Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Чодо знал, что Шаманаев не эвенк, как и бойцы, прибывшие с ним вместе. Они были из другого народа, из тех, кто жил в горах и на реках, где люди веками охотились на пушного зверя и добывали рыбу. Но Чодо все равно чувствовал с этими забайкальцами что-то общее: то глубинное понимание леса, которое не объяснить словами, которое передается только через кровь.

– Старшина, – сказал он вдруг, обращаясь к Шаманаеву, – ты тоже лесной человек. Я вижу. Не эвенк, но лесной.

Шаманаев повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

– Буряты мы. А ты, сержант, я смотрю, тоже не простой, – ответил он, чуть прищурившись. – Я сразу понял, что ты не из наших мест. Но охотник. Настоящий. Это видно.

Чодо усмехнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы, проговорил:

– Я с Амура. Там большая тайга. Зверя много, но человека мало. Ты откуда?

– Забайкалье, – ответил Шаманаев. – Там тоже тайга у нас. Мы все с детства к охоте приучены, с малых лет по тайге ходим. Отец учил, дед учил. Как стрелять, как в засадах прятаться, как ловушки готовить. Зверя выслеживаем долго, иногда сутками по следу идем. Терпение надо иметь. И верный глаз. Без этого в тайге пропадешь. Охотимся всю жизнь и другого дела не знаем. Вот и пригодились.

Чодо кивнул, ощущая, как внутри разливается тепло. Он не часто встречал людей, которые понимали его без лишних слов. Но здесь, в этом грузовике, среди этих молчаливых мужчин, он чувствовал себя почти как дома.

Шаманаев улыбнулся, и его улыбка была скупой, чуть заметной, словно он не привык показывать свои чувства.

– Теперь на немцев поохотимся вместе, – сказал он.

– Да, немцы – это тоже звери, только на двух ногах. Они выглядят, словно люди. Но они не люди внутри, а чистое зло. Это все знают, – согласился Чодо. – Мы охотники терпеливые. Долго ждем, когда зверь сам выйдет. Или, когда он ошибется. Вот и с немцами так же. Они очень хитрые. Но их тоже можно выследить и пристрелить.

Шаманаев хмыкнул и перевел взгляд на дорогу, уходящую вперед.

– Выследим, – сказал он уверенно. – Не раз уже бить это зверье нам приходилось. Поначалу они страшные, а присмотришься – обычные куски мяса. Мы еще научим их бояться леса.

Чодо кивнул, чувствуя, как внутри растет уверенность. Он знал, что эти люди не подведут. Они были его братьями по охотничьему ремеслу. И вместе они смогут сделать то, что не удавалось другим.

– Мы научим немцев бояться, – повторил он тихо, словно давая клятву.

* * *

Полина сидела на ящике с медикаментами в машине снабжения, заполненной припасами. Рядом с ней сидели Валя и Скоморохов. Они тоже молчали. Их молчание было тревожным, напряженным.

– Ты все о своем Коле думаешь? – тихо спросила Валя, кивая в сторону первой машины.

Полина покачала головой, и ее лицо стало серьезным.

– Я думаю о другом, – сказала она. – О тифе. Об опасности эпидемии, о которой нас предупредили из санупра фронта. С наступлением весны вокруг распутица и грязь… Это идеальные условия для заражения. Если тиф проникнет в отряд, мы все пропали.

Валя побледнела и опустила глаза.

– Ты права, – сказала она тихо. – Я сама в госпитале в Юхнове видела, что творится. Клавдия слегла с тифом, и ее перевели в тифозный барак. Люди умирают, как мухи.

– И нету должной профилактики, – заметил Скоморохов. – А нужно постоянно следить за гигиеной, менять белье, обрабатывать одежду. Каждому бойцу нужно объяснить, что это не просто пустые приказы, а вопрос жизни и смерти.

Полина кивнула, и в ее глазах мелькнула решимость.

– У меня есть мысль, – сказала она. – Мы можем провести санитарную обработку прямо на месте. Я попрошу Ловца выделить время для этого. Нужно будет организовать бойцам баню, постирать одежду, прокипятить ее. Только так мы сможем спасти отряд.

