Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

В глубоком молчании бойцы проходили по этому месту среди непогребенных тел. Никто не разговаривал. Между ними повисла над павшими ночная тишина. Лишь почти полная луна смотрела сверху, и было так тихо, что слышалось, как хлюпает под ногами весенняя грязь. А еще в воздухе висел мерзкий запах. Трупный, сладковатый, тяжелый, лезущий в горло и вызывающий тошноту.

Ловец на войне привык ко всему. Но еще никогда ему не приходилось идти по местам, где трупы лежали друг на друге несколькими слоями. Под снегом зимой такого просто не было заметно. А вот в апреле картина погибели проявилась целиком, сделавшись гораздо страшнее. Нетрудно было представить, какая драма разыгралась здесь, на этой поляне. Ловец стоял посреди мертвых и смотрел в свете луны на скрюченные силуэты мертвых, лежащие на еще почти голой земле, только пару дней, как зазеленевшей пробивающейся кое-где травкой.

Похоже, это случилось около двух месяцев назад. Красноармейская пехотная часть, расширяя прорыв, продвигалась на запад, а немцы выдвинулись навстречу в контратаке. И здесь произошел скоротечный бой, гибельный для обеих сторон. А пока сюда добралась похоронная команда, ее опередила сильная февральская вьюга. Она и похоронила павших. Потом последовали другие метели и снегопады. Слой за слоем заносило мертвых снегом и прихватывало морозом. И только весна приоткрыла полог, скрывавший до срока эту страшную картину смерти.

Глава 12

Ловец стоял среди мертвых. И в этих почерневших телах, в этих нелепо вывернутых руках и застывших в последнем крике ртах он видел то, что война делает с человеком. С тем, кто еще вчера, может быть, писал письмо домой. Кому мать вязала теплые носки, ожидая возвращения сына. Кто недавно целовал жену на перроне и говорил: «Вернусь, дорогая, с победой. Подожди только». Кто мечтал о том, как кончится война, как поедет в отпуск, как будет сидеть на крыльце своего дома и курить, глядя на закат. А теперь лежал здесь на безымянном болотном острове в весенней грязи с вывернутыми ногами и пустыми глазницами, в которых уже копошились черви.

– Товарищ майор, – тихо сказал Смирнов, стоя рядом. Голос его был глухой, сдавленный, будто он говорил сквозь вату. – Нам надо идти. Нельзя здесь долго оставаться.

Ловец кивнул, но не сдвинулся с места. Он смотрел на одного из убитых красноармейцев, – молодого парня, почти мальчишку, лежавшего навзничь с раскинутыми руками. Шинель на животе была разорвана осколками, и из-под нее торчали кишки, вылезшие наружу, потемневшие и засохшие. Лицо парня смотрело вверх. Глаза и губы, поклеванные птицами, были обращены к небу, к равнодушной, холодной, бесконечно далекой луне, словно в свой последний миг он хотел увидеть там нечто очень важное. Но не успел.

– Сколько их тут? – спросил Ловец, и голос его прозвучал чужим, хриплым.

Смирнов обвел болотный островок внимательным взглядом оперативника, привыкшего считывать следы и примечать каждую деталь.

– Не меньше роты наших, – сказал он негромко. – И немцев примерно столько же. Может, и побольше. Под светом луны не все видно.

Ловец представил, как матери павших получат похоронки. И как зарыдают. Война перемолола их сыновей, как мельничные жернова перемалывают зерно. Вот она, та самая «Ржевская мясорубка»!

– Идем, – сказал он наконец. – Но запомните это место. Запомните каждый. Чтобы потом, когда будет возможность, мы вернулись и похоронили их по-человечески.

Никто не ответил, но все кивнули. И Ловец видел, как Скоморохов перекрестился – быстро, тайком, оглянувшись, будто стыдясь этого жеста. А радист Ветров с рацией за спиной нервно сжимал и разжимал кулаки, усилием воли борясь с позывами тошноты.

