Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Островок приближался. Уже можно было и без биноклей разглядеть силуэты шалашей, замаскированных ветками, и остатки костра с горячими углями под большой елкой, дым от которого все еще поднимался, рассеиваясь между еловых лап. Зибер поднял руку, и отряд замер.

– Тихо, – прошептал он, и его голос был едва слышен. – Фашер и Горбин, вы со мной. Остальные окружают. Никакого шума. Мы возьмем их живыми, если получится.

Он сделал несколько шагов вперед и уже почти ступил на твердую землю, когда тишину разорвал крик, который издал русский часовой, наконец-то заметивший движение в легком утреннем тумане на болоте:

– Тревога! Немцы!

Почти сразу же воздух раскололся на части. Пулеметная очередь прошила кусты, и один из арийцев, не успев даже вскрикнуть, рухнул в грязь с пробитой грудью. Его тело дернулось в предсмертной судороге и застыло. Горбин рванулся вправо, укрываясь за ближайшим стволом старой сосны. С островка полетели гранаты. И в ушах зазвенело от грохота. Вокруг уже свистели винтовочные пули, и где-то слева застрочил автомат.

– Окружить их! – заорал Зибер, и его голос, перекрывая шум стрельбы, прозвучал как удар хлыста. – Не дать уйти! Горбин, кричи им, чтобы сдавались!

Молодой граф громко заорал из-за дерева, что они окружены, и сопротивление бесполезно, но красные диверсанты, оказавшиеся в маленьком лагере на болоте, не собирались сдаваться. Их оказалось всего трое. Но они бились с такой яростью, будто их там было тридцать. Один из них лежал под елкой у входа в шалаш и поливал пространство огнем из ручного пулемета. Второй, сразу же раненный в левое плечо, но не сломленный, метко отстреливался из винтовки, целясь в каждый силуэт, который мелькал между деревьями на кромке берега болотного островка. Третий стрелял из автомата короткими очередями.

Зибер видел, как еще один его боец, молодой штурмманн, попытался обойти шалаш под старой елкой справа. Он выскочил из-за сосны, пробежал несколько метров по направлению к елке, но тут же был сражен очередью. Он упал, и из его горла хлынула кровь, заливая прошлогоднюю листву.

– Они не сдаются! – крикнул кто-то из арийцев сзади, и в его голосе слышалось недоумение. – Что за черт!

Фашер залег за поваленным деревом. Он хладнокровно прицелился и выстрелил. Пуля вошла в правое плечо тому самому пулеметчику, который вел огонь из шалаша. Русский дернулся, но попытался повернуть пулемет левой рукой, и в этот момент Фашер послал вторую пулю, попав прямо в голову. Тело русского осело и замерло в луже собственной крови. А немецкий снайпер застрелил насмерть и второго, который до этого продолжал отстреливаться из винтовки.

Остался только один. Он уже не стрелял из автомата, потому что патроны закончились, а перебитая правая рука, простреленная немецкой пулей, повисла окровавленной плетью. Он стоял на коленях возле толстого елового ствола, и в левой руке он держал пистолет. Его лицо было перекошено от боли и ярости. А рядом с ним лежали его убитые товарищи.

– Бросай оружие! – крикнул Горбин. – Ты окружен! Сдавайся! Если скажешь, где Сова, мы сохраним тебе жизнь!

Но в глазах этого красного была такая ненависть, что Горбин на мгновение опешил. Он видел такую ненависть раньше в глазах тех большевиков, которые предпочитали смерть позорному плену.

– Сова ушел, – ответил раненый, голос его был хриплым, но в нем звучала издевка. – Он ушел, и вы, фашисты, никогда его не найдете…

Внезапно он повернул пистолет к себе и, выстрелив в висок, упал замертво.

Глава 14

Лес возле станции Панино встретил апрельское утро глухой настороженной тишиной. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, и теперь с веток тяжело, с неохотой падали последние капли, разбиваясь о пожухлую прошлогоднюю листву с влажным чавканьем. Где-то далеко, за километрами леса и болот, ухала артиллерия. Пушки стреляли глухо, ритмично, отчего звуки со стороны фронта казались биением больного сердца какого-то гигантского сказочного зверя, который никак не мог успокоиться.

