Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Ловец перевел взгляд на радиограмму. Текст был коротким, деловым: «Попали в окружение. Район Ступинского болота. Координаты… Требуется срочная помощь. Сова».

– Подозреваешь, что фальшивка? – спросил Ловец.

– Очень похоже, – кивнул Ветров. – Я не могу утверждать на сто процентов, товарищ майор. Но чутье подсказывает мне, что это ловушка, подстроенная немцами. Слишком все гладко. Слишком вовремя, что ли, он выходит на связь и просит помощи, хотя до этого долго молчал.

Попаданец занервничал. Он стоял, глядя на листок расшифрованной радиограммы, и в голове его проносились мысли, одна страшнее другой. Если это действительно немцы перехватили рацию и шифры Совы, значит, они уже нашли его группу и взяли в плен! Или убили всех и теперь сами используют рацию, чтобы заманить в ловушку других советских разведчиков…

– Судя по координатам, как раз те места, где мы предполагали местонахождение Совы, – сказал Ловец, посмотрев на карту. – Но нужно действовать очень осторожно. Не хочу предполагать худшее. Но, возможно, что это радиоигра немцев… И, в таком случае, бойцы Совы или захвачены в плен, или погибли…

– И тогда понятно, что немцы хотят, чтобы мы пришли как можно быстрее, не раздумывая, – мрачно заметил Смирнов, стоявший рядом.

Ловец обвел взглядом своих бойцов, сидящих вокруг маленького костерка на отдыхе, принимающих пищу и просушивающих одежду. Чодо Баягиров, Петя Скоморохов, проводники-охотники Василий Чичмаркин и Степан Ермолаев, даже пес Афганец, – все уже услышали разговор возле рации и теперь смотрели на командира, ожидая решения. Они были готовы идти в бой, готовы умереть, если понадобится. Но он не хотел бросать их в возможную ловушку.

– Что будем делать, товарищ майор? – спросил Смирнов.

Попаданец молчал долгую минуту. Он взвешивал, прокручивал в голове варианты. Если это действительно ловушка, и он поведет отряд прямо в нее, это будет его вина. И все они погибнут. Но, если Сова действительно в беде, а он проигнорирует сигнал, то не простит себе этого до конца жизни. Угрюмов верил в него. Липшиц верил в него. А теперь и тот самый Сова, который помог спасти Полину, возможно, надеется на его помощь. Или там под видом Совы все-таки немцы?

– Проверим, – сказал он наконец. – Но не пойдем в лоб. Мы прокрадемся осторожно, просочимся по дуге с другой стороны. Мы должны подойти как можно ближе и понять, что происходит в точке встречи. Если это ловушка, то мы уйдем. Если Сова действительно там, то поможем ему, чем сможем.

Глава 16

В стороне от дорог на небольшом бугорке суши посреди болот и речных разливов Франц Зибер стоял над русской рацией и смотрел, как радист Хорст Хофтман колдует над ее внутренностями, соединяя какие-то проводки оловом, расплавленным медным раскаленным жалом походного паяльника, нагретым докрасна в огне костра.

– Сколько еще? – спросил Зибер.

– Полчаса, герр гауптштурмфюрер. Может, минут сорок. Кварцевый резонатор я заменю другими деталями, спаяю обходную схему колебательного контура, но частота будет чуть плыть. Если русский радист опытный, он заметит разницу.

– Пусть заметит, – сказал Зибер, и его губы скривились в холодной усмешке. – К тому времени, когда он поймет, что частота не так стабильна, как обычно, будет уже поздно. Мы передадим всего одно сообщение. Срочное и паническое. Оно станет приманкой. И они придут. Придут обязательно. И тогда…

Он не договорил. Но Клаус Фашер, стоявший рядом и чистивший свой карабин «Маузер», усмехнулся, перебив командира:

– Тогда мы их встретим как надо, герр гауптштурмфюрер. Никто не уйдет. Убьем всех.