– Хорошо, – согласилась Валя. – Я буду помогать.

Скоморохов кивнул.

– И я помогу, – сказал он. – Я видел, как это делается при госпитале.

Полина вздохнула и посмотрела на дорогу.

– Если мы не сделаем этого, мы все умрем, – сказала она. – Тиф – это страшная болезнь. И мы обязаны защитить наших бойцов.

Она замолчала, и в кузове повисла тишина. Каждый думал о своем. О том, что ждет впереди. О том, смогут ли они выжить. О том, вернутся ли домой.

Афганец лежал на дне кузова, положив голову на лапы, и его уши чутко ловили звуки. Он слышал гул мотора, голоса людей, шорох шин по грязи. Но он не спал. Он был настороже. Он чувствовал, что впереди – опасность.

Полина, глядя на дорогу поверх ящиков, думала о том, что ждет их впереди. Она думала о Ловце, о войне, о своих обязанностях санинструктора. Она думала о том, что весь этот кошмар с фашистскими оккупантами, засевшими под Ржевом недалеко от Москвы, продолжается, и что она должна сделать все, чтобы выжить.

Афганец приподнял голову, посмотрел на нее и бодро коротко тявкнул, словно хотел сказать: «Не бойся, я с тобой». И Полина улыбнулась в ответ, протянув руку и погладив овчарку по голове.

– Я знаю, что ты защитишь нас, добрый пес, – прошептала она.

Колонна двигалась дальше, постепенно приближаясь к своей цели. Ближе к Ржеву. К войне. К неизвестности.

Глава 5

Колонна грузовиков, изрядно потрепанная весенней распутицей перепачканная дорожной грязью по самые радиаторы, наконец-то добралась до станции Панино. Ночь встретила их холодом и сыростью. Луна почти все время пряталась за тяжелыми облаками, и только тусклые огни фар военных машин, выкрашенных синим для светомаскировки, освещали путь.

Ловец вышел из кабины, разминая затекшие ноги, и огляделся. Станция была небольшой – полуразрушенное вокзальное здание, несколько путей, заставленных вагонами и платформами, и грязь, которая хлюпала под ногами. Вокруг, несмотря на позднее время, суетились военные и железнодорожники. Слышались крики команд, рокот автомобильных моторов, свистки маневренных паровозов, лязг металла сцепляемых и расцепляемых составов.

– Майор Николай Епифанов? – неожиданно раздался голос сзади, который показался знакомым.

Ловец обернулся и увидел Салова, майора НКВД. Илью Андреевича, кажется, по имени отчеству, с которым они уже однажды пересекались в штабе 4-го воздушно-десантного корпуса у Казанкина. Тот подошел, пожал руку, и в его глазах мелькнула усталая улыбка. Сухощавый, с цепким взглядом карих глаз, он смотрел, вроде бы, не враждебно, но как-то высокомерно, что ли? И Ловцу это не очень-то нравилось. И он не понимал, как оказался здесь этот человек?

– А ты, я смотрю, героем стал после той истории с нашим десантом, – сказал Салов, сразу перейдя на «ты» и пристально разглядывая Ловца. – Ордена у тебя новые. Заслужил. Наслышан я о твоих подвигах.

– Было дело, – усмехнулся Ловец. – А ты как здесь оказался?

– А меня перевели сюда для обеспечения диверсионно-разведывательных операций. Курировать буду твои вылазки в тыл врагов от Особого отдела Западного фронта по приказу товарища Цанавы, – ответил Салов. – Так что теперь я твой коллега, даже начальник в некотором роде. Но я смотрю, у тебя уже и отряд другого состава.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него поднимаются противоречивые чувства от встречи с этим человеком. Помнится, тогда он отнесся к нему с недоверием, а сейчас назначен куратором над ним вместо Угрюмова.

– Да, жизнь боевая тасует людей, словно карты в колоде, – сказал он. – Кто-то погибает, кто-то в госпиталь попадает.

Салов усмехнулся, но потом его лицо стало серьезным.

