Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Владимир Александрович, – раздался рядом голос Сереги Соколова, его заместителя, молодого, но уже обожженного войной сержанта-разведчика, меткого стрелка. – У меня осталось всего три патрона для винтовки. И еще три в нагане. Больше ничего. У остальных ребят не лучше. А немцы вот-вот будут здесь. Что делать?

Сова посмотрел на него. Серега выглядел очень усталым, но держался. Он ждал приказа, потому что знал: его командир всегда найдет, как все сделать правильно. И Сова почувствовал, что не может подвести этого парня и всех остальных, кто еще оставался с ним из разведгруппы в 12 человек. Он не мог позволить себе умереть раньше времени, потому что кому-то нужно командовать. Он собирался держаться до последнего.

«Хотя бы ради того, чтобы они увидели, что их командир не боится смерти, – подумал Сова. – Что он умеет умирать с достоинством».

– Серега, – сказал он, и голос его был хриплым, как скрип несмазанного колеса. – Ты видишь ту лодку?

– Вижу, – ответил Серега.

– Возьми свою винтовку с оптическим прицелом, – проговорил Сова, превозмогая боль. – Подпусти немцев на полсотни метров. И стреляй. Метко, как ты умеешь. Убей сначала одного. Потом второго. У тебя есть три патрона. Так используй их с умом.

Серега кивнул. Он заполз в кусты рядом и прицелился оттуда. Сова слышал его дыхание – ровное, размеренное. Серега был хорошим стрелком. Ворошиловским. Еще в школе ходил в стрелковую спортивную секцию. Когда грянул первый выстрел, Сова увидел, как один из немцев в лодке дернулся и упал за борт. А второй немец закричал, бросил весла и полоснул очередью из автомата, которая, впрочем, лишь сбила ветки на деревьях. Тут прогремел второй винтовочный выстрел, и немец в лодке перестал стрелять, опрокинувшись навзничь внутрь утлого суденышка.

На какое-то мгновение наступила тишина. Но тут воздух разорвали звуки стрельбы на берегу. Немцы ударили оттуда по острову из пулемета, и пули засвистели вокруг. Но кто-то открыл огонь и по самим немцам, заставляя их переместить сектор обстрела куда-то вдоль берега. И Сова даже не поверил своим глазам, когда увидел в бинокль, как один за другим упали замертво пулеметчики возле немецкого пулемета, а остальные фрицы улепетывали за дымовой завесой. Неужели помощь все-таки пришла?

* * *

Горбин очнулся от того, что кто-то осматривал его ногу. Грубые руки сжали рану, и он застонал. Над ним склонился молодой человек в маскхалате с санитарной сумкой на боку, на которой был нашит красный крест, и с автоматом на ремне за спиной. Горбин сначала не понял, кто это, а когда понял, что это красноармейский санитар, его сердце забилось быстрее.

– Мне больно, – проговорил он. – Я не могу встать. Помогите!

– Не двигайся, – сказал человек. – Пуля прошла навылет, но кость раздроблена. Если не сделать операцию, ногу потеряешь. А пока сделаю тебе лубок для ноги и вколю обезболивающее.

Горбин, превозмогая боль, смотрел за спину санитара, пытаясь понять, что происходит. Откуда-то возникли и другие люди в маскхалатах. Ему от потери крови казалось, что все в каком-то тумане. Но когда над ним нависла еще одна фигура, он узнал этого человека сразу. Это был Ловец. Тот самый красный диверсант, которого Зибер хотел убить и за которым посылал следить Горбина тогда в Можайске возле штаба Особого отдела. Но, как выяснилось, та слежка ничего не дала, потому что в итоге взорвали они другого… А этот теперь нависал над ним, глядя с холодным спокойствием. И Всеволоду сразу вспомнился погибший барон фон Розен, убитый, как сказал Франц, именно этим самым Ловцом, потому что больше никто во всей Красной Армии, по словам Зибера, не умел так точно стрелять в ночи.

– Ты кто такой, что по-русски говоришь? – спросил Ловец, глядя на него с интересом.

А большой пес, который до этого чихал от дыма, теперь, когда этот дым развеялся, подошел вплотную с другой стороны и обнюхивал его.

– Я Всеволод Горбин, переводчик, – пробормотал раненый. – Сын графа, русского эмигранта, который умер от чахотки в Париже…

– Граф Горбин, значит, – проговорил Ловец, приседая на корточки. – Будем считать, что ты добровольно сдался. Это сделало тебя пленным. А не мертвым. Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь помочь нам. Расскажи все, что знаешь о планах немцев. И тогда я даю слово, что тебя не бросят здесь. Тебя переправят к нам в тыл. Ты получишь лечение и, может быть, сохранишь ногу.