Командир отряда собирался все-таки захватить кого-то из русских диверсантов живьем, чтобы допросить, как следует. Но он не стал спорить с Мясником, преисполненным истинно арийского боевого духа. Боевой настрой личного состава Зибер всегда считал важным фактором для победы. И потому он лишь кивнул и посмотрел на юго-восток. Туда, где, по его расчетам, сейчас находился Ловец. Туда, где этот русский диверсант, возможно, шел через болота на выручку к Сове. Но он получит радиограмму от Хофтмана и придет сюда, где скоро начнется настоящая охота на самых опасных зверей в этом лесу: на Ловца и его «призраков».

– Горбин, – позвал Зибер.

Всеволод подошел. Его лицо было по-прежнему бледным, а на скуле темнел свежий синяк. Он ударился о ветку, когда отскакивал с линии огня за дерево во время боя на болотном острове.

– Слушаю, герр гауптштурмфюрер, – отчеканил молодой граф.

Зибер внимательно посмотрел на его синяк, проговорив:

– Когда Хофтман закончит с рацией, ты составишь текст нового сообщения. На русском. Чтобы было коротким, но звучало, как паника. Как крик о помощи. Надеюсь, ты знаешь, как это делается. Ты – русский. Ты лучше нас всех понимаешь, как ваши люди просят о помощи.

Горбин сжал челюсти. Но кивнул.

– На той стороне воюют не наши люди, а большевики, – сказал он тихо. – Но я напишу, как надо. Можете не сомневаться.

Зибер отвернулся и посмотрел на небо. Облака расходились, и в прорехах показывалось бледное весеннее солнце. Погода улучшалась. А значит, авиаразведка скоро сможет подняться. И тогда ни болото, ни лес не спрячут русских диверсантов от его глаз. Охота продолжалась.

* * *

Через чащу Ловец шел первым, пригибаясь под низкими еловыми лапами. Каждый шаг давался ему с трудом. И не столько от усталости, хотя тело после ночного болотного перехода ныло, как побитое. А от того внутреннего напряжения, которое бывает у путника, идущего по тонкому льду над черной водой в тумане неизвестности. Когда непонятно, чего ожидать: то ли лед под ногами треснет, то ли какая-то иная опасность выскочит из тумана.

Правда, настоящий лед сошел, превратившись в талую воду, разлившуюся ко второй половине апреля на многие километры между отдельных бугорков суши. Вот только неприятное ощущение не покидало попаданца. Вверху в небе уже долго кружил немецкий разведывательный самолет. Потому они и пошли сквозь самую чащу, где вечнозеленые ели и сосны скрывали их перемещения, закрывая сверху своими кронами от любопытных взглядов немецких летчиков.

Афганец двигался рядом, опережая Ловца на несколько метров и низко опустив голову. Его ноздри трепетали, втягивая сырой воздух. Пес то и дело замирал, поворачивал уши в сторону ветра, но пока не подавал сигнала тревоги. Ловец знал: если Афганец не скалит зубы и не рычит тихонько, значит, непосредственной опасности в радиусе сотни метров точно нету. Но он также знал, что сотня метров – это ничто для немецкого пулемета или для снайпера, укрытого маскировочной накидкой на своей лежке в засаде. Сто метров на войне – это дистанция верной смерти.

На правом фланге бесшумно скользили Смирнов и Чодо. Эвенк двигался так, будто не шел, а перетекал из одной тени в другую, и его винтовка с оптическим прицелом была бережно прижата к груди, словно любимый ребенок. Проводники-охотники Чичмаркин и Ермолаев продвигались на левом фланге, растворившись в подлеске. Скоморохов и Ветров, вооруженные автоматами, прикрывали тыл.

Ловец поднял кулак. Все замерли. До точки, указанной в радиограмме, оставалось около километра. Но между ними и этой точкой лежала просека, – старая, заросшая кое-где молодым осинником, но все же просека. Метров тридцать в ширину.

Попаданец присел на корточки за поваленной елью и достал бинокль, внимательно разглядывая просеку. Ничего. Никакого движения. Никаких сломанных веток, никаких проводов и следов посередине просеки не видно. Она выглядела полностью заброшенной еще с довоенных времен. Но именно это отсутствие активности на лесной дороге настораживало больше всего. На войне пустое пространство – это всегда чья-то зона огня. А немцы особенно усердно патрулируют пути через лес, вроде подобных просек. Как же они не отметились и здесь?