* * *

Надо было продолжать путь. И разведчики двинулись дальше. Болото кончилось неожиданно. Еще несколько шагов, и сапоги уже не вязли в черной жиже над гнилыми досками старой гати, которую не было видно, потому что она в половодье полностью оказывалась под водой. И только опытные проводники знали, где эта гать проходит, полагаясь на приметы, известные только им. А тут пошла твердая земля. Сначала кочки, поросшие прошлогодней бурой травой, а на них – кривые березки с обломанными ветками, между которыми можно было перебираться с одной кочки на другую без риска провалиться в трясину.

Вокруг сгустилась предрассветная тишина. Особая и неестественная, которая бывает не в мирном лесу, а в том, где деревья помнят запах пороха и гарь пожаров. Где каждый куст может таить неприятный сюрприз, быть ловушкой с обычной минной или с растяжкой, сделанной из гранаты.

Афганец прижал уши, его ноздри раздувались, втягивая воздух. Пес, насквозь промокший в болоте, где ему больше приходилось плыть по-собачьи, чем идти, смотрел вперед, в темноту между деревьями, и его тело было натянуто, как тетива перед выстрелом.

Ловец поднял руку. Все замерли.

– Что чувствуешь? – шепотом спросил Ловец, положив руку на холку овчарки.

Пес слегка зарычал, заглянув в глаза человеку и передав свою мысль. Ловец понял. Там, впереди за молодым ельником, росшем за краем болота, находились люди. И Афганец их чуял издалека.

Ловец обернулся к бойцам, вымокшим и продрогшим, но настроенным решительно и готовым ко всему. Он приказал двоим разведчикам выдвинуться вперед. Остальные затаились, рассредоточившись на краю болота. Чодо и один из проводников-охотников бесшумно скользнули в темноту, растворившись среди деревьев, как растворяется дым в ночном воздухе.

Ловец ждал. Минуты тянулись медленно. Время казалось ему в такие моменты смолой, густой и вязкой. Где-то далеко на правом фланге ухнула пушка. Одна. Потом еще. Затем подключились, застрочили пулеметы. Там завязалась перестрелка, взлетали осветительные ракеты. А здесь тишина и темнота по-прежнему висели над ними, как черная безмолвная болотная вода над утопленником.

Наконец-то Чодо вернулся. Ловец считал минуты, глядя на фосфоресцирующий циферблат своих командирских часов, которые подарил ему покойный Угрюмов. И каждая минута ожидания и неизвестности казалась ему вечностью. Но эвенк благополучно вынырнул из темноты и присел на корточки рядом с Ловцом.

– Там немцы, – прошептал он. Его глаза блестели в отблесках далекого света осветительных ракет. – Четверо. Возле дороги в окопе. Костер не жгут. Сидят тихо. При них карабины и пулемет. Двое спят. Двое курят, но осторожно, в кулак. Стараются, чтобы огонек папиросы не видно было.

– Настоящий ночной дозор, – прошептал Ловец. – Далеко до них?

Чодо Баягиров доложил:

– Метров двести по прямой. В обход, может, двести пятьдесят. Между двух старых елок. У них там что-то вроде караульной позиции. Окопчик мелкий, наспех вырытый. Блиндажа нет, только навес из брезента под еловыми лапами.

Ловец задумался. Четыре немецких солдата возле пулемета – это серьезно. Прикрывает у них этот пост направление от болота к дороге с этой стороны. Это раньше немцы думали, что русские по болотам не пройдут, потому часто посты вдоль болот и не ставили. Теперь уже немцы другие, пуганые. Знают они, что русский и через болото попереть может.

Обойти не получится. А если выдать себя раньше времени, то поднимется тревога. Надо действовать очень осторожно, а то враги могут заметить и поднять тревогу. Тогда вся операция кончится, не начавшись. Ведь для разведчиков самое важное – это скрытное перемещение. А в этой ситуации Ловец не надеялся даже на глушитель. Одного немца можно пристрелить относительно бесшумно. Может, второго тоже. Но их там четверо! Потому решение далось трудно.

