. Остался лишь шелест дождя. Я не знала, что происходит. Я не находила себе места, не знала, жив ли Коля. Я не знала, увижу ли его когда-нибудь. Я хотела верить в лучшее. Но я понимала, что война не жалеет никого.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я сидела и смотрела в темноту. Не могла спать. Ждала и слушала, как капает вода с крыши. Как дышат раненые. Как бьется мое сердце.

И вдруг он вернулся. Я услышала шаги. Много шагов. Хлюпанье сапог по грязи. Голоса. Я вскочила и выбежала навстречу. И увидела его. Он шел через лагерь, освещенный тусклым светом костра. Его лицо было бледным, в грязи и крови. Но он был жив. А на руках он нес Афганца. Пес лежал у него на груди, как ребенок. Его бок был перевязан, но повязка пропиталась кровью. Он тяжело дышал, и его умные глаза смотрели на меня с болью.

Я кинулась вперед, хотела обнять, но Коля попросил:

– Полина, помоги собаке. Афганец спас меня, кинулся на немца в самый рискованный момент.

Я забрала пса. Осторожно понесла в медпункт. Валя уже приготовила все, что нужно. Пес не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими удивительными глазами, взгляд которых так похож на человеческий. И в этих глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Это была не боль. Это была преданность. Он спас Колю. Он пожертвовал собой. И теперь он смотрел на меня, словно говоря: «Я сделал то, что должен был сделать».

И я тоже сделала для него, что должна была, хоть я и не ветеринар. Я обработала рану. Промыла спиртом. Зашила. Наложила повязку. Пес скулил, но не вырывался. Он терпел. Как терпели все раненые. Как терпели мы все на войне.

– Ты молодец, – прошептала я, погладив его по голове. – Ты настоящий боец. Ты спас Колю.

Афганец лизнул мою руку. И закрыл глаза. Он заснул. Наконец-то заснул от обезболивающего. Я обернулась. Коля стоял у входа. Он смотрел на нас. И в его глазах была боль. За пса.

– Он выживет? – спросил Коля тихо.

– Выживет, – ответила я. – Рана глубокая, но не смертельная. Через неделю-другую заживет.

Коля кивнул. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Только подошел и обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала, как дрожит его тело. Как он устал. Как он измучен. Как он боится.

– Я думал, что не вернусь, – прошептал он. – Я думал, что погибну. Но мне опять повезло вернуться. Наверное, потому что ты ждала.

Я прижалась к нему. Я не плакала. Я уже не могла плакать. Я просто стояла и держала его. И чувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. Живое. Теплое. Родное.

Потом бойцы принесли Игнатьева. Он лежал на плащ-палатке, бледный, с перевязанной ногой. Пуля раздробила кость бедра. Хорошо еще, что артерию не задела… Коля ушел. Ему нужно было говорить с бойцами и с другими командирами. С теми, кто ждал его приказов. А я осталась. С ранеными. С Афганцем. С Игнатьевым. И со своими мыслями.

* * *

Облачный просвет, наметившийся было на востоке, снова затянуло. Дождь возобновился и не прекращался до конца ночи. Он то усиливался, превращаясь в ливень, то стихал до мелкой мороси, но не проходил окончательно. Когда рассвело, небо оставалось затянутым сплошной пеленой серых туч, низких и тяжелых. Ни одного просвета, ни одного луча солнца. Только серое марево, пропитанное влагой, висевшее над болотом, скрадывавшее очертания деревьев, превращавшее мир в размытую картину, написанную мокрой кистью и глушащее звуки.

Ловец поспал меньше двух часов. Фронт в предрассветной мгле притих. И канонады почти не было слышно сквозь пелену дождя. Он вздремнул на нарах в штабной землянке. А с рассветом вскочил, вышел на воздух и постоял у входа в штабную землянку, глядя на то, как бойцы укрепляют оборону.

После ночного боя все понимали: немцы готовят атаку. И она начнется скоро. Несмотря на ранний час, работа кипела: Еремеев с саперами устанавливал дополнительные мины и растяжки на подходах к лагерю. Панасюк с пулеметчиками оборудовал огневые точки, просчитывая сектора обстрела. Смирнов со своими автоматчиками оборудовал дополнительные стрелковые позиции.