Горбин молчал. Он смотрел на Ловца, и в его душе боролись два чувства: страх и надежда. Зибер бросил его в самый трудный момент. Немцы, которым он служил, считали его унтерменшем. А эти люди, – хоть и красные враги, – давали ему шанс на жизнь.

Глава 20

Франц Зибер не верил в судьбу. Он верил в план, в дисциплину, в железную волю и в превосходство арийской расы, которая должна была править миром. Но сейчас, стоя на берегу этого проклятого русского озера, он начинал подозревать, что судьба все-таки существует. И что она ненавидит его.

Он смотрел в бинокль, как двое его людей, обершарфюрер Рихтер и унтершарфюрер Браун, гребут к островку, который указал этот старый одноногий калека. Маленькая рыбацкая лодка скользила по темной, почти черной воде, оставляя за собой отчетливый след ряби, сверкающей в лучах солнца, которое то показывалось из облаков, то снова пряталось за ними. На острове не наблюдалось никакого движения. Но что-то там было не так. Зибер ощущал это своим чутьем опытного охотника. Вроде бы шевельнулись кусты возле берега. Но, возможно, – это лишь игра ветра.

Зибер не верил старику, который привел их сюда. Слишком легко тот сдался. Слишком быстро показал это место. Значит, здесь было что-то интересное. И старик надеялся, что от него отстанут. Или старик пытался обмануть его, надеясь, что немцы уйдут к острову, а русские партизаны нападут с тыла?

«Если так, – подумал Зибер, – то я сначала убью не его самого, а семью старика. Медленно и болезненно. И заставлю его смотреть».

Он опустил бинокль и снова посмотрел на лодку. Рихтер и Браун уже почти добрались до острова. Они гребли ровно, размеренно, как на учениях. Зибер гордился этими людьми. Они были настоящими арийцами, а не какими-то жалкими прибалтийскими выродками, которых он зачислял в свой отряд раньше. Эти эсэсовцы служили не за паек, а за идею. За великую Германию. За фюрера и его расовую теорию. И они до сих пор проявляли себя надежными бойцами с хорошей выучкой и со свирепым нравом, который необходим в подобных делах.

Внезапно все изменилось. Грохнул выстрел. По звуку русская трехлинейка. Рихтер дернулся и повалился за борт, чуть не опрокинув лодку. Браун не растерялся. Он мгновенно бросил весла, схватился за автомат и дал очередь от груди. Но тут винтовка выстрелила во второй раз. И Браун, получив пулю в грудь, откинулся на дно лодки.

– Там чертов снайпер! Подавить его пулеметным огнем! – выкрикнул Зибер приказ.

Пулеметчик Олаф немедленно открыл огонь. Первая пристрелочная очередь прошила воду, вздымая фонтанчики у самого берега островка. Но Олаф поправил прицел, и пули второй очереди пошли выше, они впивались в деревья возле воды, вышибая из их стволов щепки. Зибер слышал, что оттуда ответили на пулеметный огонь лишь редкими выстрелами.

Но тут русские начали стрелять и с другой стороны. У них обнаружилась позиция дальше по берегу озера, которую Зибер не заметил. Он приказал перенести огонь пулемета туда, но русские стреляли удивительно метко. Пока Олаф пристреливался в новом направлении, он схлопотал пулю в лоб, а потом и его второй номер пулеметного расчета по имени Ганс умер от попадания между глаз. Там тоже работал снайпер! После гибели пулеметчиков с Зибером почти никого не осталось, кроме Горбина.

– Отходим! – крикнул он, кидая дымовую шашку. – Назад, в лес!

Он побежал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он должен был уйти. Должен был сохранить свою жизнь. Иначе кто же будет командовать охотой на русских диверсантов? Только он мог исполнить приказ генерала Вальтера Моделя. А если он умрет здесь, то все будет потеряно!

Он бежал, и в голове его крутилась одна мысль: «Ловец! Это сделал Ловец! Он устроил снайперскую засаду. Он ждал меня! Он знал, что я приду. А проклятый старик привел меня в ловушку!»

Он оглянулся вокруг в поисках старика, но увидел лишь Горбина, который споткнулся и упал. Нога молодого графа была прострелена. Кровь хлестала из раны, заливая прошлогоднюю траву. Зибер на секунду остановился, глядя на своего переводчика. В душе его мелькнуло что-то похожее на жалость. Но она исчезла так же быстро, как и появилась. Горбин проявил себя неплохо, но он всего лишь был русским. И он был ранен.