– Слушай, Николай, – сказал он, понизив голос. – Ты ведь наверняка уже знаешь, что немцы окопались здесь очень хорошо. У них серьезные укрепления: не только дзоты, но и бетонные доты, повсюду колючая проволока и минные поля. И у них дивизия СС «Das Reich» воюет на этом участке. А это очень серьезный противник. Слышал о них?

– Слышал, – подтвердил Ловец. – Мне докладывали.

– И еще, – продолжил Салов, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их кто-то подслушивает. – У них есть агенты в наших тылах. Мне сообщили об этой истории с Зоей Никаноровой и подрывом Сергеева. Так что будь осторожен.

– Куда нам выдвигаться? – спросил Ловец, меняя тему.

– Видишь в конце улицы грузовик с тентом разгружается? – сказал Салов, показывая рукой. – Так в этом здании и будет наш штаб, а казарма там же в подвале. Но сначала… – он замялся, – я должен тебе кое-что сказать.

Салов взял Ловца за локоть и отвел в сторону подальше от суеты.

– Ты знаешь, я всегда подозреваю в людях предателей. Служба такая, – сказал он. – Но я вижу, что тебе можно доверять.

Ловец нахмурился, не совсем понимая, к чему клонит Салов.

– Ты хочешь сказать, что я вызываю особое доверие? – спросил он.

– Допустим, – сказал Салов, глядя ему прямо в глаза. – Потому скажу тебе сразу. Твой отряд прислали сюда еще и по той причине, что за линией фронта в окрестностях Ржева пропал отряд нашего лучшего разведчика-диверсанта с позывным Сова. И тебе предстоит выяснить, что с ним случилось.

Ловец почувствовал, как внутри него поднимается раздражение. Он не любил подобные неожиданности, не любил действовать с оглядкой на кого-то.

– Ты хочешь, чтобы я стал еще и спасателем? – спросил он, стараясь не повышать тон. – Но это дополнительный риск. А я и без того каждый раз, когда отдаю приказ идти во вражеский тыл, думаю о том, сколько моих людей погибнет и не вернется. Мои диверсии – это тщательно выверенные боевые операции. И я совсем не хочу, чтобы мои бойцы умирали из-за каких-то авантюр.

– Я понимаю, – сказал Салов, положив руку ему на плечо. – Я знаю, что ты не дашь в обиду своих бойцов. Но и этот Сова – он свой. И его надо выручать. Или, хотя бы, узнать, что с ним и его людьми случилось. Должен же кто-нибудь попытаться прийти им на помощь! А, кроме тебя, больше и некому.

Ловец смотрел на Салова, и в его душе боролись два чувства: раздражение и чувство долга перед своими, которых не бросают. Он знал, что Салов надеется на него. Он знал, что в этой войне легко потерять себя, превратиться в бездушную машину для убийства. Но он также знал, что должен оставаться человеком. Что бы ни случилось. Потому он должен был попытаться помочь и этому Сове, если сможет.

– Ох и огорошил ты меня, однако, с дороги, Илья Андреевич! – проговорил он, усмехнувшись. – Но спасибо, что хоть сразу правду сказал.

– Всегда пожалуйста, – ответил Салов, тоже улыбнувшись. – Теперь иди, командуй, Николай, размещай отряд. У тебя дел много. И если что-то понадобится – обращайся.

Салов развернулся и ушел, растворившись в темноте возле станции. А попаданец еще некоторое время стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство. Он знал, что этот человек – не враг. И что он прав. Война – это не только ненависть. Это еще и сострадание к своим. И выручить разведчика, конечно, можно попробовать. Если только он еще жив… Но попаданцу все-таки не слишком хотелось становиться пешкой в чужой игре, а Цанава, определенно, что-то затеял, раз уже упредил отряд Ловца, послав вперед этого майора Салова.