Понаблюдав за приготовлениями и сделав необходимые распоряжения, Ловец пошел проведать пса. Афганец лежал у входа в медпункт, на подстилке из старой шинели. Его правый бок был перевязан, и он тяжело дышал, но глаза пса следили за каждым движением Ловца. Пес уже не скулил, не жаловался, а просто смотрел. И в этом взгляде была та самая собачья преданность, которая не требует слов.

Ловец подошел к нему, присел на корточки, погладил по голове.

– Ты молодец, дружище, – сказал он псу тихо. – Ты спас меня. Опять. Даже не знаю, что бы я без тебя делал?

Этот пес был не просто собакой. Он очень многое значил для Ловца, сделался не только частью отряда, а словно бы частью его самого.

Услышав голос Николая, Полина вышла из медпункта. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные круги. Она почти не спала: оперировала Игнатьева, обрабатывала раны Афганца, лечила раненых бойцов, которые поступили после бомбежки. Но в ее глазах все еще горел тот мягкий свет, который Ловец так ценил.

– Как он? – спросил Ловец, кивая на пса.

– Лучше, чем могло быть, – ответила Полина. – Потерял много крови, но не смертельно. Через неделю затянется. Через две – заживет. Если не будет осложнений.

Ловец поинтересовался:

– А как Игнатьев?

Полина рассказала сбивчиво:

– Пуля пробила бедренную кость и застряла в мягких тканях на выходе под кожей. Я нащупала ее, сделала разрез и извлекла. Повезло, что мне удалось… Я же все-таки не хирург, а обыкновенная медсестра… Но ранение серьезное, кость раздроблена. К тому же, он потерял много крови… Ему нужен опытный хирург и лечение в госпитале, а не на болоте. Боюсь, если начнется нагноение, то придется ампутировать. Я уложила его во второй землянке, где у меня другие тяжелые… Там Скоморохов присматривает…

Ловец кивнул. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент из штабной землянки вышел Вербицкий и подошел к ним. Его щека не дергалась, но вид у комиссара был очень усталый.

– Товарищ майор, – обратился он к командиру, – радист Ветров только что принял шифровку из штаба. Немцы прорвали фронт южнее и перебрасывают дополнительные силы в наш район.

Ловец нахмурился, спросил:

– Какими силами прорвались? В каком направлении?

Комиссар ответил:

– Вражеский прорыв случился возле деревни Чайниково. Положение тяжелое. Но есть и хорошие новости. К нам на помощь идет отряд майора Салова. С ним партизаны и бойцы НКВД.

Ловец кивнул, проговорил:

– Предполагаю, что он нанесет удар по немцам с тыла.

Ловец посмотрел на небо. Дождь усилился. Капли барабанили по земле, по брезенту палаток, по доскам построек, по стволам деревьев. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что немецкая авиация не могла летать в такую погоду. Плохо – потому что видимость ухудшалась, и заметить подход немцев становилось сложнее.

– Значит, необходимо наладить связь с отрядом майора Салова, – сказал Ловец. – Его подход даст нам тактическое преимущество. И мы должны использовать его с умом.

Он повернулся к Полине:

– Поля, как только стемнеет, уведи всех раненых в дальнюю землянку. Тот, что у восточного края островка. Он самый лесистый и укрепленный. Если начнется бой, вы будете там в большей безопасности.

Полина кивнула. Она не спорила. Она знала: ее дело – спасать тех, кого еще можно спасти.

– А как же ты, Коля? – спросила она тихо.

– Я буду на переднем крае, – ответил Ловец. – Я должен найти Зибера. И ликвидировать.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде была та самая теплота, которую она так редко видела. Он хотел сказать ей что-то важное. Что-то, что не говорил раньше. Но вместо этого просто коснулся ее руки.

– Все будет хорошо, – сказал он.

Полина кивнула. Но в ее глазах стояли слезы. Она понимала: это может быть их последний разговор.