– Чодо, – спросил Ловец. – Что видишь?

Эвенк лежал рядом с винтовкой в руках, прильнув к оптическому прицелу. Он молчал долго. Потом сказал:

– Там, на той стороне. Под старой березой. В кустах земля свежая. Кто-то копал. Недавно. Может, вчера. Может, сегодня утром.

– Может, кабан? – спросил попаданец, но Чодо лишь отрицательно покачал головой.

Ловец навел бинокль туда, куда показывал таежник. И увидел. У основания толстой березы на дальнем от них краю просеки виднелось темное пятно – свежая земля, еще не успевшая подсохнуть. А рядом – два тонких срубленных ствола молоденьких березок, присыпанных хвоей и прошлогодней листвой. Маскировка, но небрежная. Рассчитанная на того, кто смотрит мельком. Но без бинокля издалека и не заметить. Особенно в сумерках.

– Похоже на огневую точку снайпера, – констатировал Ловец. – Кто-то подготовился. Ждет гостей.

Смирнов подполз ближе и спросил:

– Товарищ майор, может, обойдем? Справа, через чащу. Там овраг на карте. По нему можно выйти к точке встречи с другой стороны.

Ловец покачал головой.

– Если это ловушка, они предусмотрели обходы. Любой опытный засадчик перекрывает не только прямую дорогу, но и фланги. Помнишь, как мы сами ставили засады под Вязьмой?

Смирнов помнил. Он кивнул и спросил снова:

– Тогда что делаем?

Ловец молчал. Он смотрел на просеку, на свежую землю, на эти жалкие срубленные стволики, которые кому-то мешали прицеливаться, закрывая обзор, и в голове его крутились варианты. Идти в лоб – безумие. Снайпер подстрелит. А где-то за ним, возможно, есть и пулеметчик с пулеметом, который прикрывает снайперу спину. Обходить – это значит потерять время и, может быть, наткнуться на фланговую группу. Но и отступать нельзя. Нужно сначала все проверить.

Да и не хотел Ловец отступать. Для него это означало бы, что они не могут помочь Сове. Если Сова еще жив. Если там вообще Сова, а не немцы, которые им притворяются?

– Ветров, – позвал он тихо. – Дай-ка мне ту радиограмму. Хочу взглянуть еще раз.

Радист тихонько подполз и протянул командиру листок. Ловец перечитал текст. Вроде бы, ничего особенного: «Попали в окружение. Район Ступинского болота. Координаты… Требуется срочная помощь. Сова».

– Ветров, а шифр и частота? Те же, что у Совы, верно? – пробормотал он.

Ветров кивнул и подтвердил:

– Частота та же самая. Но немного «плыла», сбивалась. Шифр тоже совпадает, но не было типичного окончания сеанса, обозначающего конец связи. Да и почерк на ключе другой. Я уверен.

Ловец сложил листок и вернул радисту. Потом посмотрел на Смирнова.

– Если почерк радиста иной, то, возможно, немцы захватили и допросили радиста Совы. Или просто захватили рацию с таблицами позывных, частот и шифров. И тогда тем более в указанную точку идти нельзя. И мы не пойдем сейчас к этим координатам. А пойдем к другому месту.

Смирнов моргнул, спросил удивленно:

– Куда?

– Помнишь, когда майор Салов нас инструктировал перед выходом, он упоминал запасную точку встречи? Старый охотничий шалаш в трех километрах к западу отсюда. Если Сова жив, и если он действительно в беде, он знает, что в случае опасности мы будем искать его там. Это старое условное место. Немцы о нем не знают. Потому что о нем знали только сам Сова и майор Салов.

Смирнов оторвался от бинокля и взглянул на Ловца прямо, снова задав вопрос:

– А если там, на просеке, не засада? Если это наши? Если это Сова сам подготовил позицию и ждет нас?

Ловец посмотрел на особиста. В его глазах читался тот простой и страшный вопрос, который задает себе каждый боец на войне: а что, если командир ошибается? Что, если его командирская осторожность убьет того, кого я хочу побыстрее спасти?