– Ладно. Снимаем, – сказал он тихо. – Чодо и Смирнов – справа. Я – слева. Ветров, Скоморохов и проводники обеспечивают прикрытие. Афганец, ты тоже пойдешь. Если кто-то из немцев дернется к пулемету – атакуй клыками. Но только в крайнем случае. Понял?

Умный десантный пес кивнул. Остальные тоже. Молчаливые и сосредоточенные, они поползли вперед. И вскоре оказались в прямой видимости немецкой позиции.

Ловец достал нож. Холодный металл рукояти лег в ладонь привычно, как ложится в руку инструмент, которым работал тысячу раз. Он проверил лезвие большим пальцем. По привычке. Он не любил убивать ножом. В этом было что-то слишком личное, слишком интимное.

Когда стреляешь из винтовки, между тобой и врагом – дистанция, воздух, пространство. Ты видишь цель в прицел, делаешь поправку, нажимаешь спуск и стреляешь. А нож – это совсем другое оружие. Нож – это смертельный контакт с противником, когда ты чувствуешь чужое тело, чужую жизнь, чужой последний выдох. Когда чужая кровь течет по твоим пальцам, горячая и липкая.

Но попаданец знал: война не спрашивает, что ты предпочитаешь. Она берет тебя за горло и говорит: делай или умрешь! И ты делаешь. Потому что иначе умереть можешь не только сам, но и подставив под удар боевых товарищей.

* * *

Они подкрались к немецкому дозору с двух сторон. Ловец двигался ползком, прижимаясь к сырой земле. Вонь от нее была противная, но не трупная – обычная болотная гниль, затхлость гниющих прошлогодних растений, наконец-то оттаявших после долгой зимы. Неудобный пятнистый маскхалат, который им выдали перед рейдом, цеплялся за корни, но Ловец не останавливался, не замедлялся. Каждый его нерв был натянут, каждый мускул работал, как туго закрученная пружина.

В отсветах осветительных ракет, висящих у горизонта, он видел немцев. Четыре фигуры в шинелях и шлемах, сгорбившиеся в неглубоком окопчике. Двое сидели скрючившись, привалившись спинами к земляной стенке возле пулемета. Они спали сидя. Еще один курил, пряча огонек папиросы в ладонь, и слабый красноватый свет выхватывал из темноты его скуластое лицо, ввалившиеся щеки, усталые глаза. Четвертый, – не простой стрелок, а ефрейтор, – вылез из окопа и стоял чуть поодаль. Опершись на карабин, он смотрел куда-то в ночь, но в другую сторону от болота. Его силуэт казался четко вырезанным на фоне неба, подсвеченного вдали осветительными ракетами. И Ловец видел, как он переступает с ноги на ногу, как зябко ежится, как его дыхание клубится белесым паром в холодном апрельском предрассветном воздухе.

Ловец поймал взгляд Смирнова, подал сигнал бесшумно, жестом. И они рванули вперед одновременно. Смирнов и Чодо с одной стороны, а Ловец и Афганец – с другой.

Попаданец стремительно выскочил из-за молодой елочки и оказался рядом с ефрейтором. Его левая рука четко легла на лицо немца. Рот был теплый и влажный. Пахнуло табаком. А нож в правой руке Ловца в этот момент вошел под ребра снизу-вверх, вспоров сердце. И тело оккупанта дернулось, как дергается рыба на крючке. Немец захрипел. Звук был тихий, булькающий, и Ловец почувствовал, как горячая кровь потекла по его пальцам, по запястью, по рукаву. Он прижал тело к себе, не давая ни издать звуков в агонии, ни упасть, загремев оружием. Потом осторожно опустил на землю уже труп.

Глаза ефрейтора остались открытыми. В них застыло удивление. Словно он не мог поверить, что это происходит с ним. Что это происходит сейчас. Что это происходит вот так неожиданно. Ведь он даже не успел испугаться, как уже умер.

Рядом Чодо и Смирнов работали со своими двумя противниками. Быстро, бесшумно, с той страшной и методичной точностью, с какой охотники добивают подранков. Один удар ножом. Второй. Тела оседали, как мешки с песком.