Полина стояла у входа в большую палатку медпункта, вглядываясь в ту сторону, где за стеной деревьев скрылся отряд. Там, где-то вдали, был сейчас Коля. И он ушел в свой разведывательный поиск без нее! Он приказал ей остаться. Категорично. Безапелляционно. Говорил с ней так, как начальники говорят с подчиненными. И совсем не тем тоном, каким нужно говорить с женщиной, с которой совсем недавно целовался под разрывающимися бомбами. Думая об этом, она прикусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый привкус крови.

– Поля, ты чего застыла? – раздался за спиной голос Вали. – Там раненых привезли с передовой. В госпитале на станции мест уже нету, эшелоны переполнены, так сюда решили подкинуть, чтобы нам скучно не было. Принимать надо. Нужна твоя помощь.

Полина моргнула, возвращаясь в реальность. В этом была ее собственная война: не рейды за линию фронта, не перестрелки и рукопашные схватки, а эта бесконечная, изматывающая медицинская работа: перевязки, раны, бинты, кровь, запах карболки и смерти, который въедается в кожу так, что не отмыть даже через месяц.

Она резко развернулась и пошла к санитарному грузовику, стараясь, чтобы шаги были твердыми и уверенными. Полина никому не собиралась жаловаться, что сердце сжалось от нахлынувшей тоски и обиды в холодный колючий ком. Для всех она оставалась старшим санинструктором Особого отряда. И она, как комсомолка, должна быть примером. Так она для себя решила.

* * *

День тянулся медленно, как патока. Полина работала, не поднимая головы. Перевязки, очистка ран от гноя, смена повязок, уколы. Она двигалась механически, но четко, как заведенная машина. Руки делали свое дело, а мысли кружились где-то там, за линией фронта, в той неизвестности, куда в ночи ушел Ловец.

– Полина, – тихо сказала Валя, подойдя к ней сзади и коснувшись плеча. – Ты перевязываешь раны одному бойцу уже третий раз. Ты сегодня совсем не глядя работаешь.

Полина замерла, посмотрела на свои руки и увидела, что она действительно машинально делает нечто странное: наматывает свежий бинт поверх старого, уже пропитавшегося сукровицей. Недопустимая ошибка для старшего санинструктора.

– Прости, – сказала она, и голос ее прозвучал глухо. – Я задумалась.

– Опять о Коле? – спросила Валя. – Не переживай. Он вернется. Он же Ловец. Он всегда возвращается.

Полина криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Валя вздрогнула.

– Дело не в том, вернется ли он, Валя. Он обязательно вернется. В этом я даже не сомневаюсь. Дело в том, что он не взял меня с собой. Он оставил меня здесь, как вещь, которую нужно спрятать куда-то подальше, потому что она ценная и хрупкая. Я для него – такая вещь. Но не боец…

– Поля, ну что ты, – попыталась возразить Валя. – Не бабское это дело…

Но Полина перебила ее.

– Ты знаешь, что я была в плену? Что я прошла через этот проклятый лагерь под Вязьмой? Что я видела, как умирают люди от голода, как немцы расстреливали тех, кто не мог идти? Я выжила. Мне повезло, что коля пришел и освободил меня. А я не сломалась. Я думала, что стану ему боевой подругой… Как Клавдия… А он говорит мне вчера: «Оставайся. Здесь безопасно». Безопасно! – она почти выкрикнула это слово, но осеклась, оглянулась на раненых, и понизила голос до шепота. – Да здесь, в этом лагере, безопасно только в могиле, Валя! Немцы бомбят, самолеты их летают и стреляют, а могут и войсками прорваться к станции. От фронта ведь недалеко совсем… А Коля хочет меня здесь спрятать. Он не верит в меня. Он не видит во мне ту, кто может стоять рядом в бою. Я для него не Клавдия…

Она замолчала, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Но она решила, что не заплачет. Не здесь. Не сейчас.

