Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Сквозь прорехи в крыше шалаша пробивались тонкие лучи апрельского солнца. Раненый лейтенант Селезнев не хотел показывать свою немощь. С помощью бойцов он попытался подняться, чтобы поздороваться с Ловцом по-мужски. Но охнул от боли, схватился за свой раненый живот и снова опустился на подстилку.

Шалаш пах не только хвоей, но и тем особенным тяжелым духом, который появляется там, где раненый человек долго лежит без движения. Плащ-палатка, наброшенная на еловые лапы, потемнела в нескольких местах от потеков крови. Сова опустился на нее, и его лицо казалось таким же серым, как та апрельская глина, которую они месили сапогами на болоте. Губы у Селезнева потрескались, под глазами залегли глубокие тени, а повязка на животе, наспех наложенная кем-то из его бойцов, пропиталась кровью. Но глаза смотрели решительно. В них горел тот самый огонь, который Ловец видел однажды зимней ночью под Вязьмой, когда этот человек вышел из промороженного леса вместе с летчиками, спасенными им из немецкого лагеря для военнопленных.

– Думал, что не дождусь, – повторил Сова, и его голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. Но в этом хрипе была искренняя радость. – А ты все-таки пришел, Ловец! Значит, не зря я в тебя верил! Вот только угораздило меня… Поймал пулю не вовремя…

– Скоморохов! – позвал Ловец. – Петя! Сюда. Быстро.

Санинструктор протиснулся внутрь со своей санитарной сумкой, опустился на колени рядом с подстилкой, сразу начав осматривать раненого. Повязка на животе была скверная – марля, бинт. И все. Ни антисептика, ни нормального ватного тампона. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась полностью. Пуля, судя по всему, прошла мягкие ткани живота и зацепила внутри что-то из органов. Может, край печени. Может, петлю кишечника. Без хирурга не разобраться. А ни хирурга, ни даже другого медработника, более квалифицированного, чем Скоморохов, здесь, конечно, не имелось. Был только этот убогий старый шалаш на болотном острове и темная холодная вода вокруг.

Петя осматривал Селезнева внимательно. Его лицо было сосредоточенным, серьезным. В нем мало осталось от того беспечного парня, которым его считали всего пару месяцев назад. Теперь у него было серьезное выражение лица специалиста, который знает, что сейчас от его рук зависит чужая жизнь. Он раскрыл сумку и начал доставать бинты, стрептоцид, ампулы с обезболивающим.

– Больно? – спросил Скоморохов, осторожно ощупывая живот раненого.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что каждый вдох давался ему с трудом.

– Терпимо, – ответил он коротко.

– Потерпи, Володя. Сейчас Скоморохов тебя подлатает, – сказал Ловец, и в его голосе прозвучала та твердая уверенность, которую он вкладывал в каждое слово, обращенное к раненому. – А потом мы тебя отсюда эвакуируем.

Сова перевел взгляд на Ловца. Долгий и внимательный взгляд человека, который оценивает собеседника. Потом кивнул.

– У меня четверо осталось, – сказал он тихо. – Серега Соколов, снайпер, сержант, который тебя встретил. Он теперь мой заместитель. Еще младший сержант Мишка Гурьев, сапер и автоматчик. Он сейчас на другом конце острова на берегу, в кустах. Выполняет мой приказ, караулит, наблюдает за обстановкой. И еще двое тут со мной, оба ефрейторы: Толя Дементьев и Вася Батурин, они разведчики-диверсанты со специальной подготовкой. Тоже ранены немного: Васе пуля правый бок задела вскользь, а у Толи левое плечо осколком гранаты пробито. Мы тут с немцами несколько раз разбирались… От погонь уходили…

– Это твой Серега двух эсэсовцев в лодке уложил? Я видел его работу, – кивнул Ловец. – Метко стреляет.