* * *

Зибер стоял у входа в блиндаж, глядя на то, как его люди расходятся по караулам, прячась от дождя под неуклюжими капюшонами плащ-палаток «Zeltbahn 31». Такую можно было использовать, как настоящую маленькую палатку. Помимо пуговиц, на одеянии имелся тросик, продетый сквозь отверстия с металлической окантовкой. Он помогал фиксировать конструкцию при установке. Имелись и специальные отверстия под колышки. А в середине была прорезь для головы. Вот только, к этому палаточному одеянию интенданты почему-то часто забывали выдавать капюшоны. Но Зибер и Фолькнер тщательно следили за экипировкой своих бойцов. Поэтому каждый комплект дождевика был полным, как положено.

А дождь все не прекращался. И это раздражало. Зибер не любил сырость. Не любил болото. Не любил Россию. Но он должен был выполнить задание генерала Моделя. И он собирался выполнить его, чего бы это ни стоило.

Фолькнер подошел к нему, держась за перевязанную левую руку. Его лицо было бледным, но в глазах горела та же решимость, что и раньше. Они прошли внутрь блиндажа и уселись на нары возле натопленной полевой печки.

– Мой радист получил шифровку. Подкрепление на подходе, – сказал Фолькнер. – Еще двадцать человек. Два миномета. Пулеметы. Боеприпасы. Будут в течение часа.

Зибер кивнул. Он смотрел на карту, разложенную на ящике в свете керосиновой лампы. Красные крестики обозначали позиции русских. Те, что все-таки удалось разведать. Соотношение сил было не в пользу немцев. Но скоро у них будет преимущество: минометы. И дальнобойная артиллерия, которую Зибер предполагал вызвать по рации, чтобы тяжелые снаряды еще раз проутюжили позиции Ловца перед атакой. Раз уж самолеты в дождливую погоду не летали, так пусть хоть артиллеристы помогут.

– Радист, – позвал он.

Майер тут же подошел и вытянулся перед командиром. Он был молчалив, как всегда, но в его глазах читалась сосредоточенность.

– Выйди на связь с артиллерийским дивизионом тяжелых гаубиц, – приказал Зибер. – Передай координаты русского лагеря. Пусть подготовят удар и начнут бить по моей команде.

Майер кивнул и уселся на ящик в углу блиндажа возле рации, начав передавать шифровку. Зибер смотрел на карту, планируя операцию. Он предусмотрел, что сначала ударит артиллерия. Потом подключатся минометы. Потом он атакует всеми силами атака. И Ловец, если он выживет после обстрела, будет ждать его. Но Зибер не собирался идти напролом. Он собирался уничтожить Ловца методично. Шаг за шагом лишив противника возможности обороняться.

Он думал о брате. О том дне, когда узнал, что Ловец убил его. О том, как поклялся отомстить. Он не чувствовал ярости. Только холодную пустоту. И в этой пустоте было одно желание: чтобы это имя странное прозвище русского майора исчезло навсегда вместе с ним.

Зибер ел тушенку из консервной банки, когда раздался голос Отто:

– Герр гауптштурмфюрер, подкрепление прибыло.

Зибер вышел из блиндажа. Сквозь дождь он увидел колонну людей в маскхалатах. Двадцать пять солдат. Штурмовой взвод СС, потрепанный в боях, но сохранивший целых два миномета по 50 мм и четыре пулемета. Они пришли со стороны прорыва возле русской деревни Чайниково. Там ночью немецкие войска поднажали, прорвав фронт. И теперь русские пытались заткнуть эту дыру, в спешке перебрасывая резервы. Но взвод, предназначенный для Зибера, успел просочиться без потерь через лес.

Во главе колонны шел молодой высокий офицер с холодными глазами. Он представился:

– Унтерштурмфюрер Генрих Вайс. По приказу штурмбанфюрера Райнера прибыл в ваше распоряжение.

Зибер кивнул. Он оглядел людей Вайса. Усталые лица, но глаза цепкие, опытные. Это показалось хорошим знаком.

– Минометы готовы к бою? – спросил он.

– Так точно. Расчеты обучены работать в любую погоду.