Валя взяла ее за руку, заглянула в глаза и сказала, пытаясь утешить:

– Он просто боится за тебя, Поля. Это не неверие. Это любовь.

– Любовь, которая душит, – тихо ответила Полина. – Это не настоящая любовь. Это словно клетка.

* * *

К вечеру в лагерь непонятно зачем наведался Синицын. Полина услышала его голос возле подъехавшей машины еще издалека: громкий, начальственный, с теми фальшивыми бархатными нотками, от которых у нее внутри все переворачивалось. Она стояла у костра напротив своего палаточного лазарета, помешивая в котелке что-то, похожее на суп, и надеялась, что дивизионный комиссар пройдет мимо.

Он не прошел.

– А вот и наша красавица! – раздалось за спиной.

Полина медленно обернулась. Синицын стоял в двух шагах от нее. В своей идеально вычищенной шинели, с аккуратно зачесанными назад волосами, забранными под новенькую фуражку, он выглядел франтом. За ним топтались шофер и заместитель, но Синицын махнул им рукой, и они сразу же куда-то исчезли в наступающих сумерках. И он снова обратился к Полине:

– Ты, я смотрю, загрустила совсем. Майор-то твой в новый поиск ушел, бросил тебя тут одну. Нехорошо. Не по-джентльменски.

Полина сказала прямо:

– А вы, что же, по-джентльменски поступаете, когда приходите сюда, пока моего Коли нет? На что вы надеетесь?

Она замолчала, глядя на него. А он уставился на нее. Она даже не рассчитывала услышать внятный ответ. В глазах Синицына было то же самое, что и всегда: масляное и самодовольное выражение человека, который чувствует свою безнаказанность.

– У меня плановая боевая работа, товарищ старший санинструктор, – сказал он. – Я приехал, чтобы проинспектировать новый временный лазарет, созданный на базе Особого отряда. Надо определиться со снабжением, помочь с довольствием от нашей дивизии.

– Ну, так инспектируйте и определяйтесь, – сказала Полина ровным, холодным голосом. – А меня раненые ждут.

– Раненые подождут, – усмехнулся Синицын, подходя ближе. – У меня к тебе разговор, Поля. Важный. О твоей дальнейшей судьбе.

– Моя судьба меня устраивает, – проговорила она, отступив на шаг.

– Я так не считаю, – он понизил голос, и его тон стал почти доверительным. – Ты думаешь, я забыл, как твой Епифанов меня унизил? Не забыл. И не прощу ему этого. Но я не мстительный, Полина. Я человек понимающий. Ты ведь не виновата, что твой майор – грубый трамвайный хам. Ты другая. Ты заслуживаешь лучшего. Ты умная и красивая девушка…

– Идите вы со своими пошлыми комплиментами! – сказала она резко, и голос ее дрогнул, скорее от бешенства, чем от страха.

– Что, так сразу и идти? – Синицын усмехнулся, и в этой усмешке было что-то скользкое, нехорошее. – А если я скажу, что могу отправить тебя в тыл? В Москву. В один из центральных госпиталей, где ты сможешь работать спокойно. Без этих рисков войны. Без эвакуаций раненых под огнем на передовой. Без всей этой грязи. Хочешь?

Он сделал к ней еще шаг, и его рука потянулась к ее плечу. Полина отшатнулась, но наткнулась спиной на ствол сосны. Она была зажата между деревом и этим человеком. И в этот момент она поняла: Синицын не уймется. Никогда. Пока кто-нибудь не остановит его. Или пока она сама не остановит.

– Я сказала: убирайтесь, – повторила она, и в голосе ее зазвенела сталь. – Не подходите. Вы мне не нравитесь!

– Зато ты мне нравишься, – протянул Синицын, наклоняясь к ней. – Я же по-хорошему. Я же помочь тебе хочу…

– Сейчас закричу, и все сюда прибегут, – предупредила Полина.

* * *

– Оставьте девушку в покое, товарищ Синицын! – Внезапно мужской голос раздался сбоку, и в нем слышалось столько спокойной уверенности, что Синицын вздрогнул. Он отпрянул от Полины, обернулся и увидел старшего политрука Вербицкого. Тот стоял в десяти шагах и смотрел на дивизионного комиссара с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрением.