– Ворошиловский стрелок все-таки, – проговорил Сова, и в его голосе мелькнула гордость. – Он еще в школе в секцию ходил и был по стрельбе чемпионом области. Я сам его в отряд отбирал… А сейчас… – он запнулся и поморщился от боли, потому что Скоморохов в этот момент менял повязку. – Сейчас патроны у нас кончились. По дороге сюда у нас лодка с боеприпасами и с продуктами утонула. Немцы ее продырявили, когда меня ранили… Тогда, в тумане… Сюда добрались на последней резиновой лодке. Вот и сидим без еды и без патронов… Рация у нас сдохла… А радиста немцы убили, когда он наш отход прикрывал… Даже не знаю, успел ли он уничтожить таблицы свои с шифрами и частотами… Моя ошибка… Надо было не оставлять его с группой прикрытия… Но он сам вызвался, потому что считал, что без рации стал не нужен…

Ловец сжал руку Совы. Крепко, по-мужски. И почувствовал, как пальцы Совы отвечают на пожатие – слабо, но благодарно.

– Держись, брат, – сказал попаданец. – Мы тебя вытащим.

* * *

Скоморохов работал быстро и уверенно. Его пальцы, еще не так давно неумелые и дрожавшие, сейчас двигались с той механической точностью, которая приходит к медработнику только с опытом. Он осторожно срезал ножницами старую повязку, осмотрел рану, обтер вокруг спиртом, потом обработал йодом. Сова стискивал зубы, но не издал ни звука, только пальцы его впивались в еловые лапы импровизированной койки.

– Входное отверстие небольшое. Выпадения внутренностей не наблюдается. Пуля застряла внутри за брюшиной. Возможно, была на излете, – констатировал Скоморохов, закончив осмотр раны. – Но повреждения не критические. Были бы критические, он бы уже умер. А так есть хорошие шансы дотащить до хирурга. Но операция нужна побыстрее. Иначе начнется заражение.

– Дотащим, – сказал Ловец. – Сколько времени он выдержит?

Скоморохов пожал плечами.

– С обезболивающим и чистыми повязками – до суток. Давать пищу или воду при таком проникающем ранении ему нельзя. А эвакуировать нужно осторожно, чтобы пуля внутри не сместилась.

Где-то далеко за лесом снова заработали тяжелые орудия. Били глухо и ритмично, как огромный барабан. Война не утихала ни на минуту. Даже здесь, в этом глухом и забытом месте, она дышала в затылок, напоминая о себе каждым звуком, каждым дуновением ветра, несущим запахи гари и тления.

Ловец опустился на корточки перед Совой. После того, как Скоморохов вколол обезболивающее и сменил повязку, Владимир Селезнев лежал на спине и дышал спокойнее, но его лицо оставалось серым с землистым оттенком, который появляется у людей, когда жизнь покидает их медленно, по капле. Глаза запали. Губы потрескались от обезвоживания. На живот Скоморохов наложил новую повязку с ватным тампоном, но даже сквозь толстую вату медленно просачивалась кровь. И вместе с этими каплями крови уходило время, когда еще можно было спасти Сове жизнь. Укол подействовал, и Сова начал засыпать.

* * *

Ловец поднялся и вышел на воздух. Он понимал, что Скоморохов сделал все, на что был способен. В этом времени еще не применяли антибиотиков. Их только-только начинали производить где-то в научных лабораториях. Да и что толку от самых лучших лекарств, если даже в том 2023 году, откуда в 1942 год перенесся попаданец, люди по-прежнему умирали от подобных ранений, от внутреннего кровотечения, когда не было возможности сделать вовремя операцию? Он вспомнил одного из своих боевых товарищей, который погиб под Бахмутом, умерев у него на руках от подобного ранения в живот, когда их штурмовую группу плотно обложили со всех сторон, а вражеские дроны в небе не давали организовать эвакуацию несколько суток.

Попаданец и сам ощущал ужасную усталость и огромное моральное напряжение. Он был бледен, под глазами залегли темные круги, но в его взгляде горела та особая решимость, которая бывает у людей, привыкших бороться за каждую жизнь, даже когда шансов почти нет.