Зибер посмотрел на небо. Дождь не прекращался. Артиллерия и минометы работали независимо от погоды. А вот авиация – нет. Но он надеялся, что огневой мощи все-таки хватит, чтобы уничтожить русских, засевших на болоте.

– Начинаем через полчаса, – сказал Зибер. – Сначала организуем артиллерийский обстрел. Потом – минометы. Потом – атака. Я хочу, чтобы русские не успели опомниться. Надеюсь, вам понятна моя тактика?

– Яволь, – ответил Вайс и кивнул.

Этот молодой офицер не был таким амбициозным, как Фолькнер. Он не задавал вопросов. Он просто выполнял приказы. И это Зиберу нравилось.

Глава 22

Зибер был рад пополнению. Теперь у него было достаточно сил, чтобы уничтожить Ловца. Не просто отогнать. Не просто заставить отступить. Уничтожить. Раздавить. Стереть с лица земли.

Гауптштурмфюрер внимательно оглядел нового подчиненного Вайса. На вид, хоть и молодой, но достаточно опытный. Выдержанный. Хладнокровный. Не фанатик, подогретый пропагандой, но и не сухарь-карьерист. Типичный служака, который тащит лямку служебной рутины, что бы ни произошло. Такие не задают лишних вопросов и не паникуют в трудных ситуациях. Такие просто выполняют приказы. Хороший подчиненный.

Зибер резко поднялся и пошел на позиции вместе с Вайсом и Фолькнером. Боль в раненом плече отозвалась неприятным уколом, но он не поморщился. Он уже привык к боли. Она в последнее время стала частью его натуры.

Артиллеристы начали бить точно в назначенное время. Первые снаряды легли в стороне лагеря русских ровно в 12:00 Зибер наблюдал в бинокль. Он стоял на маленьком лесном пригорке, превращенном в наблюдательный пункт и видел, как поднимались в небо первые разрывы.

– Началось, – сказал Фолькнер рядом с ним.

Его забинтованная рука покоилась на перевязи, но он держался прямо. Он повторил:

– Двадцать минут. Потом – минометы. Потом – атака.

Фолькнер кивнул. Он не отрывал глаз от бинокля. Они оба наблюдали, как снаряды рвут землю на островке посреди болота, как разлетаются в стороны деревья и постройки.

* * *

Первые снаряды упали на болото в полдень. Ловец услышал их раньше, чем увидел – низкий свист, который нарастал после отдаленного грохота, как приближение грозы. Снаряды летели с запада, из-за леса, где в нескольких километрах за линией фронта стояла немецкая дальнобойная артиллерия.

– Ложись! – крикнул он.

Бойцы побежали к землянкам, к щелям, к окопам. Но снаряды падали быстро. Первый взрыв прогремел далеко от базы, разбив кочку на болоте. Второй – метрах в пятидесяти. Третий – совсем рядом. Земля содрогнулась. Воздух стал плотным от пыли, дыма, запаха гари.

– Бей немцев! – кричал из окопа комиссар Вербицкий, дергая щекой.

Но стрелять было не по кому. Снаряды летели из-за горизонта, из-за леса, из-за болота. Их не было видно. А немецкие артиллеристы, которые били из пушек, оставались за пределами досягаемости. И что-либо сделать против них не представлялось возможным. Только далекий грохот пушек и свист. Только взрывы. Только земля, которая ходила ходуном. Оставалось лишь перетерпеть и переждать.

Ловец упал на землю, прикрыв голову руками. Рядом молодой паренек из последнего пополнения прижался в небольшой канавке. Его лицо побелело от страха. Он не понимал, что происходит. Он только чувствовал: смерть совсем рядом.

Взрыв. Еще один. Потом еще и еще. Снаряды разлетались сотнями осколков, рвали землю, деревья, постройки. Они поднимали комья грязи, фонтаны болотной воды, калеча и убивая тех, кто не спрятался в вырытые щели, в окопы, в канавы. Осколки люто свистели над головами. Да и укрытия спасали не всегда. От прямого попадания гаубичного снаряда укрыться было невозможно.

– Полина! Ложись! – крикнул Ловец, увидев, как она бежит среди разрывов на помощь к раненым.