А Зибер всегда мыслил с холодным расчетом. И он понимал, что попытайся он задержаться на открытом месте и помочь Горбину, и Ловец пристрелит его. Потому он не стал отвлекаться. Сыпанув за собой специальный химический порошок, который напрочь отбивает нюх собакам, он бросился бегом по руслу ручья, впадающего в озеро, стараясь бежать как можно быстрее и оказаться как можно дальше в лесной чаще, пока не развеялась дымовая завеса.

«Прости, Всеволод, – подумал он на бегу. – Ты был хорошим инструментом. Но когда инструменты ломаются, то их выбрасывают без сожаления».

Он побежал дальше, оставив Горбина лежать в грязи. Сзади гремели выстрелы. Но Зибер не оглядывался. Он бежал, пока лес не сомкнулся за ним, скрывая от преследования. И он продолжал бежать, пока не устал окончательно. Прислонившись спиной к старой березе, он дышал тяжело, с хрипом, чувствуя, как легкие горят от очень быстрого бега по пересеченной местности.

«Я вернусь, – сказал он себе, сжимая кулаки. – Я вернусь с большими силами. И я уничтожу тебя, Ловец. Я уничтожу всех твоих русских свиней. Я покажу вам, что значит переходить дорогу Францу Зиберу».

Он думал о том, что должен получить подкрепление и организовать настоящую облаву в этом квадрате с привлечением к поисковой операции всех доступных сухопутных сил вермахта и авиации. Он должен перехватить Ловца. Живым или мертвым – уже не важно. Главное – остановить его. Потому что, если Ловец продолжит свои диверсии, немецкая оборона рухнет. И тогда Ржев падет. Зибер еще не понимал, каким образом это может произойти, но он уже предчувствовал самый худший исход. Если только Ловца не удастся остановить…

В душе у Зибера кипела лютая ярость, которую он не мог и не хотел сдерживать. Он попал в засаду и потерял людей! Он потерял единственного толкового переводчика! Он потерял время! Но он не потерял надежду на победу немецкого оружия. Она была, как спасательный круг, который держал его на плаву в самых трудных ситуациях.

– Я отомщу тебе, Ловец, – прошептал он, сжав кулаки. – Я все равно найду тебя и убью. Клянусь фюрером!

Он отдышался и посмотрел на часы. Времени до сеанса связи со штабом оставалось мало. А у него не было рации! Рация их группы находилась в ранце за спиной у Рихтера. Но, когда он отправился на разведку на той проклятой лодке, он оставил свой ранец на берегу. И теперь она стала трофеем русских. Но вторая рация есть у Хофтмана. Значит, скорее туда, на хутор! Надо срочно добраться до рации и доложить в штаб о случившемся! И Зибер, сверившись с картой и компасом, снова побежал через лес со всей скоростью, на которую был способен.

* * *

«Как там Смирнов и Баягиров?» – подумал Ловец, нахмурившись и посмотрев в ту сторону, где по направлению к хутору скрылись его разведчики. Но ответа пока не было, как и выстрелов с той стороны.

И тут с того направления как раз послышались знакомые голоса, а вскоре из-за деревьев появились Смирнов и Чодо. А за ними шла пожилая женщина с двумя детьми, цепляющимися за ее юбку.

Они шли осторожно, когда навстречу им из кустов выскочил одноногий старик с костылем. Ветеран Первой мировой, оказывается, не утратил навыков маскировки. И, как только началась перестрелка, он затаился так, что никто его во время боя не заметил. И только увидев свою семью, он выскочил навстречу, обняв жену и внуков. Но обниматься сейчас времени не было. И Смирнов поторопил. Повесив на шею сразу два трофейных автомата, он поддерживал старика под локоть, а Чодо нес на одном плече свою снайперскую винтовку «СВТ», а на другом – карабин «Маузер» с оптическим прицелом убитого эсэсовца.

Ловец выдохнул. Живы. Все живы!

– Что там? – спросил он, когда Смирнов подошел ближе.

Особист остановился, переводя дыхание. На его маскхалате были темные пятна крови. Но не его. На маскхалате Чодо – тоже. Лицо Смирнова было усталым, но в глазах горел радостный огонь, который Ловец видел у него лишь в моменты побед.