– Я подозреваю внутреннее кровотечение, – тихо сказал Скоморохов, поднимая глаза на Ловца. – Но я не хирург, товарищ майор. Я могу только перевязать и вколоть обезболивающее. У меня есть еще несколько ампул, но это только облегчит боль. А тут нужна срочная операция. Иначе…

Он не договорил, но Ловец и так все понимал. Он думал о Сове, об этом советском диверсанте, который прошел через ад, который спас летчиков и помог спасти Полину из лагеря военнопленных, и который собрал за последние дни очень важную разведывательную информацию, возможно, способную изменить ход войны. Попаданец чувствовал, как внутри поднимается тревога за жизнь Совы и за то положение, в котором они оказались. Она давила, мешала рассуждать рационально, заставляла сердце биться чаще. А нужно было принимать решение.

– Сколько у нас времени? – спросил он, и голос его прозвучал хрипло и сдавленно.

Скоморохов покачал головой. Его лицо было мрачным.

– Если мы не доставим его в госпиталь в течение суток, он умрет, – сказал он очень тихо, чтобы не услышали бойцы Совы. – Может быть, умрет и раньше. Все зависит от того, как быстро будет развиваться перитонит. Я наблюдал подобные случаи. Потому даю прогноз на жизнь без операции не больше двух дней.

Ловец снова сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Паника – плохой советчик. Паника убивает быстрее, чем пуля. Он знал это с той самой первой минуты, когда оказался в этом времени. В этом аду. В этой страшной войне с немцами. И он еще ни разу не поддавался панике. Не собирался и теперь.

– Что у вас с лодкой? – спросил Ловец у бойцов Совы, глядевших на него и на Скоморохова с надеждой.

– Товарищ майор, – раздался сзади голос того самого Сергея. – Мы лодку починили. Была пробоина от пули, но удалось наложить заплатку и как следует приклеить резиновым клеем. Пока находились на острове, клей хорошо взялся и подсох. Можно снова надувать и использовать.

Ловец кивнул, задумавшись. В его голове проносились обрывки мыслей, одна страшнее другой. Что, если он не успеет? Что, если он потеряет Сову, как потерял Угрюмова? Что, если он подведет тех, кто верит в него? Но свои сомнения он не собирался никому демонстрировать.

– Отлично! Надувайте свою лодку, – сказал он сержанту уверенным тоном. – И побыстрее!

Тот кивнул и вместе с другими бойцами Совы пошел выполнять распоряжение. А Ловец, вспомнив кое-что важное, снова вошел к Сове в шалаш. Он протянул руку и коснулся его плеча, думая, что тот уже заснул, но все-таки позволив себе побеспокоить раненого.

– Сова, ты слышишь меня? – тихо просил попаданец.

Глаза Селезнева дрогнули, и он медленно открыл их. В них была та особая ясность, которая бывает у людей, знающих, что жить им осталось недолго. Он посмотрел на Ловца, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

– Я рад, что ты пришел, – произнес он вдруг, и в глазах его засветилась благодарность. – Я знал…

– Да. Я здесь, – ответил Ловец. – И я не брошу тебя, сделаю все, чтобы ты выжил. Лодку уже надувают…

Сова слабо качнул головой, и его дыхание стало более прерывистым, когда он тихо проговорил:

– Не надо обещаний, – сказал он. – Я знаю, сколько мне осталось. И я знаю, что мы не успеем добраться до госпиталя. Поэтому слушай меня. Это важно.

Ловец наклонился ближе, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, и сказал:

– Я слушаю внимательно.

* * *

Сова закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Когда он снова открыл их, в его взгляде была та особая решимость, которая бывает у людей, идущих на смерть ради великой цели.

– Я потерял большую часть группы, – сказал он, и голос его дрогнул. – Из двенадцати человек осталось четверо. Остальные погибли, выполняя задание. Но мы сделали то, за чем пришли. Мы нашли слабые места в немецкой обороне. На рокадной дороге между Гжатском и Ржевом есть участок между болот, где они очень уязвимы. Если мы грамотно нанесем удар там, мы сможем перерезать их коммуникации на несколько суток. Это даст нашим войскам время, чтобы опрокинуть немецкую оборону на линии «К»…

– Где именно? – спросил Ловец. – Какие координаты?