– Если это наши, – сказал Ловец, – они поймут, почему мы не пошли в лоб и обязательно вышлют связника к тому шалашу. А если не поймут – значит, это не наши. Настоящий разведчик никогда не станет обижаться на то, что товарищ не полез в ловушку, которую вовремя заметил. Даже если эта ловушка была предназначена для врагов, а не для своих.

* * *

Хофтман справился. Своими умелыми руками он спаял нужную схему, восстановил рацию и передал сообщение. План Зибера работал. Короткое подтверждение, что радиограмму приняли, пришло буквально сразу, как только Хофтман прекратил передачу. Это было удачей. И Зибер уверенно повел отряд к месту, намеченному им на карте для обустройства засады возле старой просеки.

Вскоре они уже почти пришли. Лес кончился неожиданно. За последними корявыми соснами, открылась небольшая поляна, посреди которой, притулившись к старому полуразвалившемуся сараю, стояла изба. То была не деревня, а одинокий хутор: изба и пара сараев на берегу маленькой лесной речки. Место уединенное, затерянное среди болот и лесов. На карте этот хутор был обозначен заброшенным. И Зибер планировал сделать там временную базу отряда. Но, его план оказался под угрозой, когда выяснилось, что хутор обитаем.

Похоже, какие-то люди надеялись пересидеть в этом глухом месте войну в тишине и безвестности. Дым из трубы на крыше избы поднимался тонкой струйкой, почти незаметной на фоне высоких лесных деревьев. Кто-то внутри топил печь. Возможно, там прятались партизаны. Но никаких постов снаружи не было обнаружено.

Зибер поднял руку. Его отряд замер, эсэсовцы, оставшиеся в строю после боя на болоте, рассредоточились по краю поляны, занимая позиции. Горбин оказался позади, за спиной Зибера. И молодой граф смотрел на избу с нарастающей тревогой.

– Мясник, что мы здесь ищем? – спросил кто-то из эсэсовцев.

– Следы, – ответил Фашер. – Русские были здесь. Я чую их запах. Они прошли через эту поляну несколько часов назад. И кто-то здесь их приютил.

Зибер указал на молодого унтершарфюрера, приказав ему:

– Ты, иди проверь. Остальные – прикрывают.

Эсэсовец, которого звали Генрих, кивнул и двинулся к избе. Он шел осторожно, держа автомат наготове, его глаза шарили по кустам, по углам сараев, по темным окнам. Горбин смотрел на него, осторожно выглядывая из-за дерева, и чувствовал, как внутри поднимается холодная липкая тревога, нарастает какое-то неприятное предчувствие.

– Русские там внутри, – тихо доложил Генрих, крадучись обойдя все хуторские постройки и вернувшись назад. – Я слышал голоса в доме. Мужчина. Женщина. Дети.

Зибер казался собранным и сосредоточенным, как и всегда перед боем, в его глазах появился тот беспощадный и расчетливый блеск, которого Горбин уже научился опасаться. И тут Зибер приказал ему:

– Давай, Горбин! Пойди и скажи им, пусть выходят. Скажи, что, если выйдут сами, подняв руки, то я обещаю, что никто не пострадает!

Горбин медлил. Если внутри все-таки находились партизаны, он рисковал стать первым трупом в стычке с ними. Тем не менее, он не мог показать свой страх перед арийцами. Потому уверенно подошел к двери в избу и, постучав, громко прокричал в точности так, как приказал Зибер.

Дверь в избу открылась медленно, со скрипом, который показался Горбину оглушительным в повисшей тишине. Он зажмурился на мгновение, ожидая выстрелов изнутри. Но их не последовало. На пороге появился пожилой мужчина лет шестидесяти, одноногий инвалид, опирающийся на костыль, коренастый, с седой бородой и глубокими морщинами, прорезавшими лицо, словно трещины на глине в засуху. Он был в потертом ватнике и в одном стоптанном сапоге. За его спиной маячила женская фигура: худая, бледная женщина с платком на голове. А у ее юбки держались двое ребятишек: мальчик лет семи и девочка лет пяти. Они смотрели на Горбина широко открытыми испуганными глазами, в которых застыл тот животный страх, какой бывает у лесных зверьков, застигнутых врасплох охотником.