Ловец взял четвертого, который до этого спал возле пулемета, но начал просыпаться. Он попытался крикнуть. Его рот открылся, но звук не вышел, потому что левая ладонь Ловца уже была у него на лице, а нож в правой руке попаданца уже делал свою работу, проникая в тело и пробивая сердце своим острием. Немец забился в агонии, захрипел, его пальцы скребли по земляной стенке окопа, оставляя темные борозды. А потом он затих навсегда.

Все было кончено за несколько секунд. Помощь Афганца не понадобилась. Пес нависал над телами, которые еще минуту назад были живыми немцами, и принюхивался. А Ловец стоял рядом возле захваченного пулемета, разглядывая трофей и думая о том, что только что забрал жизни у этих немцев, которые больше никогда не увидят своего дома, свою мать, свою девушку, свою Германию. Впрочем, агрессоры получили то, что заслуживали, когда решились на свой блицкриг против русских.

– Четко сработали, – сказал он хрипло. – Обыскать. Забрать документы, карты, все полезное. И идем дальше.

Пока бойцы работали, Ловец всматривался в ночной лес и слушал, как где-то далеко ухают орудия. Мерно. Ритмично. Как сердце огромного больного зверя, который ворочается в своем логове и не может уснуть.

* * *

Они шли еще два часа. Через перелески, через овраги, через заброшенные поля, где прошлогодняя стерня торчала из земли, как щетина на небритом лице. Близился рассвет. Роса оседала на маскхалатах, на оружии, на лицах. Холод в мокрой одежде, которую негде было просушить после форсирования болота, пробирал до костей. Ловец чувствовал, как промокшие сапоги хлюпают при каждом шаге, как пальцы ног онемели, как спина ноет от холода и напряжения.

Но они упорно шли вперед. Шли, потому что надо было. Потому что приказ. Потому что где-то потерялся Сова со своим отрядом. Потому что рокада, используемая врагами, требовала диверсий. Потому что тысячи красноармейцев сидели в окопах по ту сторону фронта и ждали.

Командиры ждали, что разведка вернется и скажет: вот здесь слабое место. Вот здесь можно прорваться. Вот здесь немцы не ждут удар. И тогда пехотинцы снова встанут и побегут вперед. И может быть, не все из них лягут в эту землю навсегда. Может быть, больше станет тех, кто доживет до Победы…

Ловец думал об этом. И такие мысли как занозы застревали в его сознании, в сердце, в душе. Он не мог их вытащить. Не мог закрыть глаза и сделать вид, что их нет. Потому что они были. Потому что он знал будущее. Знал, что в этой земле под Ржевом лягут сотни тысяч. Что в его времени, в его мире, об этой битве будут говорить шепотом, как говорят о чем-то стыдном и запретном. Что постаревшие ветераны будут отводить глаза и молчать, когда их спросят о Ржеве. Что в учебниках будет всего несколько строк на эту тему. Несколько пустых фраз прикроют гибель многих тысяч…

И попаданец преодолевал. Он вел разведчиков сквозь холодную ночь, сквозь всю эту грязь и холод. Вел за собой, потому что не мог не вести, не мог не попытаться изменить хоть что-то к лучшему.

* * *

Рассвет застал их в полуразрушенном блиндаже, на линии прошлогодних окопов, заброшенных на опушке леса, когда фронт покатился дальше. Блиндаж был наполовину разрушен попаданием снаряда: крыша с одного угла провалилась, бревенчатые стены перекосило, в дальних углах еще лежало немного снега, который пока не растаял, спрятанный от солнца. Но земляные стены и часть крыши все еще стояли. И это было неплохое укрытие. Ловец расставил часовых, которые сменяли друг друга каждые два часа, и приказал всем отдыхать.

Бойцы расселись по углам, привалившись спинами к бревнам. Кто-то сразу закрыл глаза. Кто-то сидел и смотрел в одну точку, как смотрят люди, которые слишком долго были на ногах и слишком устали. Скоморохов достал из вещмешка кусок засохшего хлеба и начал жевать, медленно, механически, не чувствуя вкуса. Ветров во сне обнимал свою рацию, как обнимают ребенка, и его глаза были закрыты.