Сова посмотрел на него. В его глазах была та особая оценка, которую Ловец видел раньше у людей из НКВД, проверяющих собеседника и не решивших еще, можно ли ему доверять.

– Я не могу сказать тебе все, – ответил Сова тихо. – Это слишком важно. И это не моя информация. Она принадлежит Центру. Она под грифом особой секретности.

Ловец замер. Внутри него поднялась волна раздражения, смешанного с тревогой.

– Что значит, не можешь сказать? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты сильно ранен. Если ты не скажешь мне сейчас, то важная информация может умереть вместе с тобой. И тогда все, ради чего твои бойцы жертвовали собой, будет напрасно.

Сова покачал головой. Его лицо было бледным, но в глазах горел упрямый непреклонный огонь.

– Я не могу, – повторил он. – У меня приказ от самого Судоплатова. Я подчиняюсь лично ему, а не Особому отделу Западного фронта. Если я скажу тебе все, информация попадет не в те руки. А Судоплатов не хочет, чтобы эти сведения попали к Цанаве… Это может стоить очень дорого. Я не имею права…

Ловец почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он смотрел на этого человека, который лежал перед ним на грани смерти, и не мог понять, почему тот не доверяет ему до конца. Что это? Личная преданность Судоплатову или тупой фанатизм исполнителя?

– Ты думаешь, что я работаю на Цанаву? – спросил он прямо, и голос его прозвучал резко. – Это не так! Я числюсь в его подчинении только формально. Но я живу своим умом и действую по своему разумению. И я со своими бойцами прошел через смертельный риск, чтобы найти тебя. Я рисковал собственной жизнью. И после этого ты говоришь мне, что не можешь довериться?

Сова смотрел на него внимательно и как-то тоскливо. В его взгляде чувствовалась та особая внутренняя борьба, которую Ловец видел раньше у Угрюмова. Борьба между долгом и доверием, между приказом и человечностью.

– Я не думаю, что ты предатель, – сказал он наконец. – Я знаю, что Угрюмов очень доверял тебе. А он был хорошим знатоком людей. Но у меня есть приказ. И я должен выполнить его до конца. Если я умру, информация погибнет вместе со мной. Но если я выживу, я передам ее лично Судоплатову. И тогда она будет использована им для дела. Использована правильно.

Ловец молчал. Он смотрел на Сову и чувствовал, как внутри него борется раздражение и понимание. Он уже понял, что такое система, в которой он оказался. Он знал, что такое приказы, которые нельзя нарушать. Но он также знал, что это может стоить ему победы под Ржевом.

– Хорошо, – сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я не буду спрашивать тебя о деталях. Но я должен знать, что делать дальше. Куда мы должны доставить тебя? Кому передать?

Сова слабо улыбнулся. В его улыбке читалось облегчение.

– Ты должен доставить меня за линию фронта, – сказал он. – Там я смогу передать информацию лично Судоплатову. Или его человеку. Но до этого момента я не имею права разглашать разведывательную информацию. Даже тебе. Это военная тайна. И она совершенно секретная. Ты должен понимать…

Ловец кивнул. Внутри от недоверия, проявленного Совой, нарастала тяжесть, но он понимал, что выбора нет.

– Ладно. Мы доставим тебя, – сказал он. – А там видно будет.

Сова закрыл глаза. Его дыхание стало более ровным. Обезболивающее действовало. И раненый снова засыпал.

Глава 22

Франц Зибер бежал. Его легкие горели, ноги подкашивались, сапоги хлюпали в весенней грязи, но он не останавливался. Не мог остановиться. Каждая секунда промедления давала русским фору. А фора в этой войне – это смерть. И не только смерть солдат. А и смерть его плана. Смерть его карьеры.