– Вербицкий, – скривился Синицын. – Ты что, решил в рыцари записаться? Она же сама…

– Я сказал: отпустите Полину, – повторил Вербицкий, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Вы же коммунист, товарищ дивизионный комиссар. Вот и ведите себя соответственно. Высоко морально.

Синицын медленно отступил, но не опустил глаз. Он смотрел на Вербицкого с ненавистью.

– Ты понимаешь, что ты делаешь, Семен? Ты выступаешь против дивизионного политотдела!

– Я выступаю против свинства, – спокойно ответил Вербицкий. – В каком бы виде оно ни являлось. А теперь – уходите. Я не хочу, чтобы пришлось поднимать этот вопрос на партсобрании.

Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И в этом было больше силы, чем в любых криках. Синицын поджал губы, зыркнул на Полину, потом на Вербицкого, развернулся и пошел прочь, бросив на ходу:

– Я запомню это, Вербицкий. Ты пожалеешь!

А когда его фигура скрылась в темноте, Полина выдохнула с облегчением, но и с горечью одновременно. Вербицкий подошел к ней и спросил:

– Ты как, Поля?

– Спасибо, Семен Семенович, – сказала она, стараясь, чтобы голос не задрожал. – Я даже не знаю, как бы прогнала этого борова. Если бы не вы.

– Не надо благодарить, – ответил он, и в его голосе послышалась усталость. – Это моя работа. Настоящий политрук обязан следить за здоровым климатом взаимоотношений внутри боевого коллектива. Вот я и слежу. И еще… – он помолчал, глядя на огонь под котелком с супом, – Коля оставил тебя здесь не потому, что не ценит. Он боится потерять. Мы все боимся. На войне терять женщин и детей – это самое страшное, что может произойти.

Полина посмотрела на него. В лице комиссара, обожженного страшной бойней в Мончаловском лесу, в его глазах, которые видели смерти столько, сколько мало кто видел за всю жизнь, она прочитала что-то важное: он понимал, он точно знал, что такое страх, что такое любовь и что такое терять близких.

– Я понимаю, – сказала она. – Но я не хочу быть той, кого теряют. Я хочу быть для Николая боевой подругой. Той, которая идет в бой вместе с ним. Которая честно разделяет опасности. И, если я останусь здесь, а он не вернется, я себе этого никогда не прощу.

Вербицкий посмотрел на нее пристально. Потом кивнул и проговорил:

– Хорошо. Я скажу ему об этом, когда он вернется. Если не возражаешь.

– Скажите, – тихо ответила Полина. – Если он еще раз оставит меня в тылу, я обижусь и напишу рапорт о переводе в другой отряд. Но я больше не хочу быть, как испуганный кролик, посаженный в клетку. Я не боюсь смерти, и сама решу, где мне воевать и в каком качестве.

* * *

Когда ночь опустилась на лагерь, Полина сидела у костра и смотрела на угли. Где-то там, в опасном лесу за линией фронта, ее любимый человек шел по следу пропавшего Совы. А здесь, в тылу, оказывается, имелись внутренние враги. Даже не предатели, а опасные интриганы, которые плели свои мерзкие сети. Она думала о Синицыне. О том, что он не уймется. Этот человек обязательно будет мстить мелко и подло. Он будет ждать удобного момента. И тогда он найдет способ навредить. Не ей, так Ловцу. Не Ловцу, так Вербицкому. Синицын явно из тех, кто не прощает унижений.

«Значит, мне нужно быть готовой ко всему, – подумала она. – Нужно стать сильнее и научиться играть в подобные игры. Нужно уметь себя защищать не только оружием, но и словом».

Она закрыла глаза, и перед ней возник план. Нечеткий, рискованный, но единственно возможный. Если Синицын решит ударить – она должна быть готова ударить первой. И написать на него донос раньше, чем это сделает он сам…

Тут ее мысли прервал знакомый голос:

– Полина!

Она вздрогнула и обернулась. Из темноты к костру вышел майор Салов. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство.

– Товарищ майор? – удивилась она. – Вы не спите?