Ловец не мог уснуть. Он сидел у стены, прислонившись затылком к холодному бревну, и смотрел в провал крыши, где серело предрассветное небо. Первые лучи солнца еще не появились, но тьма уже отступала, разжижалась, становилась не черной, а серой. Пепельной, как зола после пожара.

Афганец лежал рядом, положив голову на лапы. Пес не спал. Его уши поворачивались, ловя каждый звук. Ловец протянул руку и погладил его по голове. Шерсть была мокрой, холодной, но внутри под пальцами чувствовалось тепло живого тела.

– Дружище, – прошептал Ловец. – Мы еще далеко от цели. Придется потерпеть.

Афганец поднял голову и посмотрел на него. В его темных глазах было что-то, чего не бывает у обычных собак. Понимание. Сочувствие. Та тихая, молчаливая преданность, которая не нуждается в словах. Пес ткнулся носом в ладонь хозяина и снова опустил голову на лапы.

Ловец закрыл глаза. Но сон не шел. Перед внутренним взором стояли мертвые на болотном острове. Молодой парнишка с раскинутыми руками. Провалы на месте глаз. Страшная улыбка сквозь обклеванные облезлые губы… И слова, которые он не успел сказать. Кому? Матери? Любимой девушке? Другу? Себе самому?

«Прости, – подумал Ловец. – Прости, что лежал тут два месяца под снегом, и никто не пришел хоронить. Прости, что война обошлась с тобой вот так. Что забрала тебя и бросила в грязь, как ненужную вещь. Прости».

Попаданец знал, что это бессмысленно. Мертвые не слышат ни слов, ни мыслей. Мертвым не нужны извинения живых. Но он не мог не думать об этом. Не мог не чувствовать эту тяжесть, которая давила на сердце. Тяжесть памяти. Тяжесть знания. Тяжесть того, что он пришел из будущего и знал, чем все закончится, но не мог изменить то, что уже произошло.

Он не мог вернуть этих людей к жизни. Не мог сказать им: «Не ходите в атаку на немецкие пулеметы. Не вставайте из окопа. Ждите. Скоро придет помощь и все кончится хорошо». Потому что он точно знал, что помощь не придет. И что война быстро не закончится. Еще очень долго будет она перемалывать людей. Еще долго будут матери получать похоронки. Еще долго будут вдовы стоять у дверей и ждать погибших мужей…

Глава 13

Плац батальона СС, расквартированного под Сычевкой, встретил Зибера и Горбина промозглым апрельским ветром. Гауптштурмфюреру Францу Зиберу предстояло набрать в этом месте новый отряд. Он больше не собирался связываться с прибалтами, которые проявили себя в прошлый раз плохими бойцами. Теперь он делал ставку исключительно на арийцев. Новому отряду предстояло идти в сторону Ржева, который еще недавно был самым обычным городком, а теперь превратился в символ немецкого сопротивления, в настоящую неприступную крепость у истоков великой русской реки Волги.

Сычевка выглядела уныло. Немногочисленные жители, оставшиеся в ней, были запуганными, с потухшими взглядами. Они, казалось, уже не помнили, что такое жить без страха. Повсюду висели объявления, что за неповиновение оккупационным властям и за помощь партизанам последует расстрел. Наполовину разрушенная боями и бомбежками Сычевка с обгорелыми остовыми домов и редкими фигурами прохожих, которые спешили по своим делам, стараясь не смотреть в глаза оккупантам, производила тягостное впечатление.

Они приехали немного раньше намеченной встречи. Зибер ждал, посматривая на часы. Он задумчиво разглядывал пустынный плац. В кармане его кителя лежал приказ за подписью генерала Вальтера Моделя, который давал право набирать людей из любых подразделений по своему усмотрению. Это была его маленькая свобода выбора. Его шанс собрать наконец-то по-настоящему эффективную команду. Его последняя попытка доказать командованию, чего он стоит на самом деле.