* * *

Когда Ловец вернулся к своим обязанностям, он уже не думал о разговоре с Саловым. Впереди было слишком много дел: разместиться, дать людям отдохнуть с дороги, организовать питание, освоиться на месте. Накануне отъезда с лесной базы в отряд поступило пополнение. И молодые ребята из десантуры составляли пару отделений: только что из учебки, с горящими глазами и желанием поскорее попасть на передовую. По дороге они только и говорили, что о скорейшем выдвижении в тыл к немцам. Но, они еще не были готовы, как следует. Он разместил их в подвале, превращенном в казарму, и внимательно рассматривал новичков при свете керосиновой лампы. Все были высокими, поджарыми, с выправкой, которая выдавала в них отличников боевой подготовки.

– Ну что, орлы, настроение боевое? – спросил он, обращаясь к ним.

– Так точно! – ответили они в один голос.

– Слушайте меня внимательно, – продолжил Ловец. – Вам предстоит не просто воевать, а действовать в условиях, когда помощи ждать неоткуда. Вы должны уметь сохранять выдержку и хладнокровие в любой ситуации, соблюдать тщательную маскировку, не дергаться в засадах, стойко держаться на поле боя под огнем противника.

Он сделал паузу, глядя на них.

– Завтра в шесть утра я проведу с вами первое занятие. Я научу вас тому, чему вас не учили в учебке. Я отправлюсь с вами на передний край на разведку местности. А пока – располагайтесь и отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Закончив инструктаж, Ловец снова вышел из подвала на улицу. Ему нужно было проконтролировать размещение всего личного состава, расставить посты, рассредоточить машины на случай бомбежки станции противником и наметить на завтра маршруты, согласовав их с Саловым.

* * *

Апрельская ночь выдалась промозглой и суетливой. Грузовики один за другим останавливались на разбитой площадке перед длинным пакгаузом, и бойцы начали выпрыгивать из кузовов, разминая затекшие после долгой дороги, ноги.

Воздух пах паровозной гарью, сыростью и дегтем, пропитавшим шпалы – запахами, привычными для всех, кто перемещался по железной дороге или находился с ней рядом. Где-то вдалеке слышались глухие раскаты – это грохотала артиллерия на передовой. Война была рядом. Она дышала в затылок, напоминая о себе.

Полина выбралась из кузова грузовика, поправила санитарную сумку на плече и огляделась. Место было незнакомым, пугающим своей убогостью. Полуразвалившиеся дома вдоль железнодорожных путей, обгорелые остовы хозпостроек, грязь, в которой утопали колеса машин, и фигуры красноармейцев, озабоченно снующих туда-сюда в темноте. Где-то за руинами горел костер, и его тусклый свет выхватывал из темноты силуэты людей, которые суетились у грузовиков и вагонов, что-то разгружая и перегружая.

– Ну и место, – пробормотала она, поежившись от холода. – Хуже, чем в Можайске.

Рядом с ней оказалась Валя. Она тоже огляделась, и на ее лице появилась усталая усмешка.

– Война, Поля, – сказала она. – Везде война. Не привыкать.

– Знаю, – ответила Полина. – Но здесь все кажется таким… Бесприютным, что ли? Не лучше, чем в Юхнове…

Она снова огляделась, и в ее глазах мелькнула тревога. Она думала о том, как они будут размещаться, как будут лечить раненых в таких условиях, как будут беречь бойцов от болезней. В голове уже крутился список того, что нужно сделать: найти место для развертывания медпункта, проверить здешние запасы медикаментов, организовать санитарную обработку.

– Ладно, – сказала она, встряхнув головой. – Не будем ныть. Надо работать.

Валя кивнула, и они пошли к пакгаузу, чтобы поискать какой-нибудь угол для развертывания своего временного медпункта.

– Слушай, Валя, – сказала Полина, когда они вошли в длинное складское помещение, тускло освещенное керосиновой лампой. – Я хочу завтра с утра заняться организацией санитарной обработки. Нужно, чтобы каждый боец прошел проверку на вшивость. Ты видела, в каких условиях здесь люди? Грязь, сырость… Если мы не проведем обработку сейчас, тиф может выкосить половину отряда.

– Я уже думала об этом, – ответила Валя. – Нам нужно будет найти помещение, где можно будет развернуть баню. Или хотя бы котел для кипячения белья.

– Договорюсь с Панасюком, – сказала Полина. – Он поможет организовать костер и воду.