Лес вокруг был густым, темным, неприветливым. Он забежал в самую чащу. Ветви хлестали по лицу, колючки на кустах цеплялись за пятнистый маскхалат, рвали маскировочную ткань. Корни торчали из земли, как пальцы мертвецов, и Зибер дважды споткнулся, едва не упав. Но он сжал зубы и побежал дальше, запутывая следы прежде, чем вернуться к хутору.

В голове у него крутились мысли: добраться на хутор к рации! Там Хофтман передаст сообщение в штаб. И подкрепление обязательно пришлют. Он не знал, сколько русских устроили засаду возле того озера. Но он точно знал, что их там немало, раз он так быстро потерял своих арийцев. Четырех отличных бойцов, которых он отбирал лично придирчиво, как ювелир отбирает драгоценные камни, убили у него на глазах. Рихтер. Браун. Олаф. Ганс. Все мертвы! Стоило только попасть в эту проклятую засаду на берегу чертового озера!

А еще и Горбин отстал. Этот молодой русский граф, конечно, был жалок. Но, как переводчик, он оказался не так уж и плох. Зибер нуждался в человеке, хорошо знающим русский язык и местные обычаи. И вот он остался без специалиста в этих вопросах… Горбин теперь валялся где-то там, на озерном берегу. Раненый и бесполезный. Наверное, русские уже добили его… Вряд ли он принесет им много пользы, как трофей. Ведь он очень мало знает о немецких планах…

«Ничего, – подумал Зибер, перепрыгнув через очередной трухлявый древесный ствол, поваленный когда-то бурей. – Я вернусь с подкреплением. И еще все переиграю. И прикончу и Сову, и Ловца. А потом принесу их головы на подносе в подарок генералу Вальтеру Моделю».

Оббежав хутор по дуге, Зибер выскочил прямиком к пулеметной точке и едва не налетел на тело. Оно лежало лицом вниз возле пулемета в луже крови. Збер перевернул его и увидел мертвые глаза Макса, второго номера. Рядом в трех шагах под маскировочной сеткой лежал Мартин, пулеметчик. Его горло тоже было перерезано. Чисто. Аккуратно. Так опытные забойщики режут скотину.

«Ловец, – прошипел Зибер. – Это почерк его людей. Его призраки были здесь. Они прокрались сюда, пока я был на озере. И они убили моих арийцев. Тихо. Ножами».

Ярость вскипела в нем, горячая и темная, как смола. Но он подавил ее: не время для эмоций. Сейчас нужно было не злиться, а собрать волю в кулак и действовать. Сейчас нужно было бежать дальше к хутору, чтобы докладывать и вызывать подкрепление. А ярость – это потом. Сначала он вызовет подмогу. Потом найдет Ловца. И тогда…

Зибер побежал дальше. К хутору. К Хофтману. К рации.

* * *

Ловец снова вышел из шалаша и пошел посмотреть, как бойцы надувают резиновую лодку ножным насосом. Дело шло медленно. Он огляделся. Время уже приближалось к полудню, и тени на острове стали короче. Ветер усилился, гнал по воде мелкую рябь, шевелил ветки берез с набухшими почками. Где-то далеко за лесом снова ухали пушки. Отстреляв какое-то количество снарядов, батарея замолчала на какое-то время. Но Ловец знал, что это просто пауза перед новым артиллерийским ударом. Или перед новой атакой. Война не останавливалась. Она лишь переводила свое огненное дыхание.

Наконец-то лодку надули, а лейтенанта Селезнева осторожно погрузили в нее на плащ-палатке его бойцы. Вскоре они отчалили от островка на двух суденышках: на резиновой лодке и на той рыбацкой, на которой прибыли Ловец и Скоморохов. Теперь эти двое снова залезли в нее. И Скоморохов, усевшись на весла, греб к берегу во главе маленькой флотилии. А в резиновой лодке разместились пять человек: раненый Сова и все четверо его бойцов.

Надувание лодки, погрузка в нее и переправа к берегу заняли сорок минут. Сорок мучительных минут, в течение которых Ловец то и дело поглядывал на небо, ожидая увидеть черные силуэты немецких самолетов. Но небо пока было чистым. Только облака плыли под ветром медленно, лениво, словно им не было дела до войны, до раненых, до тех, кто прятался на берегу лесного озерца.