– Что вам нужно? – проговорил инвалид, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. – Мы мирные люди.

Горбин перевел слова Зиберу, который находился позади. Рядом с командиром стояли остальные эсэсовцы. Они уже поняли, что никакой партизанской засады в этом месте нет, и смотрели на местных жителей с выражением брезгливого превосходства. Их руки сжимали оружие, а лица были холодны и бесстрастны, словно они видели перед собой не людей, а какую-то досадную помеху, которую следовало устранить.

– Тогда просто выходите из дома, – повторил Горбин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Сдавайтесь. Если выйдете сами, подняв руки, никто не пострадает. Вас допросят и отпустят, если только вы не за красных.

Мужчина посмотрел на него, потом на немцев, вооруженных до зубов, и на его лице мелькнула горькая ухмылка.

– Отпустят, говоришь? – переспросил он, и в голосе его послышалась насмешка. – Я знаю, что такое немецкий допрос. Я воевал с немцами при царе. Был поручиком из дворян. Я не за красных. Но я видел, что немцы делают с русскими людьми… Отпускают только в землю. Сырую. Вместе с детьми.

Горбин сжал челюсти. Он не мог спорить, потому что понимал: этот старик говорит правду. Он сам уже не один раз видел, что немцы делают с мирными жителями. Молодой граф был свидетелем того, как они сжигали деревни, расстреливали стариков и угоняли молодежь в рабство. А если кто-то сопротивлялся, они не только расстреливали, но и сжигали людей заживо, запирая их в амбарах, церквях или просто в деревенских домах.

И каждый раз, когда он становился свидетелем такой картины, внутри него поднималось что-то темное, что он пытался заглушить ненавистью к большевикам, которые отняли у его семьи все. Он убеждал себя, что эти люди заслужили свою участь, раз они поддерживают красную власть, что они – враги. Но сейчас, услышав, что перед ним бывший царский поручик, происходивший из дворян, как и он сам, глядя на испуганные глаза детей, Горбин не мог найти в себе прежней уверенности.

– Выходите, – повторил он, и голос его прозвучал почти умоляюще. – Я прошу вас. Не заставляйте меня…

– Ты русский, – сказал вдруг старик, и в его голосе послышалось удивление. – Свой. Зачем же ты с ними, сынок? Зачем ты служишь этой проклятой немчуре, которая наш народ убивает?

Горбин замер. Слова старика ударили по нему сильнее, чем пуля. Свой! Старик назвал его своим! Но почему же тогда он стоит здесь, перед дверью этого дома, и говорит этим людям, чтобы они выходили на верную смерть? Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот, как внутри поднимается волна дурноты, как его охватывает забытое чувство стыда за собственные действия.

– Выходите, это приказ, – прошептал он уже совсем неуверенно, чувствуя, что его голос срывается.

И старик плюнул ему под ноги, но шагнул вперед. Он вышел на крыльцо, подняв руки. За ним, сгорбившись, вышла и женщина, прижимая к себе детей.

Глава 17

Горбин не мог забыть то, что произошло на хуторе. Семья инвалида стояла на крыльце. Они дрожали на холодном ветру, их лица были бледны, глаза полны страха, но они не плакали. Только девочка тихонько всхлипнула, уткнувшись лицом в юбку матери.

Гауптштурмфюрер подошел ближе, остановился в двух шагах от старика и внимательно посмотрел на него.

– Говорить! Где руссишь партизан? – приказал Зибер на ломаном русском. – Кто прятать их? Кто кормить?

Одноногий старик молчал. Он смотрел на Зибера с ненавистью, которая, казалось, могла испепелить все на своем пути. И в этой ненависти не было страха. Только упрямая и непоколебимая уверенность человека, который уже все для себя решил.

– Я ничего не знаю. Я не за красных, – сказал он. – Мы никогда никому не помогали. Просто хотели пересидеть войну в глуши подальше от всех.

Зибер усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что Горбин невольно сжал кулаки, когда ему снова приказали переводить.

– Ты лжешь, старик, – сказал немец. – Мы знаем, что здесь прятались русские партизаны. Они прошли через эту поляну. Мои разведчики хорошие следопыты. Они нашли следы многих сапог. Ты, старый дурак, принимал их в своем доме. У тебя есть выбор: сказать правду или умереть.