Валя кивнула, а Полина осталась стоять на месте, глядя на разрушенную станцию. Внутри нее поднималось странное чувство, – смесь страха и решимости. Она знала, что впереди будет трудно. Но она была готова к этим трудностям, потому что теперь Ловец был совсем недалеко от нее. Почти рядом.

* * *

Скоморохов смотрел на девушек-санинструкторов и одновременно следил за разгрузкой. Его левая рука все еще дрожала после ранения и долгой тряской дороги, поэтому он сжимал и разжимал кулак, пытаясь унять дрожь. Мысли о том, что они наконец-то добрались до места, смешивались с тревогой: что ждет их впереди? Он слышал о Ржевской мясорубке, слышал, что здесь гибнут тысячи людей, слышал, что немцы окопались намертво.

– Ты как, Петя? – спросил его кто-то из бойцов, когда проходил мимо.

– Нормально, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Перетряхнуло в дороге, как в решете. Раненая рука немного занемела.

Он огляделся. Недалеко от него в темноте стояли Полина и Валя, которые о чем-то разговаривали. Он хотел идти к ним, но в этот момент к нему подошел Панасюк.

– Скоморохов! – крикнул он. – Помоги разгрузить продовольствие!

– Иду, – ответил Петя, направляясь к машине. Несмотря на раненую руку, он не рисковал перечить грозному старшине.

* * *

Смирнов стоял у грузовика и наблюдал за разгрузкой. Вокруг суетились бойцы, слышались команды, и в этой суете он чувствовал себя почти спокойно. Привычный порядок, привычная рутина. Война – это не только бои, но и фронтовой быт. А Смирнов умел организовывать этот быт так, чтобы обычная рутина не мешала боевой работе.

Рядом с ним остановился младший лейтенант Еремеев. Он тоже осматривал местность, и его лицо было задумчивым.

– Слушай, Володя, – сказал он, обращаясь к Смирнову. – Я думаю, нам стоит организовать ночные дозоры. Мало ли, кто может подобраться к станции. Сами знаете, немцы – мастера диверсий.

– Согласен. Мы должны быть готовы к любым неожиданностям, – сказал Смирнов. – Но Ловец уже отдал распоряжения, а Панасюк выделил на сегодня в караулы своих людей для патрулирования периметра.

Еремеев улыбнулся:

– Ну, значит и без нас все под контролем. Тогда можно и отдыхать.

– А как там твои новобранцы? – спросил Смирнов. – Не разбежались?

– Нет, – усмехнулся Еремеев. – Все на месте. Некоторые даже все время рвутся в бой. Но я думаю, они быстро остынут, когда увидят, что такое настоящая война.

– Это точно, – согласился Еремеев. – Они пока не понимают, что такое смерть. Но война их быстро научит.

Смирнов кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Он знал, что война не щадит никого, особенно тех, кто рвется в бой с показным энтузиазмом и горящими глазами, порываясь геройствовать. И он надеялся, что сможет защитить таких новобранцев хотя бы от их собственной глупости.

* * *

Панасюк расставлял ночные караулы и проверял их готовность. Он был в своей стихии: организовать работу, расставить посты, распределить боеприпасы. Его голос гремел над станцией, и бойцы слушали его с уважением.

– Так, ребята! – крикнул он. – Пулеметы поставить на треноги и распределить по секторам! И проверьте ленты с патронами, чтобы в бою не подвели! Следить за воздухом. Как только рассветет, немецкие летуны могут прилететь на бомбежку станции. К этому времени, чтоб у меня все были готовы отгонять стервятников очередями!

– Есть, товарищ старшина! – отвечали ему пулеметчики.

Панасюк подошел к ближайшему расчету, проверил, как там закрепляют оружие на треноге, и одобрительно кивнул.

– Молодцы, – сказал он. – Если будете так же проворны в бою, то не только выжить сумеете, но и врагам кости пулями посчитать сможете.