– Не спится, – ответил он, садясь на бревно напротив. – Думаю. О делах. О людях. О том, как трудно иногда отличить врага от друга, когда все в одинаковых шинелях.

Он помолчал, потом посмотрел на нее прямо.

– Я видел, как Синицын приставал к тебе. И как Вербицкий его отогнал. Ты знаешь, что это не кончится, да?

– Знаю, – кивнула Полина. – Он будет ждать удобного момента, чтобы попробовать снова.

– Да. Он будет ждать, – согласился Салов. – Но я хочу, чтобы ты знала: если он переступит черту, обращайся ко мне.

Полина посмотрела на него с удивлением. Этот холодный особист, который всегда казался ей бесстрастным исполнителем приказов, вдруг сказал нечто неожиданное, – тихо, по-человечески.

– Почему вы заступаетесь за меня? – спросила она прямо.

Салов усмехнулся горько, безрадостно и поведал:

– Потому что у меня была жена. Тоже медицинская сестра. Тоже молодая и красивая. Поженились перед самой войной. Погибла она в сорок первом под Вязьмой. Ее тоже я хотел спасти. Уговорил ее начальство, чтобы оставили в госпитале с ранеными, чтобы не рисковать на передовой. А когда немцы прорвались в тыл, окружив наших под Вязьмой, они расстреляли весь медицинский персонал вместе с ранеными бойцами. И моя жена погибла. В тылу. До сих пор корю себя, что настоял тогда… Но… От войны и от судьбы не спрячешься…

Он замолчал, глядя в огонь, потом проговорил:

– Я не хочу, чтобы такая грустная история повторялась… Ты – хороший санинструктор. Но ты еще и взрослый человек. И ты имеешь право выбирать, где и как приближать победу. Если Синицын не понимает этого, – он дурак.

– Он не дурак, – тихо ответила Полина. – Он просто приставучий мужик…

– Тогда пусть знает, что я могу поставить его на место, – сказал Салов, вставая. – Я – не Вербицкий. У меня другие полномочия. И другие методы. Если снова приставать начнет, скажи, что пожалуешься мне. И он отстанет.

Особист развернулся и ушел в темноту, оставив Полину одну у костра. Она сидела и думала о том, что сказал ей этот странный, обычно молчаливый человек. И предложение помощи с его стороны было, конечно, приятной неожиданностью. Она отошла от костра и вдохнула полной грудью сырой апрельский воздух. Лес шумел над головой, и где-то далеко снова ухали пушки. Война продолжалась. И она не собиралась быть пассивным наблюдателем.

Она собиралась жить и бороться, думая о том, что, если ей суждено погибнуть, то не смиренно в тылу, а с гордо поднятой головой на передовой. И теперь она знала: когда Ловец вернется, их разговор будет совсем другим. Она больше не позволит решать за себя. Она сама будет выбирать свой путь. И если он не захочет идти рядом, значит, он не тот, за кого она его принимала. Но она надеялась, что он – тот. Она надеялась, что он поймет и возьмет с собой в новый поход. Потому что это – ее война тоже.

* * *

А в лесу за линией фронта отряд Ловца продвигался к своей цели. Попаданец снова шел вперед, вглядываясь в темноту и думая о том, как вернется и скажет Полине: «Теперь ты всегда будешь рядом со мной». Но это будет потом. А пока вокруг продолжалась война. И в этой войне каждый боролся за то, чтобы выжить, и чтобы победа была на его стороне.

Глава 15

Болотный островок пах смертью. Запахи пороха и крови смешивались с гнилостным дыханием трясины. И эта смесь казалась густой и почти осязаемой, повиснув в утреннем воздухе клочьями тумана, который не спешил рассеиваться даже под лучами весеннего солнца.

Франц Зибер стоял среди тел, рассматривая поле недавнего боя с холодным расчетливым спокойствием. Его сапоги прилипали к черной грязи, смешанной с гниющими прошлогодними травами, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на двоих погибших в бою арийцев, на еще двух раненых немцев и на трех убитых русских. И ни одного пленного. Русские сражались до последнего, и они выиграли время для своего командира. Зибер сжал кулаки. Эти большевики сражались отчаянно, предпочитая смерть плену.