Рядом с Францем Зибером стоял Всеволод Горбин. Молодой русский граф выглядел бледным и осунувшимся. Его аристократическое лицо с тонкими чертами выдавало усталость человека, который слишком долго смотрел в глаза смерти и не находил утешения в мирной жизни. Он держался прямо, но в его выражении лица чувствовалась та особая обреченность, которая появляется у людей, вынужденных жить среди тех, кто считает их ниже себя.

– Герр гауптштурмфюрер, – тихо спросил Горбин, нарушая молчание. – Вы уверены, что хотите набирать новых людей именно здесь? Я слышал об этом карательном батальоне страшные слухи. Очень недобрая слава ходит о них среди местного населения…

Зибер медленно повернулся к нему. Его лицо, худое и заостренное, с глубокими морщинами у губ, выражало ту холодную уверенность, которая появляется у человека, принявшего окончательное решение.

– Я больше не доверяю прибалтам, Всеволод, – сказал он, и голос его звучал твердо. – Они воюют за паек и страх. А мне нужны те, кто воюет за идею. За веру в великую Германию и предназначение немцев командовать всеми другими народами. Мне нужны арийцы. Чистокровные, преданные фюреру до конца, без малейшей тени сомнения.

Горбин опустил глаза. Внутри него поднялась волна горечи. Он знал, что для этих «чистокровных арийцев» он сам – лишь унтерменш, недочеловек. Ведь он тоже русский, пусть и с графским титулом. Но он не мог позволить себе проявить хоть малейшее возражение. Не сейчас, когда он полностью зависел от Зибера и прочих немцев. Не в это ужасное время, когда его родители, изгнанные с родовых земель, вынужденно скитались по чужим землям, влача жалкое существование, лишенные всего. Их родовое имение под Нижним Новгородом было конфисковано большевиками после революции, в восемнадцатом году. Хорошо еще, что вовремя унесли ноги, эмигрировали в Европу на последние деньги. Другие из их родни не смогли и этого сделать, распрощавшись с жизнью в гражданской войне…

– Я понимаю ваш выбор, герр гауптштурмфюрер, – сказал Горбин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Я сделаю все, чтобы помочь вам.

* * *

Вскоре точно в условленное время к ним подошли люди по списку, согласованному заранее. И Зибер наблюдал за их построением. Перед ним выстроились двенадцать человек. Отбор по личным делам был жестким. И теперь Франц лично проверял каждого, вглядываясь в их лица, оценивая фигуры, задавая вопросы об их происхождении и об их отношении к расовой теории фюрера. Эти эсэсовцы не были простыми солдатами. Зибер выбрал настоящих хищников.

В центре строя стоял обершарфюрер Клаус Фашер. Высокий, сухой и жилистый, с бледным лицом и глазами цвета выцветшего льда. Он был снайпером и мясником в одном лице, потому что происходил из семьи баварского мясника и занимался разделкой туш с малолетства. Его руки, – длинные, сильные и ловкие, – привыкли держать винтовку так же естественно, как другие держат ложку. Фашер смотрел на Зибера с выражением холодного превосходства, словно оценивая, достоин ли этот офицер командовать им.

Рядом с Фашером стоял унтершарфюрер Хорст Хофтман. Радист и связист, технарь до мозга костей из семьи промышленных рабочих Кельна. Высокий и коренастый с озабоченным выражением лица и чуткими пальцами, которые даже в покое что-то перебирали, словно настраивали невидимый передатчик. Он был умником, тем, кто обеспечивал связь, шифрование и расшифровку сообщений.

Остальные, – еще десять человек, – выглядели не хуже: все высокие, с хорошо развитой мускулатурой, светловолосые, с отличной выправкой, которая выдавала в них бойцов, прошедших не один месяц тренировок. Они стояли молча. Но их глаза смотрели на Горбина с плохо скрываемым презрением.

– Это наш переводчик, – представил его Зибер. – Граф Всеволод Горбин. Он будет сопровождать нас в рейдах и помогать с допросами русских. Он хорошо знает местные особенности. Относитесь к нему с уважением.

Фашер недобро усмехнулся. И в этой его усмешке было столько высокомерия, что Горбин почувствовал себя неловко.