Он отошел в сторону, разглядывая станцию. Казарма, в которую они должны были разместиться, находилась в разрушенном здании недалеко от вокзала. Панасюк уже успел оценить ее с точки зрения обороны: несколько окон, за которыми можно было разместить пулеметы, прочные стены, подвал, в котором можно будет спрятаться в случае бомбежки или организовать круговую оборону на случай внезапного прорыва неприятеля.

– Неплохо, – пробормотал он. – Можно продержаться.

* * *

Чодо Баягиров, казалось, никуда не спешил. Он стоял возле грузовика и всматривался в темноту. Его охотничьи глаза быстро осматривали местность, выхватывая детали, которые были незаметны для других. Он оценивал территорию, как охотник оценивает лес – ища укрытия, возможные пути отхода, места для засад.

– Что высматриваешь, Чодо? – спросил его Смирнов, подойдя к нему сбоку.

– Слишком шумно и суетно. Люди здесь не умеют прятаться, – ответил Чодо. – Немцы увидят издалека.

– Мы здесь пока не в лесу, Чодо, – усмехнулся Смирнов. – Здесь все-таки тыл. Хоть и прифронтовой.

– Я знаю, – сказал Чодо. – Но суета и шум привлекают смерть. А немцы – они как звери. Они чувствуют суету на большом расстоянии. Если мы будем шуметь, они обязательно пошлют самолеты, чтобы убить нас. Если будем тихими – они нас не заметят.

С точки зрения Смирнова Чодо рассуждал наивно. Увидев скептическую улыбку на его лице, Баягиров замолчал, и в его глазах мелькнула та особенная упрямая уверенность, которая появляется у людей, привыкших к тайге и одиночеству долгой охоты.

Глава 6

Апрель перевалил за середину. Ветра не было. Восходящее солнце обещало ясный весенний день, но утро начиналось с суеты. Прибывшая ночью на станцию Панино дивизия из резерва сменяла на этом участке фронта изрядно потрепанные в сражениях войска. Стрелковые полки покидали эшелоны и быстрым маршем двигались по направлению к ближайшему лесу.

Ловец стоял у штабного грузовика, наблюдая за перемещениями войск, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Он знал, что оставаться на открытом пространстве опасно. В ясную погоду сильно увеличивался риск налетов вражеской авиации. А Салов сказал, что зенитные батареи, обеспечивавшие прикрытие станции, выбиты еще прошлым авиаударом, а новые вместо них пока не привезены. Получалось, что в окрестностях станции Панино отразить атаку с воздуха пехотинцам было почти нечем из-за отсутствия зенитной артиллерии.

Даже самые обыкновенные пулеметы на треногах можно было пересчитать по пальцам. Да и те оказались в боеспособном состоянии только стараниями старшины Панасюка. И было непонятно, почему же до этого никто толком не озаботился налаживанием противовоздушной обороны? Опасность выглядела нешуточной, потому что в районе станции на постоянных разгрузках и погрузках скопилось очень много различного транспорта: железнодорожного, автомобильного и гужевого. И все это могло быть уничтожено с воздуха при удачном для противника авиаударе.

Оставалось уповать только на пулеметы взвода Панасюка, расставленные на треногах и приведенные в боеготовность еще с ночи.

– Товарищ майор, пулеметы к бою готовы, – раздался бодрый доклад Панасюка. – Расчеты на местах. Если что – встретим гадов как следует.

– Хорошо, – кивнул Ловец.

И тут неожиданно подошел и встрял майор Салов:

– Встретить немецкую авиацию из одиночных пулеметов – это, знаешь ли, как из рогатки по танку стрелять. Эффект минимальный, а риска много.

– Но лучше, чем ничего, – не согласился Ловец. – У вас здесь зениток нет, авиация своя истребительная неизвестно где. Так что хоть наши пулеметы как-то помогут.

Салов повернулся к Панасюку, и в его глазах мелькнула усталая усмешка, когда он процедил сквозь зубы:

– Ладно, старшина. Делай свое дело.

Освобожденные вагоны прибывшего эшелона быстро заполнялись ранеными и остатками воинских подразделений, отправляемых в тыл на переформирование. Время приближалось к шести утра. Ловец уже собирался построить десантников, чтобы сводить новичков на разведку передовых позиций немцев, когда внезапно послышался гул моторов в небе.