Серега Соколов, тот самый снайпер, который уложил двоих эсэсовцев, греб веслами, пока остальные поддерживали Сову на корме. Раненый лейтенант сидел, прислонившись спиной к борту, и его лицо было белым, как березовая кора. Обезболивающее подействовало, и боль отступила, но тело Селезнева все равно слушалось его плохо.

* * *

На берегу за камышами виднелась фигура Смирнова. Особист стоял у воды, вглядываясь в лес на противоположной стороне озера. Рядом с ним на поваленном бревне сидел одноногий старик Воронов, придерживая свой костыль. Его жена Аня сидела рядом, прижимая к себе Сережу и Машу. Дети больше не плакали, но их глаза были огромными, как у совят, когда они разглядывали большую овчарку, которая подошла к ним и лизала им руки шершавым языком. Афганец проявлял к ним свою собачью ласку, как мог, пытаясь отвлечь от пережитого. И дети немного отвлеклись на собаку, но они все равно не отрывали настороженных взглядов от взрослых, словно боялись, что те исчезнут, стоит только моргнуть. Ловец понимал: то, что пережили эти малыши совсем недавно, могло навсегда изломать их психику.

Чодо Баягиров затаился чуть в стороне, в кустах, и его винтовка смотрела в ту сторону, куда убежал Зибер. Эвенк не двигался. Он превратился в часть леса, в тень между ветвями кустов, на которых начали пробиваться первые листья. Но Ловец знал: если Зибер вернется, Чодо увидит его и выстрелит первым. Он не станет медлить.

– Ветров! – позвал Ловец, вылезая из лодки. – Что с рацией?

Радист сидел на корточках у поваленного дерева, склонившись над аппаратом. Его пальцы крутили ручки настройки, а наушники были прижаты к ушам.

– Передал радиограмму в Центр, товарищ майор, как вы и приказали, – доложил он, не поднимая головы. – Сообщил, что Сова найден, что он ранен и нужно помочь с эвакуацией. Но ответа пока нет. Я оставил настройку на прием. Если ответят – услышу.

– А немецкая рация? Та, что с берега взяли? С ней что? – поинтересовался Ловец.

Ветров поморщился.

– Сломана. Пуля попала. Лампа разбита. Я не могу починить, потому что нету такой лампы с собой.

– Тогда утопи в озере, чтобы немцы тоже не починили, – приказал Ловец.

* * *

Когда резиновая лодка ткнулась в берег, Сова уже снова спал. Двое из его бойцов вылезли из лодки. Еще двое остались в ней. Они понимали, что опасность не миновала.

– Товарищ майор! – выпалил молодой сержант Соколов, парень небольшого роста с веснушчатым лицом, обросшим рыжеватой щетиной. – Разрешите обратиться.

Ловец кивнул.

– Говори.

– Мы с ребятами давно не ели… Мы два дня без пищи. И патронов нету почти. Осталось всего несколько винтовочных на четверых. И еще немного для наганов. Больше ничего. Остальное утопло вместе со второй лодкой… Если немцы навалятся, – мы не удержим позиции…

Ловец посмотрел на него. На его губы, рвущиеся по углам от весеннего авитаминоза, на ввалившиеся щеки, на глаза, в которых усталость боролась с решимостью. И он понял: эти люди дошли до грани своих возможностей. Не физических, – они еще могли идти, могли стрелять, могли терпеть. Но они находились на той внутренней грани, за которой человек ломается морально. За которой он перестает верить, что выживет. Что сможет все преодолеть и победить. Что все усилия не зря.

– Патроны дадим вместе с трофейными автоматами и с немецким пулеметом, – сказал Ловец, и его голос прозвучал твердо. – И продукты у нас есть. Сухари и концентраты. Скоморохов, раздай-ка еду ребятам Совы!

Соколов кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, на радость. Они теперь были не одни. Ловец о них позаботился. Он вовремя пришел на помощь.