Старик молчал. Женщина позади него тихо заплакала, прижимая к себе детей. И в этой тишине Горбин услышал, как сквозь слезы она шепчет молитву. Он слышал каждое слово:

«Господи, помилуй… Господи, спаси нас… Господи, не дай им убить нас…»

Горбин закрыл глаза. Ему казалось, что земля уходит из-под ног, что он проваливается в какую-то черную бездну, где нет ни света, ни надежды. Он хотел крикнуть немцам: «Остановитесь! Не делайте этого!» Но его голос не слушался. Он стоял, как пригвожденный к месту, и смотрел, как Зибер звереет.

– Последний раз спрашиваю! – прокричал он зло. – Где партизаны?

Старый инвалид поднял голову и посмотрел Зиберу прямо в глаза.

– Иди ты в пекло, – сказал он спокойно. – Немецкая свинья.

Зибер не стал стрелять. Он приказал схватить старика и затащить обратно в избу, чтобы допросить, как следует.

В избе пахло кислым хлебом, сыростью и тем особым запахом бедности, который въедается в бревенчатые стены за долгие годы. Маленькое оконце, затянутое мутным пузырчатым стеклом, пропускало скудный свет, в котором плясали пылинки, поднятые движением людей. Посередине комнаты стоял грубо сколоченный стол, покрытый выцветшей клеенкой. Франц Зибер стоял у печи, опершись спиной о ее теплый бок. Он смотрел на пленника с тем же выражением, с каким смотрел бы на кролика перед тем, как свернуть ему шею. Фашер и еще двое эсэсовцев застыли у двери и двух окон, держа автоматы наготове.

Горбин стоял рядом с Зибером, и его лицо было бледным, как у человека, который знает, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Старик, – бывший поручик, представившийся Петром Ильичом Вороновым, сыном потомственного дворянина, инвалидом Первой мировой войны, – сидел на лавке с прямой спиной, положив руки на колени. Даже без одной ноги, с костылем, прислоненным к стене, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни годы нищеты, ни война, ни присутствие вооруженных до зубов врагов в его доме. Его седая борода была аккуратно расчесана, а глубоко посаженные глаза смотрели на Зибера с тем спокойным презрением, которое люди старшего поколения умели хранить даже перед лицом смерти.

Зибер подошел к столу и сел на лавку напротив старика. И во взгляде немца не было ни злобы, ни ярости, а только холодная расчетливая решимость человека, который привык добиваться своего любой ценой.

– Переводи, – сказал он Горбину, и голос его прозвучал ровно, почти дружелюбно. – Спроси его, где партизаны.

Горбин сглотнул. Подошел ближе к столу и, глядя в глаза старику, повторил вопрос на русском. Его голос дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь.

– Петр Ильич, я Всеволод Горбин, русский граф, последний потомок рода, вы можете доверять мне, – сказал он, стараясь говорить тверже, – герр гауптштурмфюрер спрашивает, где партизаны. Если вы скажете, вас не тронут.

Старик внимательно посмотрел на Горбина. В его взгляде сквозило презрение.

– Партизаны? – переспросил Петр Ильич, и в его голосе слышалась горькая усмешка. – А ты сам что, не понимаешь, что я не скажу этому твоему немецкому херу начальнику, даже если и знаю, где они? Или ты совсем забыл, граф, что такое честь?

– Я не забыл, – тихо ответил Горбин, и его голос предательски дрогнул. – Я просто выполняю приказ. Скажите, где они, и все будет хорошо.

– Все будет хорошо? – старик усмехнулся, и его усмешка была горькой, как полынь. – Я воевал три года, с четырнадцатого и до семнадцатого. Я потерял ногу под немецким обстрелом на Моонзунде. И я видел, что делает война с людьми. Я знаю, что такое немцы. И я знаю, что те, кто пришли с оружием в мой дом, – они не обещают добра. Они обещают смерть. А я смерти не боюсь. Но внуков моих Сережу и Машу, и жену мою Аню… – он запнулся, – их не трогайте! Они не виноваты. Сына моего и жену его, невестку мою, немцы убили, когда разбомбили колонну эвакуируемых. И я приютил сироток…

За его спиной в углу, прижавшись друг к другу, сидели жена старика и двое внуков, – мальчик Сережа и девочка Маша. Аня, худая бледная немолодая женщина с потухшими глазами, лет на десять моложе мужа, прижимала детей к себе, и по ее щекам текли слезы. Дети молчали, уткнувшись лицами в юбку бабушки. Они боялись смотреть на немцев, которые ворвались в их дом и теперь говорили на чужом языке, от которого веяло холодом и смертью.