Своих раненых быстро перевязали. И раны у обоих, вроде бы, не вызывали опасений. Ноги целы. Движение продолжить смогут, а это главное. Зибера больше интересовало, куда же направился Сова?

– Тщательно осмотрите трупы, – приказал гауптштурмфюрер. – Карманы, документы, оружие. Их шалаши. Важна каждая зацепка, каждый клочок информации. Это была всего лишь группа прикрытия, и нам надо понять, куда ушел сам Сова, и сколько с ним осталось людей. Найти любые следы по периметру островка. Они не могли исчезнуть просто так. Возможно, тут есть какой-то тайный путь через болото, и они ушли через топь?

Не прошло и пяти минут после боя, а Фашер уже копался в вещах одного из убитых русских. Он делал это с той же методичной тщательностью, с какой, наверное, разделывал туши в баварской мясной лавке своего отца. Его длинные пальцы, испачканные кровью, перебирали содержимое карманов мертвеца, выворачивали его вещмешок.

– Ничего интересного, документов нет, – бросил он через плечо. – Обычный красноармейский набор. Немного патронов, зачерствевший хлеб, трофейный шоколад. Шмат сала и печеная картошка. Партизаны, наверное, поддерживали диверсантов снабжением.

Зибер не ответил. Он подошел к другому убитому. К тому, который застрелился последним. Русский лежал на боку, пистолет «ТТ» все еще был зажат в его мертвой руке, а висок был аккуратно пробит пулей. Франц опустился на корточки и осторожно отвел руку убитого, взял пистолет, повертел в руках. Затем расстегнул на мертвеце гимнастерку и нащупал внутренний карман. Там лежал сложенный вчетверо листок бумаги.

– Горбин, подойди! Ты нужен мне для перевода, – приказал Зибер.

Всеволод подошел. Франц передал ему находку. И солнечный луч, пробившийся сквозь облака и кроны деревьев, осветил потрепанный листок. Горбин развернул его и начал читать. Это было донесение, написанное простым карандашом, адресованное какому-то «Пятому». В нем говорилось о результатах разведки в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Горбин читал, и его лицо медленно менялось. Сначала – простое любопытство. Потом – настороженность.

– Что там? – спросил Зибер.

Горбин перевел. И он наблюдал, как, по мере чтения, на лице Зибера проступала холодная, ледяная ярость, которая заставила его пальцы выхватить бумагу у переводчика так резко, что она едва не порвалась. Гауптштурмфюрер сам пробежал глазами текст, хотя и не знал русский язык столь хорошо, чтобы понимать все нюансы смыслов. Но его знаний хватало, чтобы понять: Горбин не врет, переводит старательно. Тем не менее, Зибер заставил его переводить один из абзацев еще дважды, а потом спросил:

– Как ты думаешь, почему именно у этого человека в кармане лежало подобное донесение? Кем он был? Не самим ли Совой?

– Не думаю, что он был у них главным, я не слышал, чтобы он отдавал приказы, – высказал свое мнение молодой граф. – Возможно, он был радистом, которому дали это донесение для зашифровки и передачи по радио.

Зибер снова заставил Горбина перечитать текст. Там в конце среди сухих строк о расположении немецких дзотов, огневых позиций и минных полей, было упоминание о другом отряде. О том самом, который раньше действовал к югу от Вязьмы. О том, чьи диверсии уже вынудили немецкое командование перебросить дополнительные силы. Об отряде, который возглавлял… Ловец. И этот самый Сова просил прислать тот отряд для помощи и взаимодействия в тылу немецкой оборонительной линии.

– Опять этот Ловец, – прошептал Зибер, и в этом шепоте слышалось столько ненависти, что Горбин невольно отшатнулся. – Возможно, он уже где-то здесь.

Гауптштурмфюрер отошел, сжимая бумагу в руке, и повернулся к своим людям. Все смотрели на него с ожиданием, они ждали нового приказа.