* * *

Пока бойцы Совы ели жадно и торопливо, давясь сухарями, выданными им Скомороховым, и запивая их простой водой из фляг, Ловец отошел, чтобы переговорить со Смирновым. Особист стоял у воды, отмывая руки от засохшей крови. Кровь была не его. Но она въелась в кожу и под ногти. И Смирнов тер ладони с ожесточением, будто хотел стереть не только кровь, но и то, что он видел на веранде того дома на хуторе. Того мерзкого здоровенного эсэсовца, которого он зарезал, как свинью.

– Смирнов, – сказал Ловец тихо. – Ты в порядке?

Особист поднял голову. Его глаза выглядели очень усталыми, но взгляд оставался ясным.

– В порядке, товарищ майор, – ответил он. – Просто… – он замолчал, сжав кулаки. – Просто я думаю о той женщине. О тех детях. Если бы мы с Чодо опоздали на пять минут…

– Но не опоздали, – сказал Ловец. – И они живы.

Смирнов кивнул. Но в его глазах все еще стояла та темная тень, которая не уходит сразу. Которая будет с ним еще долго. Может быть, всегда. Война оставляет следы не только на теле. Она выжигает душу. Медленно. По кусочку.

– Что делаем дальше? – спросил Смирнов, меняя тему. Его голос стал деловым, ровным. Голос профессионала, который знает, что лишние эмоции – это роскошь, которую на войне позволить себе нельзя.

Попаданец понимал, что времени нет. Каждая минута, которую они здесь упускали, приближала возвращение Зибера с подкреплением. А может, и не Зибера. Может, немец уже вызвал по своей запасной рации целую роту карателей с собаками, с пулеметами и минометами? Или эскадрилью «Юнкерсов», которые превратят берега озера и островок на нем в решето с помощью авиабомб?

– Сворачиваемся, – приказал Ловец. – Уходим по воде.

Он извлек из сумки-планшета карту и показал на ней пальцем Смирнову маршрут к линии фронта. К своим.

– Поплывем на восток, – сказал он. – Через это озеро, потом по лесной реке и через разлившееся болото. Там дальше есть старая протока, которая тоже в половодье разлилась. И по ней, если повезет, можно выйти туда, где уже наши позиции. По воде путь будет быстрее, чем пешком. Если, конечно, повезет.

– А если не повезет? – спросил особист.

– Тогда будем отбиваться, пока живы, – ответил Ловец просто. – Но я хочу довезти Сову живым. И старика с семьей. И этих четверых. Всех.

Смирнов посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

– Понял. А что делать с этим пленным, который назвался графом? – спросил Смирнов и поморщился, словно съел что-то кислое. – Может, лучше расстрелять? Зачем нам этот раненый предатель? Тащить его с собой – обуза. Лодки и без того получатся перегруженными.

Ловец задумался. Горбин лежал в стороне, перевязанный Скомороховым, и с лубком на ноге. Его лицо было бледным, глаза – полузакрыты. Он не стонал, но было видно, что боль сильная. Пуля раздробила кость. Без операции он потеряет ногу. А может, и жизнь.

– Берем с собой, – решил Ловец. – Он нам нужен живым. Он знает планы Зибера. Знает, где у немецких диверсантов базы. Знает их пароли и явки. Это ценный «язык». А мертвый он бесполезен.

Смирнов не стал спорить с командиром. Он просто кивнул и пошел отдавать распоряжения.

* * *

Хутор встретил Зибера тишиной. Той самой неестественной мертвой тишиной, которая бывает там, где только что произошла бойня. Зибер бывал в таких местах, где эсэсовцы только что вырезали местное население. И сейчас его охватило подобное чувство. Плохое предчувствие, словно бы ментальный след свежей смерти, витающий в воздухе.

Дверь в избу оказалась распахнута настежь. Это бросалось в глаза издалека. Зибер замедлил шаг. Пригибаясь за кустами, он вытащил пистолет из кобуры, сняв с предохранителя.