Зибер терпеливо ждал, глядя на переводчика. Он не понимал всех слов, но понимал общий смысл и интонации. И они ему не нравились. Он наклонился вперед и сказал, обращаясь к Горбину:

– Спроси его еще раз. Но скажи ему, что, если он не ответит, я прикажу сделать больно старшему ребенку. Прямо сейчас. На его глазах.

У Горбина пересохло во рту. Он посмотрел на детей, на Сережу, который сжимал в кулачке край бабушкиной юбки, и внутри него что-то оборвалось. Он снова повернулся к старику, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли:

– Петр Ильич, господин гауптштурмфюрер говорит, что, если вы не ответите, он прикажет сделать больно вашему внуку. Прямо сейчас. На ваших глазах.

Старик медленно перевел взгляд с Горбина на Зибера. Его лицо не дрогнуло, но в глазах было что-то новое: не страх, не отчаяние, а та спокойная холодная решимость, которая бывает у людей, прошедших через ад и знающих, что в этом аду важно сохранить человеческое достоинство.

– Я ничего не знаю о партизанах, – сказал он твердо. – Я старый одноногий калека. Я живу здесь с женой и внуками, потому что больше некуда идти. Партизаны ко мне не приходят. Они знают, что я – не их человек. Я служил царю, а не Совдепии. Я не за красных и не за белых. Я просто доживаю свой век в этой убогой нищете. Оставьте нас в покое. И скажи своему начальнику, что использовать детей ради шантажа – это бесчестно. Он же офицер, значит должен и о чести офицерской иметь какое-то понятие.

Зибер выслушал перевод, усмехнулся и снова заговорил:

– Хорошо, Горбин. Скажи ему, что честь офицера не так и важна, когда на кону стоит выживание отряда, возглавляемого этим офицером. Если старик не знает, где партизаны, может быть, знает места вокруг, где они могут прятаться? Спроси его, есть ли вокруг какие-нибудь строения в лесу, например, охотничьи домики, шалаши, старые позиции, оставшиеся с осени? Скажи, что от его ответа зависят жизни детей.

Горбин перевел. Старик молчал долго. Он внимательно смотрел на Зибера, потом перевел взгляд на жену и внуков. Маленькая Маша тихо плакала, прижимаясь к бабушке.

– Есть одно место, – сказал он наконец. – Старый охотничий шалаш. В трех километрах отсюда, посреди лесного озера, на островке, который называют Гнилой Кочкой. Там можно переждать непогоду. Или спрятаться, если нужно.

Горбин перевел, и в голосе его послышалось облегчение. Но облегчение было недолгим. Зибер наклонился вперед и задал следующий вопрос:

– Это место знают местные жители? Могут ли там быть партизаны?

Старик пожал плечами и проговорил:

– Не знаю. Может, и могут. Место глухое. Партизаны туда иногда наведываются, чтобы отдохнуть и высушиться. Я там в последнее время не бываю. Мне стало тяжело ходить далеко. Постарел совсем. Но я знаю, что местные там охотились на уток в камышах, да рыбу ловили, когда еще войны не было.

Зибер посмотрел на Горбина и сказал:

– Хорошо. Мы проверим этот шалаш. Если он говорит правду – мы вернемся. Если нет… – он сделал паузу, и в его голосе послышалась угроза, – ты знаешь, что будет.

Горбин перевел. Старик кивнул, и в его глазах мелькнула горькая усмешка.

– Я знаю, что будет, – сказал он. – Я знаю, что немцы делают с русскими. Но я покажу этот шалаш. Только оставьте внуков и жену в покое. Не трогайте их.