– Слушайте меня, – сказал Зибер, и его голос зазвучал громко и властно. – Мы думали, что охотимся на одного зверя. На «Сову». Но оказалось, что в этом лесу, вполне возможно, есть еще один. «Ловец». Тот самый диверсант, который сорвал наши операции под Вязьмой. Тот, кто вывел из окружения целую армию русских… Он очень опасен…

* * *

Пока одни арийцы хоронили убитых, другие начали обшаривать болотный островок вдоль и поперек. Внезапно Фашер, к которому приклеилось прозвище «Мясник», находившийся в кустах на самом северном краю островка, крикнул:

– Герр гауптштурмфюрер! Я нашел следы!

Зибер подошел к нему и посмотрел туда, куда указывал Мясник. В грязи на самом краю болотной воды виднелись отчетливые следы. Это были не только следы сапог. Это были следы от чего-то тяжелого, что волокли по земле, а затем спустили на воду. Рядом с ними примятая трава указывала на то, что здесь стояли несколько человек.

Зибер опустился на корточки и внимательно осмотрел следы. Но его больше заинтересовали даже не следы сапог, которых тоже оказалось немало в этом кустарнике с набухшими весенними почками первой листвы, но еще все-таки почти голом, а другое: в грязи остались характерные полосы – это волокли резиновые лодки. Судя по глубине следов и их ширине, здесь было, как минимум, две лодки. Может быть, даже три.

– Они ушли на лодках в тумане, – сказал Фашер, и в его голосе прозвучала досада. – По болоту. Здесь везде вода. На лодках они могли уплыть в любую сторону.

Зибер поднялся и оглядел горизонт. Вокруг простирались бесконечные болота, озера и протоки. Разлившаяся в половодье весенняя вода покрыла все вокруг на многие километры. Определить, куда могли уплыть русские, было невозможно. Они могли скрыться в камышах, уйти в лес в любом месте на берегу, или уплыть по любой из небольших речек, множество которых впадало в разлившееся болото с разных сторон. Вариантов для поисков было слишком много.

– Они ушли, – сказал Фашер. – Эти русские твари, как крысы. У них везде норы. Мы их не догоним.

Зибер повернулся к нему, и в его взгляде была такая ледяная ярость, что Фашер на мгновение попятился.

– Мы найдем их, – уверенно сказал Зибер, и его голос прозвучал как приговор. – Мы найдем и убьем каждого. Но сначала мы используем то преимущество, которое у нас есть. Эй, Хофтман, вызывай по радио авиационную разведку! Погода сегодня хорошая. Вот пусть эти орлы Геринга и поищут с воздуха, как следует.

И тут вместо ответа из дальнего шалаша под елкой, куда Хофтман забрался, увлекшись поисками, прозвучал радостный вопль. Он явно наткнулся на что-то интересное. И действительно: из шалаша он выволок русскую рацию. Его умелые руки, привыкшие к радиоаппаратуре любой конфигурации и сложности, быстро ощупали аппарат. Это была коротковолновая рация «Север», достаточно мощная и компактная, чтобы ею могли пользоваться диверсанты. Но радость была недолгой.

– Герр гауптштурмфюрер, – доложил Хофтман, закончив осмотр. – Я нашел их рацию. С ней таблица с шифром и частотами. Но рация повреждена. Радист успел выбросить кварцевый резонатор в болото прежде, чем застрелился. К тому же, батарея села.

Едва обрадовавшись находке, Зибер заскрипел зубами от раздражения. Он сжал зубы, подавляя желание закричать на Хофтмана, хотя и понимал, что рация, которую тот нашел, стала их главным трофеем. Потому он просто повторил свой приказ связаться с авиаторами, добавив к нему и другой: немедленно починить эту рацию, чтобы стало возможным с ее помощью вести радиоигру с русскими.

– Хофтман, – сказал он, и голос его был ледяным. – Ты хорошо знаешь русскую технику. У нас есть запасная рация. И у тебя есть все необходимые детали. Так сделай так, чтобы рация заработала на нужной частоте!