– Трое немцев на хуторе мертвы, – доложил он коротко. – Мы взяли их в ножи. Тихо. Один из них… – Смирнов запнулся, но договорил. – Один из них пытался насиловать эту женщину. Прямо на веранде. На глазах у детей.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается волна холодной ярости. Но он подавил ее. Сейчас не время злиться на немцев. Сейчас нужно действовать четко, чтобы спастись.

– Семью старика надо бы взять с собой, товарищ командир, – сказал Смирнов. – Оставлять их здесь нельзя. Немцы вернутся. И тогда им пощады не будет.

Старик, услышав эти слова, поднял голову и посмотрел на Ловца. В его глубоко посаженных глазах было то спокойное достоинство, которое не сломить ни войной, ни немцами, ни потерей всего, что было дорого.

– Я не уйду далеко на своем костыле. Я потерял ногу еще в Первую Мировую на Моонзунде. Я был поручиком пехотного полка. Мы обороняли наши батареи против немецкого десанта, – сказал он. – Я пройду с вами сколько смогу. А там мы сами разберемся, пойдем ли к партизанам или спрячемся где-то еще.

Ловец посмотрел на него внимательно. Старик явно был гордым. Гордым и упрямым, как те дворяне, о которых он читал в книгах. Но сейчас гордость не имела значения. Сейчас имели значение только жизни. В том числе и жизнь этого самого старика, его жены и двух маленьких внуков.

– Хорошо, – сказал Ловец. – Идите с нами в лес. А там решим. Но сначала мне нужно определиться с теми, кто на острове.

* * *

Ловец стоял на берегу озера и чувствовал, как холодный апрельский ветер пронизывает его до костей. Он смотрел в ту сторону, где скрылся Зибер. Дымовую завесу уже почти развеял весенний промозглый ветер, но Афганец по-прежнему не мог взять след, а лесная чаща казалась непроницаемо черной. Проклятый немец ушел. Снова. Этот Зибер – он неуловимый, словно призрак. Он как тень, как кошмар, который внезапно появляется и так же внезапно исчезает, отступает, чтобы вернуться в самый неожиданный момент.

«Почему я в него не выстрелил, когда был шанс? – спросил себя попаданец в сотый раз, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Почему я позволил ему уйти?»

Ответ был простым и одновременно мучительным: он в тот момент не мог рисковать. Если бы он выстрелил в Зибера, немцы подняли бы тревогу, вызвав подкрепление по рации. А так удалось дождаться, когда радист оставит рацию на берегу возле пулемета. Но теперь, когда Зибер ушел, он обязательно вернется с подкреплением. Он приведет с собой десятки, а может быть, сотни солдат. И тогда не останется шансов выполнить боевую задачу.

Ловец обернулся и еще раз посмотрел на своих бойцов. Смирнов, который только что вернулся с хутора, мыл руки от налипшей крови в озерной воде. Чодо стоял возле толстого дерева, проверяя трофейный карабин. Скоморохов перевязывал раненого пленного Горбина, тихо ругаясь сквозь зубы, что пришлось оказывать помощь предателю. Ветров, который пытался наладить рацию, чтобы вскоре сообщить радиограммой в Центр о встрече с Совой.

Тут с острова снова замельтешили разноцветные вспышки фонариком. И Ветров доложил:

– Они передают световым кодом, что Сова там, на острове. И он ранен. Спрашивают, готовы ли мы эвакуировать их?

Все смотрели на него. Они ждали решения. Они верили, что он знает, что делать. «Я должен спасти Сову, – подумал он, чувствуя, как эта мысль вгрызается в его сознание, как раскаленное железо. – Я должен его эвакуировать. Но как? Как я смогу вытащить его с этого острова, если немцы пошлют против нас войска и авиацию?»

Он посмотрел на озеро. Вода была темной и холодной. Островок в центре казался недосягаемым, как мираж. Но где-то там, в старом охотничьем шалаше, лежал человек, который отдал все, чтобы выполнить свой долг. Человек, который спас Полину. Человек, который был его боевым товарищем, даже если они никогда не говорили друг с другом долго.

«Он ждет меня, – подумал Ловец. – Он ждет, что я выручу. И если я не помогу, то он может погибнуть. И тогда я никогда не прощу себе этого. Но надо бы действовать поскорее».

А он все медлил. Он вспомнил слова Угрюмова, которые тот сказал ему перед смертью: «Ты – особенный. Ты можешь изменить эту войну. Ты должен попытаться». И Ловец всегда верил в это. Но сейчас, стоя на берегу этого проклятого озера с темной илистой водой, он впервые усомнился в себе. Что, если он не сможет? Что, если его попытки спасти одного человека приведут к гибели всех остальных?