– Граф, значит, – протянул Фашер, окидывая Горбина презрительным взглядом с ног до головы. – А я думал, всех русских графов большевики перестреляли. Неужели остался один, как одинокий таракан в пустой избе?

В строю послышались смешки. Горбин сжал кулаки, почувствовав, как его щеки вспыхнули румянцем от унижения. Но он промолчал, проглотив сравнение с тараканом, потому что знал, что любая попытка возразить лишь усугубит ситуацию. Он смотрел на этих людей, на их светлые волосы и холодные серые и голубые глаза, и внутри него поднималась темная волна ненависти.

Они презирали его за то, что он русский и кареглазый. Но они не понимали одного: он ненавидел большевиков так же сильно, как и они. Даже сильнее. Потому что большевики были его кровными врагами. Они отняли у его семьи все: дом, землю, состояние, будущее. Они поубивали его дядьев, сделали его родителей изгоями, лишили имени и статуса на Родине, превратили в беженцев, вынужденных вечно скитаться на чужбине…

– Фашер, – голос Зибера прозвучал резко, как удар хлыста. – Следи за своим языком! Граф Горбин – мой верный соратник. Он только что вернулся вместе со мной из рейда в Можайск. И если кто-то еще позволит себе оскорбительные высказывания в его адрес, я лично позабочусь о том, чтобы этот человек понес наказание.

Зиберу в новом отряде не нужны были распри, потому он сразу пресек недовольство присутствием Горбина. Фашер скривился, но промолчал. Его глаза сверкнули ненавистью, но он знал, что перечить этому гауптштурмфюреру, подчиняющемуся лично генералу Моделю, – это верный способ умереть не геройской смертью истинного арийца, а где-нибудь в грязи, забытым всеми.

Горбин стоял неподвижно, глядя на Фашера и других эсэсовцев, которые недобро смотрели в его сторону. В его голове пронеслась мысль: «Они презирают меня. Всех нас. Всех русских. Даже таких, как я, кто добровольно перешел на их сторону. Они используют нас, как используют скот, а потом выбросят, когда мы станем не нужны. И что тогда? Где я буду, с кем и в каком статусе?»

Он не знал ответа. Но он знал одно: он должен идти до конца, раз уж выбрал этот путь. Он должен отомстить проклятым большевикам за свое детство на чужбине, за изгнание родителей, за убийства родственников, за конфискацию родовых земель. Даже если для этого приходится воевать в одном строю с теми, кто считает его существом второго сорта.

* * *

Прошло еще немного времени, и отряд двинулся в сторону линии фронта под Ржевом. Три грузовика «Опель-Блиц» с брезентовыми тентами, в которых разместились двенадцать арийцев из карательного батальона СС, Зибер, Горбин, оружие, снаряжение и припасы, тащились по разбитым весенним дорогам через леса и сожженные деревни. По пути они не раз слышали далекие раскаты канонады. Они знали, что там, на передовой, гибли тысячи людей. Но Зибер не обращал на канонаду внимания. Его цель была конкретна и проста: найти и уничтожить группу советского диверсанта с позывным «Сова», которая уже пару недель действовала в тылу немецкой оборонительной линии «Кенигсберг», периодически взрывая мосты.

Они не доехали до самого фронта, а оставались в полосе лесов за ним. К вечеру прибыли на место, где Зибер приказал разбить лагерь в полуразрушенной деревне. Там к этому времени никого из жителей не осталось. Молодых немцы давно угнали на работы, а стариков расстреляли за помощь партизанам. Вокруг стояла гнетущая тишина, даже не нарушаемая криками ночных птиц, которые покинули все эти места, после того, как война прокатилась по ним еще осенью. Зибер сидел у костра, глядя на карту, разложенную на ящике с продуктовыми припасами. Рядом с ним расположился Хорст Хофтман, настраивающий свою рацию.

– Герр гауптштурмфюрер, – сказал Хофтман, отрываясь от своего занятия. – Из службы радиопеленгации передают, что засекли передатчик. Сигнал идет с северо-востока. Кто-то работает на коротких волнах. Почерк радиста на ключе похож на тот, который фиксировали и раньше в районах действия группы «Совы». Скорее всего, это те самые русские, которых мы ищем.