Но его голос потонул в новом взрыве. Полина бежала через лагерь, пригнувшись. Она тащила на волокуше очередного раненого бойца. Рядом бежал Скоморохов, помогая ей. Вокруг все еще рвались снаряды. Земля ходила ходуном.

– Сюда! – крикнула Полина.

И она успела спастись, вовремя вбежав в окоп перед медпунктом и пригнувшись. А вот Скоморохову в этот раз не повезло. Большим острым осколком снаряда ему оторвало голову. Из перерубленной шеи взметнулся вверх кровавый фонтанчик. Тело Скоморохова сделало еще шаг, потом упало и забилось в агонии.

Тут словно бы что-то изменилось в воздухе. Полина подняла голову. Прислушалась. Снаряды больше не свистели над ними. Стало тихо. Артиллерия прекратила огонь. Словно бы целью немецких артиллеристов было сбить со Скоморохова голову. Петя пал кровавой жертвой обстрела. Но другие выжили.

– Живы? – прошептала Полина.

Валя кивнула. Раненые, которые оставались вместе с ней, тоже были в порядке. Но Петя Скоморохов погиб… И Полина вместе с Валей зарыдали над его обезглавленным трупом. Молодого санинструктора настигла неожиданная и страшная смерть. Так бывает на войне. А вот раненый, которого он помогал тащить, остался в живых. Еще одна случайность. Кому-то повезло, а кому-то – нет.

* * *

Как только обстрел прекратился, Ловец поднялся с земли. Он посмотрел вокруг. База отряда была в дыму, в пыли, в огне. Деревья горели. Палатки сорвало взрывами. Оставшиеся после вчерашней бомбежки два сарая разлетелись на этот раз в щепки. Более или менее уцелели только землянки да окопы, заполнившиеся уже почти по колено болотной жижей. Крики и стоны раненых слышались отовсюду.

– Скольких потеряли? – спросил Ловец у Вербицкого.

– Пять убитых, в том числе Петя Скоморохов, – комиссар посмотрел на командира с выражением скорби на лице, придерживая рукой нервно дергающуюся щеку. – Семь раненых. Сарай с провизией уничтожен. Сарай, где была конюшня, разнесло прямым попаданием. Лошади погибли. Землянки повреждены, но уцелели.

Ловец сжал зубы до скрежета. Еще пять убитых и семь раненых бойцов. Это была очередная суровая цена отсутствия у них тяжелого вооружения. Ни авиационной поддержки, ни артиллерийской… О возможностях Зибера вызвать самолеты или артиллерийский удар по радио Ловцу оставалось только мечтать, потому что не имелось у командования в этом районе ни запасных орудий, ни запасных самолетов, которые могли бы прислать для поддержки его отряда. Противостояние на фронте под Ржевом в эти дни только нарастало. В бой кидали последние резервы.

20 апреля Ставка ВГК приказала перейти к обороне по всему Ржевско-Вяземскому выступу. А до нового летнего наступления было еще далеко. Попаданец помнил, что первая Ржевско-Сычевская наступательная операция началась только 31 июля 1942 года. Но, так было в тот раз. И никто не знал, как получится в этот.

Он посмотрел на небо. Дождь продолжался. Мрачная хмарь не рассеивалась. Немцы не смогут вызвать авиацию. Но это не значит, что они не атакуют.

– Это только начало, – сказал Вербицкий. – Обычно, немцы устраивают артналет перед атакой. Сейчас подтянут минометы. А потом – атака. Так было в Мончаловском лесу. Там на нас пошли танки. Но здесь не подойдут. Завязнут в болоте…

Нервничая, комиссар разговорился. Но Ловец прервал его разглагольствования.

– Всем на позиции! – крикнул он. – Готовиться к отражению атаки!

Бойцы выбрались из щелей и канав, бросившись со всех ног к своим позициям. Пулеметчики – к огневым точкам. Снайперы – в засады. Саперы – прикрывать свое минное поле огнем, чтобы враги не могли разминировать. Все знали: сейчас начнется. Вот-вот немцы попрут. И все в отряде, кто еще жив и не сильно ранен, должны быть готовы.