Сначала он подумал, что это свои, – транспортники или истребители прикрытия. Потому что заходили они с востока, со стороны солнца. Но звук самолетов был слишком низким, слишком тяжелым. И слишком быстро нарастающим. Попаданец поднял голову и увидел в утреннем небе черные точки, которые стремительно увеличивались в размерах. Это были немецкие пикировщики.

– Воздух! – заорал кто-то рядом. – Воздух! Лапотники летят!

Здесь, в 1942 году, не было беспилотников, а имелись вражеские самолеты, управляемые пилотами. И это во многих случаях оказывалось даже хуже, потому что огневая мощь любого немецкого боевого самолета превосходила любой маленький дрон во много раз. И не нужны были пилоту никакие радиоканалы дистанционного управления, которые можно было бы заглушать с помощью систем радиоэлектронной борьбы. Попаданец уже хорошо знал, что удачный налет одной эскадрильи «Юнкерсов» противника иногда сводит на нет результаты боевой работы целого полка красноармейцев. Ловец сжал челюсти. Глядя на приближающиеся вражеские крылатые машины, он понимал, что станция Панино – это идеальная цель для авиаудара.

– Все в укрытие! – закричал он, бросаясь к ближайшей группе бойцов. – В укрытие! Быстро!

Но было уже поздно. Отдаленный сперва гул моторов быстро превратился в рев, и из-за редких облаков вынырнули первые «Юнкерсы». Они шли на бреющем полете, и их силуэты с изломанными крыльями, напоминающими чаек, были хорошо видны. С земли казалось, что самолетные шасси действительно обуты в видавшие виды русские лапти – широкие обтекатели делали их похожими на что-то подобное. Вот только, черные кресты на крыльях и падающие из-под фюзеляжа бомбы сразу напомнили, что эти «лапотники» несут смерть.

Где-то рядом раздался взрыв такой силы, что земля вздрогнула, и Ловца на мгновение оглушило. Он упал на землю, прикрывая голову руками, и почувствовал, как на спину сыплются комья мерзлой земли и мелкие осколки. Недалеко разорвалась еще одна бомба, и воздух наполнился оглушительным грохотом, скрежетом металла и криками раненых.

Пыль и дым окутали станцию. Ловец поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Вокруг царил хаос. Горели грузовики, разбитые вагоны, телеги, разрушенные здания. Раненые лошади истошно ржали. Люди бежали, падали, кричали, пытались найти укрытие. Где-то надрывались пулеметы – это Панасюк со своими бойцами открыл огонь по самолетам, которые проносились над станцией, поливая все вокруг свинцом и нанося бомбовые удары.

Ловец вскочил, чувствуя, как в ушах звенит от взрывов, и побежал к ближайшему укрытию – к полуразрушенному старому зданию склада из красного кирпича, в котором все еще имелся крепкий подвал. Но по пути он увидел Полину. Она стояла на коленях рядом с раненым бойцом. Санинструктор пыталась остановить кровь, но взрывная волна сбила ее с ног, и она упала на спину.

– Полина! – крикнул Ловец, бросаясь к ней.

Он схватил ее за руку, помогая подняться, но она оттолкнула его.

– Я в порядке! – крикнула она, перекрывая грохот бомбежки. – Помоги раненым! Их много!

Он обернулся и увидел, что Валя уже тащит в укрытие раненого солдата, который не может идти, а Скоморохов, прихрамывая, бежит к другому, который лежит на земле без движения. Где-то рядом Панасюк со своими пулеметчиками продолжали вести огонь, и Ловец увидел, как один из «Юнкерсов» резко уходит в сторону, не выдержав встречного огня.

Но в этот момент с неба снова раздался вой сирен: пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы-87» начали новую атаку. Этот характерный вой врезался в память Ловца еще там, в будущем, когда он смотрел фильмы о войне. Но здесь, на реальном поле боя, этот звук был совсем другим – пронзительным, леденящим душу, словно сама смерть кричала в самое ухо.