– Я могу попробовать попытаться починить ее, герр гауптштурмфюрер, – ответил радист, и в его голосе послышалась неуверенность. – Но это займет время. И детали нужны определенные…

– Времени у нас мало, – ответил Зибер с раздражением. – Но мы все равно сделаем это! Почини ее, и мы используем эту рацию против русских! Я хочу устроить радиоигру. Мы заставим русских поверить, что это их Сова вызывает… И тогда они придут к нам сами. А мы просто будем ждать, как охотники в засаде.

Он повернулся к своим людям. Мясник Фашер уже стоял рядом, и его глаза сверкали предвкушением.

– Отличная мысль, герр гауптштурмфюрер! Мы сделаем это! – воскликнул Фашер. – Мы переиграем этих русских свиней!

* * *

Когда преодолели болото, утренний лес под Ржевом встретил отряд Ловца сырой и промозглой тишиной. Ветви старых елей нависали низко, цепляясь за плечи и маскировочные халаты, и с них все еще срывались тяжелые капли, оставшиеся на деревьях после ночного дождя. Где-то за горизонтом глухо стреляли пушки. Там война перемалывала очередную порцию жизней. Но здесь, в полосе за фронтом среди болот и разлившихся весенних речек, пока было тихо.

Ловец шел первым. Он ступал бесшумно, привычно выбирая места, где сухая прошлогодняя трава и хвоя не хрустели под подошвами, где можно было пройти, оставляя как можно меньше следов. Афганец двигался впереди, вынюхивая врагов и мины. Его нос поворачивался из стороны в сторону, а уши чутко ловили каждый шорох. Пес был насторожен. Он не раз подавал сигнал тревоги за последние часы, но врага поблизости не было. Только иногда попадались на лесных тропах мины. Ловец не мог понять, как пес их находит, но уже привык доверять безошибочному чутью Афганца на взрывчатку.

Вскоре, убедившись, что врагов поблизости нет, Ловец приказал сделать привал в распадке посреди лесной чащи, заросшей ельником. После тяжелого перехода через болота они все нуждались в том, чтобы обсушиться и принять пищу. Пришло и время для сеанса связи. Потому развернули и радиостанцию.

– Товарищ майор, – прошептал Смирнов, подойдя к маленькому костерку, возле которого грелся Ловец, развесив сырую одежду на еловых лапах и разогревая суп из концентрата в походном котелке. – Ветров перехватил радиограмму. Срочная. Шифр Совы.

Ловец обернулся. Сердце его застучало учащенно. Он встал от костра и подошел к радисту, сидящему на поваленном буреломом бревне у рации под высокой сосной, на которую был закинут провод антенны. Лицо Ветрова было бледным, глаза прищурены. Прижимая к уху наушники, он сосредоточенно слушал, быстро записывал карандашом в блокноте и явно пытался понять что-то важное.

– Что там? – спросил Ловец, когда Ветров сдвинул наушник с правого уха, повернувшись к командиру в ожидании указаний. – Что передают?

Ветров поднял на него глаза. В них читалась смесь удивления и тревоги.

– Товарищ майор, радиограмма от Совы, – сказал он, и голос его дрогнул. – Он сообщает, что его группа попала в окружение в районе старого болота, километрах в шести к югу от нашей стоянки. Сова просит срочной помощи.

Ловец нахмурился. Он смотрел на Ветрова, ожидая продолжения. Но радист молчал, глядя на листок с расшифрованным текстом, и его пальцы слегка подрагивали.

– Ну? – поторопил попаданец. – Что не так? Говори.

Ветров снял наушники, поднялся, вытянувшись перед командиром, и в выражении его лица мелькнула та особая уверенность профессионала, которая появляется, когда человек знает свое дело лучше других.

– Почерк на ключе не тот, товарищ майор, – сказал он тихо, но твердо. – Я запомнил, как работал радист Совы. Помните, мы несколько раз связывались с ним тогда, зимой, когда лагерь с военнопленными освобождали? У того радиста манера передачи другая: особая ритмика, манера нажимать на ключ. Это как почерк. У каждого радиста он свой, особенный. А здесь чувствуется, что ключом работает другой человек. Почерк чужой. Кто-то другой передает сообщение от имени Совы. Не его штатный радист.