– Товарищ майор, – голос Смирнова вывел его из раздумий. – Что будем делать? Немцы скоро вернутся. Нам нужно уходить.

Ловец обернулся и посмотрел на своего заместителя. Смирнов был уставшим, бледным, с запавшими глазами, но держался молодцом. Он ждал приказа, как и все остальные. И в его глазах была та же надежда, которую Ловец видел в глазах своих бойцов много раз. Надежда на то, что командир найдет выход из любой ситуации.

– Передай, что готовы, – ответил Ловец Ветрову. – Но у нас нету лодки. Впрочем, погоди, вон та, наверное, подойдет.

Он указал на ту посудину, на которой плыли немецкие разведчики, застреленные снайпером Совы. Ее как раз отнесло ветром, и лодчонка застряла в прошлогодних камышах метрах в пятнадцати от берега. Но ее можно было достать и использовать.

Вода была ледяной, и лезть в нее попаданцу совсем не хотелось. Но, другого выхода не было. Заставлять кого-то другого мокнуть вместо себя он тоже не собирался. «Я должен сделать это», – подумал он, чувствуя, как решимость наполняет его изнутри.

Ловец повернулся к своим людям и начал отдавать приказы. Его голос был спокоен и четок, хотя внутри все кипело. Он не мог позволить себе сомневаться. Не теперь. Не тогда, когда на кону стояли их жизни.

– Смирнов, остаешься главным на берегу. Ветров, передай шифровку в Центр, что мы нашли Сову и пытаемся его эвакуировать.

– Есть, товарищ майор, – ответили Смирнов и Ветров в один голос, и в их глазах сверкала решимость.

– Скоморохов, ты пойдешь со мной. Возьми все медикаменты, которые у нас есть. Сова ранен, его нужно будет перевязать и стабилизировать, чтобы можно было транспортировать.

– Есть, – кивнул Скоморохов, и его руки уже сжимали санитарную сумку.

Ловец посмотрел на озеро. Вода казалась черной и холодной, как сама смерть. Но где-то там, на острове, его ждал человек, который верил в него. И он не мог подвести.

«Я иду, Сова, – подумал он, снимая маскхалат и готовясь к заплыву за лодкой. – Держись. Я почти рядом».

Он шагнул голым в воду, и ледяной холод обжег его тело. Дно было осклизлым и топким, но он оттолкнулся ногами от ближайшей коряги и поплыл, чувствуя, как мышцы напрягаются, как дыхание становится тяжелым, как каждая секунда приближает его к цели. Наконец, он оказался среди старых пожухлых стеблей камыша, в которых застряла лодчонка.

Он схватился за борт рукой и потащил суденышко на более мелкое место, чтобы Скоморохов смог забраться внутрь, не замочившись полностью. Возле топкого берега он наконец-то подвел лодку прямо к Скоморохову и сам выбрался из воды, вытершись трофейным немецким маскхалатом и одевшись. Потом вдвоем со Скомороховым они вытащили из лодки тело убитого эсэсовца и загрузились в нее сами, отчалив от берега.

Он греб, и в голове его крутились обрывки мыслей. О Полине, которая осталась в лагере и, наверное, ждет его возвращения. О Клавдии, которая лежала где-то в Юхнове больная тифом, и было непонятно, в каком она состоянии? Об Угрюмове, который умер, но завещал ему продолжать бороться за изменения истории к лучшему. Обо всех тех, кто погиб, кто сражался, кто верил в победу.

«Я должен выжить, – решил он. – Я должен спасти всех тех, кого смогу».

Ловец ускорился, чувствуя, как адреналин придает ему сил. Он догреб до острова, выскочил на берег и побежал к шалашу, где, как он надеялся, его ждал Сова. Но его встретил молодой сержант со снайперской винтовкой, доложив, что командир тяжело ранен.

«Я здесь, – подумал он, наконец-то увидев перед собой этот шалаш. – Я здесь, Сова. И я не дам тебе умереть».

Внутри шалаша было сумрачно, пахло сыростью и гнилью. Он увидел фигуру, тяжело встающую с подстилки из еловых лап, накрытых плащ-палаткой, и рядом – двух бойцов, которые помогали своему раненому командиру подняться, поддерживая его под руки. И Ловец крикнул:

– Сова! Я пришел!

– Думал, что не дождусь, – тихо проговорил человек с окровавленной повязкой на животе.

И в этот момент попаданец понял: он сделал это! Он добрался!