Зибер встал и начал отдавать распоряжения. Его голос звучал четко и сухо:

– Фашер, ты с двумя людьми остаешься здесь. Ты охраняешь семью этого старика. Если он попытается нас обмануть, или если мы не вернемся через три часа, убьешь всех.

Фашер кивнул, и на его губах появилась та холодная и жестокая улыбка, которая не сулила ничего хорошего.

– Яволь, герр гауптштурмфюрер, – ответил Мясник, и в его голосе послышалось предвкушение.

Зибер повернулся к Хофтману и продолжил:

– Ты и Генрих. Вы остаетесь здесь, на хуторе вместе с Фашером. Поднимитесь на чердак, чтобы видеть поляну и дорогу к болоту. Если заметите движение, дайте знать по рации. Мы возьмем с собой вторую рацию и будем на связи.

Хофтман кивнул, уже проверяя свою рацию и подстраивая в ней что-то.

– Яволь, герр гауптштурмфюрер, – ответил радист, и в его голосе послышалась уверенность.

Зибер повернулся к остальным.

– А теперь слушайте план, – сказал Зибер. – Снайпер Отто и пулеметчик Мартин со вторым номером Максом, вы остаетесь здесь, у просеки. Замаскируйтесь и прикрывайте друг друга. Русские диверсанты могут идти сюда на наш вызов от имени Совы. И вы встретите их, если появятся. Фашер поддержит вас, если понадобится. Он остается за главного. А я с остальными пойду к тому шалашу, который назвал старик. Надо разведать, что там такое. Если русские появятся – встречайте их огнем, а Хофтман вызовет меня по рации. И я приму меры.

Отто, высокий худой уроженец Бремена, снайпер с бледным лицом, согласно кивнул. Рядом с ним стоял Мартин, пулеметчик, коренастый, с квадратной челюстью и тяжелым взглядом. Он уже выбирал место для своего пулемета, вглядываясь в бугорок, поросший кустами, на которых уже зеленели первые листья, находящийся между хутором и просекой примерно посередине.

– Мы встретим их как надо, герр гауптштурмфюрер, – сказал пулеметчик.

Зибер кивнул и повернулся к старику, снова обратившись к нему через переводчика.

– Вставай, инвалид, – сказал он. – Ты поведешь нас к этому шалашу. И помни: если ты попытаешься нас обмануть, твоя семья умрет.

Горбин перевел. Старик неспеша поднялся, опираясь на костыль. Он посмотрел на свою жену, на внуков, и в его взгляде было что-то, что заставило Горбина отвернуться. Это был взгляд человека, который прощается с жизнью. Женщина, сидевшая в углу, тихо заплакала. Прижимая к себе Машу и Сережу, она шептала им сквозь слезы что-то успокаивающее, сама не веря в свои слова.

– Ладно. Я пойду, – сказал одноногий старик. – Я покажу вам этот шалаш. Только не трогайте моих…

Петр Ильич направился к двери, тяжело опираясь на костыль. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шел, не оглядываясь, и в его прямой спине чувствовалась та особенная стать, которую не могут сломить ни возраст, ни боль, ни унижение. Он выжил в Первую мировую войну, потеряв ногу в бою с немецким десантом на Моонзунде. Он потерял в революцию дворянский титул и родовое имение. Он потерял всю родню, погибшую в Гражданскую, воевавшую по обе стороны фронтов, как за белых, так и за красных. Он потерял первую жену во время голода и эпидемии тифа в начале двадцатых. И ему пришлось жениться второй раз на простой крестьянке. Но он как-то наладил свой быт, устроившись счетоводом в колхоз, потому что грамотные люди оказались нужны новой власти. А уже в эту войну он потерял сына с невесткой, погибших под немецкими бомбами.

Хорошо еще, что внуки уцелели, потому что их отправили в деревню родители на попечение деда еще в июне прошлого года перед самой войной. И Петр Ильич теперь вынужден был сам растить внуков. И он не мог позволить умереть этим малышам. Они оставались его единственной надеждой на лучшее в нищей и убогой старости… Он старался спасти их, даже если для этого придется предать тех, кто, возможно, прятался в том шалаше на болоте.