Ловец рванул в сторону, увлекая Полину за собой, и они вместе упали в неглубокую канаву, которая оказалась рядом. Сверху пролетел самолет, и его тень на мгновение закрыла небо. А затем последовал еще один взрыв, еще один, и еще…

* * *

Панасюк стоял у пулемета. Он не только командовал, а и сам вел огонь по самолетам, которые проносились над головой, длинными очередями трассеров. Его лицо было перекошено от ярости, и он орал что-то нечленораздельное, пытаясь перекрыть грохот бомбежки. Рядом с ним в кузове грузовика возле пулеметной треноги стоял второй номер, подавая ленту, и его руки дрожали от напряжения.

– Сволочи! – орал Панасюк, не прекращая огня. – Получайте, гады!

Он видел, как один из «Юнкерсов» разворачивается для новой атаки, и перенес огонь на него. Трассирующие следы пуль протянулись к самолету, но он уже пикировал, сбрасывая бомбы. Одна из них упала рядом, и взрывная волна отбросила Панасюка от пулемета. Падая назад, он ударился головой о кабину машины, на мгновение потеряв сознание.

Когда он очнулся, вокруг стоял грохот и дым. Он попытался встать, но ноги не слушались. Рядом с ним лежал его второй номер. Мертвый. Пуля из авиационного пулемета попала ему в грудь, и он застыл с открытыми глазами, глядя в небо.

Панасюк замер, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Этот парень был с ним всего несколько дней, но он уже успел привыкнуть к нему. Он показывал усердие, стал бы хорошим пулеметчиком…

– Прости, братишка, – прошептал Панасюк, закрывая глаза парню. – Прости, что не уберег.

Он встал, опираясь на борт кузова, и снова взялся за пулемет. Самолеты продолжали кружить над станцией. Их было все еще много, но Панасюк знал, что должен продолжать стрелять, пока есть силы.

* * *

Петя Скоморохов укрылся за каменным фундаментом разрушенного дома и сжимал кулаки от бессилия. Он видел, как самолеты разворачиваются для новой атаки, и чувствовал, как страх сковывает его тело. Он хотел побежать, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель, но где-то рядом слышался крик раненого, и он не мог оставить его.

Он выбежал из укрытия, схватил раненого за шинель и потащил его обратно к фундаменту. Пули, выпущенные из авиационных пулеметов, свистели рядом, и одна из них прошла возле самого уха, обдав горячей волной, но Скоморохов не остановился. Он волок раненого, чувствуя, как кровь течет по руке, и слышал, как кто-то рядом кричит: «Ложись!»

Он упал, увлекая раненого за собой, и в этот момент рядом разорвалась бомба. Земля содрогнулась, и Петю накрыло слоем грязи и обломков. Он не мог дышать, он не видел ничего, кроме темноты. Но он чувствовал, что еще не умер, а лишь немного контужен. Он откопал себя и увидел, что раненый, которого он тащил, мертв. Осколок попал ему в голову. Петя замер, глядя на него, и почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, невыносимое.

– Нет, – прошептал он. – Нет, только не это!

Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы, и снова сжал кулаки.

* * *

Смирнов лежал за штабным грузовиком, который уже был весь изрешечен осколками, и вел огонь по пролетающим немецким самолетам из ДП-27. Его руки дрожали от напряжения, но он не останавливался. Рядом с ним лежал Еремеев, который тоже стрелял из ручного пулемета, но его лицо было бледным, и он время от времени прижимал руку к плечу.

– Ты ранен? – крикнул Смирнов, перекрывая грохот.

– Пустяк, – ответил Еремеев. – Не обращай внимания.

– Какой пустяк? – крикнул Смирнов. – Ты истекаешь кровью!

– Я сказал, не обращай внимания! – рявкнул Еремеев. – Стреляй! Мы должны отогнать их!

Смирнов снова взялся за ручной пулемет и продолжил стрельбу. Он видел, как один из самолетов задымил и начал терять высоту. Пулеметная очередь Панасюка пробила его маслорадиатор, и самолет пошел вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма.

– Есть! – заорал Смирнов, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. – Есть один! Молодцы!