В воздухе пахло кровью и чем-то кислым. На полу веранды лежал Фашер. Мясник распрощался с жизнью таким же глупым способом, как и Мартин с Максом. Его горло было вскрыто от уха до уха, и кровь натекла под ним в огромную лужу, уже начавшую сворачиваться и темнеть. И он почему-то лежал со спущенными штанами.

Рядом валялся еще один труп. Генрих. Тоже с перерезанным горлом. А на крыльце, лицом в доски, лежал третий. Тот, который должен был передать сообщение. Радист Хофтман тоже был мертв! Под ним на земле возле крыльца темнело пятно. Кровь. Много крови.

Зибер стоял посреди веранды и смотрел на Фашера. На его мертвые глаза с пустым, остекленевшим взглядом, в которых застыло удивление. На его руки, которые все еще сжимали расстегнутую пряжку ремня. На его лицо истинного арийца с ямочкой на подбородке, обрамленное светлыми волосами.

«Такое мог сделать только Ловец, – подумал Зибер, и в этой его мысли уже не было ярости. Только холодное и трезвое понимание. – Он был здесь! Он убил их: Клауса, Генриха и Хорста! Он забрал старика, женщину, детей и ушел. Как призрак. Как тень».

Зибер снова посмотрел на труп радиста. Хофтман был мертвее некуда. А Зибер стоял и молчал. Потом спрятал пистолет в кобуру. Рация валялась поодаль. Она была разбита прикладами. И в ней не осталось ни одной целой лампы.

К такому повороту Зибер не был готов. Он с трудом воспринял потерю второй части своего отряда. Трое арийцев, которых он оставил присматривать на хуторе за заложниками, оказались мертвы, как и оба пулеметчика. Для Зибера это был жестокий удар. И он какое-то время стоял в ступоре, не зная, что делать. Внезапно знакомый голос вывел его из задумчивости.

– Герр гауптштурмфюрер, вы вернулись. А я уже предполагал самое худшее, – проговорил снайпер Отто Эйнингер, выходя из-за дерева.

Зибер вздрогнул. Он уже и не надеялся, что кто-то из его арийцев остался в живых. Но Отто остался. И у него нужно было немедленно узнать все подробности трагедии. Но, он, как оказалось, ничего не знал. Он просто лежал в своей снайперской засаде возле просеки. Там долгое время не было никакого движения. И ему захотелось отлить. Только тогда он обратил внимание, что Мартин и Макс сидят у своего пулемета как-то уж очень тихо. Он подошел к пулеметной точке и нашел их трупы, а потом сразу пошел к хутору, придя туда всего за несколько минут до самого Зибера. Потом затаился, услышав, что кто-то крадется. Но это оказался сам Зибер. Получалось, что Отто просто повезло не стать жертвой людей Ловца, но он не видел, как произошли убийства.

По счастливой случайности у Зибера остался один единственный боец. И он пожаловался снайперу:

– Черт, русские диверсанты прикончили почти всех наших! Только люди Ловца на такое способны… Остались только мы двое… Мне нужно немедленно связаться со штабом. Мне нужны солдаты. Много солдат. И собаки. И авиация. Я хочу, чтобы этот квадрат леса был прочесан от болота до болота. Каждый куст. Каждая яма. Каждая нора. Я хочу найти Ловца и Сову. Живыми или мертвыми. И я хочу, чтобы это произошло как можно быстрее. А наша последняя рация, как назло, разбита!

Снайпер смотрел на него, не понимая, как же командир допустил такое избиение его боевых товарищей, а сам остался жив и даже не ранен. Но, он не высказывал никаких претензий, поскольку и сам не слышал, как подбирались те русские. И, конечно, он не сказал гауптштурмфюреру, что просто немного задремал на своей позиции, потому и проворонил неприятеля…

«На этот раз ты не уйдешь, Ловец, – подумал Зибер, сжимая кулаки. – Берегись, проклятый русский! Я тебя найду! Даже если для этого придется перевернуть весь этот лес. Даже если для этого придется сжечь каждое дерево. Я тебя достану».