Зибер поднял голову, и его глаза сверкнули холодным огнем.

– Ты уверен?

– Да, герр гауптштурмфюрер. Вот расшифровка, – радист протянул листок, вырванный из блокнота, испещренный мелким почерком остро наточенным простым карандашом. – Они перехватили несколько сообщений. Кодировка та же, что уже встречалась раньше. Это точно тот самый «Сова». У него есть достаточно мощная рация. Возможно, типа «Север», собранная из американских радиодеталей.

Фашер, стоявший неподалеку, усмехнулся и злорадно прокомментировал:

– Американские детали? Интересно, как они к русским попали? Наверное, по морю привезли. Коммунисты и американские евреи друг друга стоят.

Зибер не обратил внимания на его слова. Он вглядывался в карту, прикидывая расстояние и возможные маршруты.

– Сколько до них?

– Служба пеленгации передает, что километров семь от нас, – ответил Хофтман. – Сигнал идет с северо-востока, это возле большого болота. Там сложная местность.

Зибер поднялся и обвел взглядом своих людей. Все смотрели на него с ожиданием. Эти люди были готовы к охоте.

– Мы выступаем немедленно, – сказал Франц. – Мы пойдем тихо, как тени. Никаких разговоров. Никакого шума. Фашер, ты со своими людьми будешь обеспечивать прикрытие. Хофтман, ты пойдешь с включенной рацией на спине и будешь постоянно на связи со службой пеленгации, чтобы отслеживать место нахождения рации Совы, как только он снова выйдет в эфир. Горбин, ты будешь рядом со мной. В любой момент мы можем наткнуться на русских.

Горбин кивнул. Он тоже почувствовал охотничий азарт.

* * *

Они двигались сквозь ночной лес почти бесшумно друг за другом, словно стая волков. Зибер чувствовал, как его тело, закаленное опытом войны, работает безотказно: ноги ступают четко, дыхание не сбивается, оставаясь равномерным даже при быстром перемещении с приличным грузом за спиной. Готовясь к новому поиску, он восстановил физическую форму постоянными тренировками. И это придавало ему уверенность. Его люди шли за ним, и Франц знал, что они не подведут. Фашер со своими стрелками прикрывал по флангам, готовый в любой момент открыть точный огонь из карабина с оптическим прицелом. Остальные держались в основной группе, приготовив автоматы, готовые к любому столкновению с противником.

Они вышли к болоту на рассвете. Сигнал рации, конечно, давно исчез, но он исходил накануне откуда-то отсюда. И Зибер надеялся, что цель близка. Островок посреди трясины, заросший старыми хвойными деревьями, казался идеальным убежищем. Там, где земля стала вновь твердой, между елок и клочьев тумана в бинокль виднелись верные приметы присутствия противника: догоревший костер, замаскированные под елями шалаши из лапника. Все замерли, всматриваясь в ту сторону, пытаясь разглядеть движение.

Когда они спрятали бинокли и двинулись дальше, серый мутный рассвет едва пробивался сквозь низкие облака, и болото вокруг островка казалось бесконечным – всюду клочья тумана, черная вода, кочки, прошлогодняя трава, камыши и чахлые деревья, скрюченные, словно в предсмертной агонии. Воздух был тяжелым и влажным, пахло гнилью и тиной. Зибер пошел в сторону острова на болоте первым, чувствуя, как сапоги вязнут в жидкой грязи, отделяющей этот клочок суши от болотного берега, но почти не замедляя шага. За ним, растянувшись цепью, двигались его люди – стая двуногих хищников, готовых к убийству.

Фашер прикрывал левый фланг, его карабин «Маузер», оснащенный оптическим прицелом, был направлен в сторону островка. Он не сводил глаз с больших старых елей, за которыми, похоже, находился лагерь «Совы». Горбин шел позади Зибера, стараясь не отставать. Сердце молодого графа нервно колотилось, но он заставлял себя сохранять спокойствие. Он чувствовал, что скоро все решится в этой их новой охоте.