* * *

Артиллерия замолчала. Зибер опустил бинокль. Вдалеке, над болотом, поднимался дым. Он не знал, сколько русских погибло. Но это было неважно. Главное – они ослаблены. Они деморализованы. Они ждут атаки.

– Вайс! Теперь твои минометы! – приказал он. – Надеюсь, они уже развернуты?

Вайс кивнул и бросился к минометным расчетам, уже развернутым на ближайшей поляне. С собой мин у солдат Вайса было мало, но солдаты Фолькнера поделились с ними из запасов, складированных на линии старых немецких траншей. Начался огонь по землянкам. По сараям и по окопам.

Минометные расчеты били все точнее с каждой минутой. Зибер видел в бинокль разрывы на стороне позиций Ловца. Там разлетались в стороны обломки и, он надеялся, что урон противнику нанесен серьезный, когда внезапно от русских тоже ударили минометы.

* * *

Вскоре со стороны леса полетели минометные мины. Они падали чаще, чем снаряды дальнобойной артиллерии. Они были меньше, но ложились точнее. Они рвались в ветвях деревьев, поражая людей, укрывшихся под их кронами, осколками.

Ловец затаился в окопе и смотрел в стереотрубу. Он слышал, как мины летят одна за другой. Он видел, как они падают и взрываются. Пока неточно. Но все ближе, уже рвутся всего в нескольких десятках метров. Но он терпеливо наблюдал, пока не понял, где находятся минометные позиции немцев.

Тогда он дал команду Смирнову. И его два миномета, уцелевшие после бомбежки и артналета, спрятанные в окопах, нанесли ответный удар. Мин для них на болото притащили мало. Потому нужно было постараться бить точно. И минометчики Смирнова не подкачали, подавив минометы немцев за каких-то десять минут.

* * *

Это стало неприятным сюрпризом для Зибера. Сначала русские точно положили мины на позиции одного миномета, разметав расчет, покалеченный осколками. Потом – другого.

Тогда Зибер снова дал команду радисту связаться с артиллеристами, чтобы повторить удар. Он не чувствовал ничего. Только холод. Только пустоту. Только ожидание, чем кончится этот бой.

Вскоре немецкая артиллерия нанесла повторный удар. Не такой мощный, как первый. Но не менее эффективный. Во всяком случае, русские минометы больше не стреляли.

Штурмовой взвод ждал в лесу, у края болота. Двадцать человек. Отборные солдаты Фолькнера и Вайса. Они не боялись смерти. Они были живыми машинами для убийства, созданными пропагандой доктора Геббельса. И они ждали приказа.

Зибер подошел к ним. Он посмотрел в их лица. Молодые. Решительные. Готовые умереть за фюрера. За Германию. За него, как за своего командира.

– Вы – моя надежда на победу, – сказал он, как есть. – Русские ослаблены ударом нашей артиллерии. Они потеряли многих. У них мало боеприпасов. Но они все еще сопротивляются. Вы должны сломить их. Вы должны уничтожить их всех. До последнего. Я хочу, чтобы после вашей атаки на этом болоте не осталось ни одного живого русского.

Вайс кивнул и сказал:

– Мы сделаем это, герр гауптштурмфюрер. Я сам поведу их в атаку.

Зибер посмотрел на него. Потом на его людей. Потом на болото. Он знал: они пойдут. Эти умрут, но выполнят приказ. Не потому, что они – немцы или арийцы. Потому что они – хорошо дисциплинированные солдаты, настоящие служаки, умеющие молча выполнять любые приказы, а не обсуждать их. И умеющие молча умирать, если так решило командование.

– Вперед! – приказал он.

* * *

Штурмовой взвод пошел через болото. Вайс шел первым. Он не оглядывался. Он знал: его люди идут за ним. Не потому, что они его любили. Не потому, что они верили в него. А потому, что они были отлично обучены и подчинялись командиру при любых обстоятельствах. Они двигались через болото, ступая по бревнам той самой гати, по которой русские протащили телеги на болотный остров. Солдаты штурмового взвода были хорошо вооружены.

У всех имелись автоматы и гранаты, а у некоторых – пулеметы. Они были готовы ко всему. Одновременно с этими штурмовиками, которые шли за Вайсом, Фолькнер повел своих людей с другой стороны по тропе, подсказанной местными, идущей по болотной «гриве» между надежными кочками. Выступление немцы подгадали к тому моменту, когда над болотом пелена мороси сгустилась в туман. И под прикрытием этой природной завесы они рассчитывали подобраться к русским поближе, чтобы застать их врасплох.

Но, внезапности не получилось. Когда впереди из тумана показались русские позиции: неглубокие окопы, вырытые в земле болотного островка, пропитанной влагой, поваленные деревья, превращенные в укрепления, брустверы из глины и землянки с крышами-холмиками, русские оказались готовы к встрече. Они ждали атаку немцев. Они смотрели в их сторону. Они выжили после бомбежки и артиллерийских ударов. И они были неплохо вооружены, открыв шквальный огонь из пулеметов.

* * *

Пулемет Панасюка ударил первым. Длинная очередь прошлась по передовой группе немцев. Двое саперов, успевших в тумане снять несколько минных ловушек, установленных на гати, упали сразу. Один – с простреленной грудью, второй – с развороченным черепом. Они не кричали. Не успели. Просто упали. И сразу умерли.

Остальные ответили огнем. Штурмовой взвод СС не остановился. Они попытались рассредоточиться на ходу. Как учили. Вот только, на гати некуда было рассредоточиваться. Болото сразу поглощало любого, стоило лишь оступиться, сойдя с бревен настила. Но штурмовики не паниковали.

Эсэсовцы и под пулеметными очередями продолжали двигаться вперед неумолимо, словно машины. Они, наверное, считали, что расовое превосходство, арийский боевой дух и отличная выучка дадут им подавляющее преимущество. Но, они просчитались: ни машинами, ни богами они не были. Такие же смертные люди, как и все остальные. И смерть брала свое, собирая кровавую жатву пулеметными очередями.

Помимо пулеметчиков Панасюка, Шаманаев, Баягиров и стрелки из их отделений открыли прицельный огонь из снайперских винтовок. Еще несколько немцев упали. Один – с пулей в голове. Второй – с простреленной шеей. Они умерли мгновенно. Но остальные продолжали идти. Плотный туман дал им возможность подобраться достаточно близко к русским.

* * *

Ловец стрелял из тяжелой винтовки «И-1», поставленной на сошки. Он в кого-то попал. И крупнокалиберная пуля разорвала немца чуть ли не пополам. Потом – еще одного. Но вот беда: на третьем выстреле заклинил затвор. Все-таки механизм, воссозданный Ильиным, был не совсем таким, как в оригинальной винтовке Лобаева. Видимо, сталь применялась не той марки, не той прочности, или не того коэффициента теплового расширения… Попаданец сплюнул с досады и схватил привычную уже ему «Светку», снова убив кого-то из немцев обыкновенной винтовочной пулей.

Несмотря на все усилия защитников островка, половине немцев удалось прорваться через гать. И они уже подошли на бросок гранаты, сразу начав их метать. После очередного разрыва, рядом с Ловцом рухнул замертво Вербицкий. Граната упала на дно окопа слева от него, а справа в это время находился сам Ловец. И так получилось, что комиссар, не раздумывая, накрыл гранату своим телом, став для попаданца живым щитом, приняв на себя осколки.

Вербицкий погиб мгновенно, совершив перед смертью настоящий подвиг. Он спас не только командира, но и нескольких бойцов, которые находились рядом. Ловец хотел помочь ему, но не мог. Было поздно. Комиссар умер слишком быстро. А попаданец должен был продолжать командовать.

– Держаться! – кричал он, стреляя из винтовки. – Держать позиции!

Но оставшиеся немцы упорно наступали. Они подходили все ближе. Они забрасывали окопы гранатами. Они кричали что-то про свой фатерлянд. Они были яростные, словно берсеркеры. Но ведь и отступать им было некуда! Если только обратно в болото. И они это понимали. Потому шли до конца, чтобы или победить, или умереть. И эсэсовцы ворвались на позиции защитников островка. Начался ближний бой, рукопашная, страшная и кровавая, а исход боя пока что предрешен не был.