Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Прошло несколько часов после бомбежки. Ветер нагнал облака, которые быстро заволокли все небо. Еще до полудня начался мелкий апрельский дождь. И немецкие самолеты больше пока не прилетали.

Станция Панино постепенно приходила в себя. Пожары потушили, завалы разобрали, а раненых эвакуировали в ближайший медсанбат. Сгоревшие вагоны отогнали уцелевшим маневровым паровозом на запасные пути. Технику, подлежащую восстановлению после попадания осколков, оттащили подальше от железнодорожной насыпи и рассредоточили.

Но и через несколько часов в воздухе все еще витал запах гари и смерти. Посреди станции на небольшом пустыре между запасными путями и разрушенным вокзалом выстроились две роты из 256-й стрелковой дивизии и бойцы отряда Ловца. Они стояли молча, глядя на длинный ряд самодельных гробов, наскоро сколоченных из снарядных ящиков, в которых лежали их товарищи, погибшие под немецкими бомбами.

Ветер шевелил полы шинелей и платки местных женщин, собравшихся у пустыря. С одной стороны находилась железная дорога, а с другой – кладбище. Небо было серым, и где-то далеко за лесом на переднем крае грохотала канонада, напоминая о том, что война продолжается. Но здесь, на этом пустыре, царила тишина: та особая, тягучая и тяжелая, которая бывает только на похоронах.

Ловец стоял в первом ряду вместе с другими старшими командирами. Рядом с ним застыл комиссар Особого отряда Вербицкий, и его лицо выглядело бледным, осунувшимся. Под глазами у старшего политрука залегли темные круги, а губы были плотно сжаты. Он смотрел на гробы, и в его глазах горел тот огонь, который Ловец видел раньше, когда Семен рассуждал о своей ярости в отношении немцев. Но сейчас то был, скорее, огонь скорби.

Среди начальства выделялись: подполковник, – комендант станции, высокий седой мужчина с орденом Красной Звезды на груди; полковник, – командир дивизии, усатый кадровый военный, награжденный орденом Красного Знамени, коренастый, с проседью в коротко стриженных волосах и тяжелым взглядом; дивизионный комиссар, – начальник политотдела дивизии, полноватый человек с красным лицом и маленькими глазками. Рядом с ними стояли майоры Салов и Ловец, а за спиной командиров выстроились бойцы отряда и дивизионные роты, охраняющие станцию.

Вербицкий вышел вперед, забрался в кузов уцелевшего грузовика и поднял руку, призывая к тишине. Его голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал по-другому, – тверже и громче. Словно он хотел, чтобы его услышали не только живые, но и те, кто лежал в этих гробах.

– Товарищи! – громко сказал он, и его голос разнесся над пустырем. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь наших соратников. Они погибли не зря. Они погибли, защищая нашу Родину, защищая нашу свободу, защищая наши жизни и нашу землю от немецких оккупантов. Они погибли, чтобы мы могли жить.

Вербицкий сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. В его глазах стояли слезы, но он не позволял им пролиться, владея собой, словно отличный актер. Он смотрел на бойцов, на командиров, на местных жителей, – на стариков и на их пожилых женщин в темных головных платках, которые плакали в стороне. Все внимание было обращено к оратору. И он продолжал:

– Я был в Мончаловском лесу. Я видел, как гибнут наши бойцы… Я видел, как немцы давили наших людей танками, как они добивали раненых, как они сжигали деревни и убивали мирных жителей. Я видел все это. И я знаю, что война – это очень страшно. Но мы не имеем права бояться! Мы не имеем права опускать руки. Наши товарищи погибли, но их смерть не была напрасной. Они сражались за нас, за наших детей, за наше будущее. Они знали, на что идут. Они были красноармейцами. А настоящие красноармейцы сражаются, не жалея жизни и думая в смертный час о своей социалистической Родине. И они погибли не напрасно. И мы, живые, должны продолжить их дело. Мы должны идти дальше. Мы должны победить!

Он шагнул вперед, и его голос стал еще громче, еще пронзительнее:

– Как бы ни был враг силен, мы станем еще сильнее и одолеем его! Слава павшим! Слава Красной Армии и товарищу Сталину!

Вербицкий замолчал, и в наступившей тишине множество глоток подхватили клич, троекратно повторив: «Слава!» Он стоял перед ними, и его фигура казалась одинокой на фоне серого неба, но в его голосе звучала такая сила, что бойцы невольно выпрямились, сжали кулаки, подняли головы.

– Мы похороним их сегодня, – продолжил Вербицкий, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее твердым. – Мы похороним их с почестями, как героев. И мы будем помнить их всегда. Каждого из них. Мы будем помнить их имена, их лица, их подвиги. Потому что они – наша гордость и наша память.

Он снова сделал паузу, и Ловец увидел, как дрогнули его губы, как он с трудом сдерживает слезы. И он, кажется, не играл.

– Но сегодня, – сказал Вербицкий, и его голос прервался на мгновение, – мы не будем плакать. Сегодня мы будем помнить. И мы поклянемся, что их смерть будет отмщена. Мы поклянемся, что доведем это дело до конца. Мы поклянемся, что победим!

Он поднял руку с сжатым кулаком вверх, словно давая клятву, и его голос прогремел над пустырем:

– Вечная память героям! Вечная слава павшим! Они не умерли – они ушли в бессмертие, и их имена будут жить в веках! Смерть фашистам!

Тишина взорвалась. Бойцы закричали: «Смерть немецким оккупантам!» Их голоса слились в единый гул, который разнесся над станцией, проникая в самые дальние уголки поселка, полуразрушенного войной.

Ловец стоял среди командиров и смотрел на Вербицкого. Он видел, как этот человек, – вчера еще казавшийся ему сломленным и напуганным страшными событиями в Мончаловском лесу, – сегодня стал тем, кто воодушевлял людей. Вербицкий показал себя не сдавшимся и непреклонным агитатором. И в этом, конечно, была сильная сторона нового отрядного комиссара. В его хорошо поставленной и выверенной речи чувствовалась сила чисто советского идеологического убеждения, которую попаданец не особенно понимал, но которую зауважал, потому что понял уже, что в 1942 году по-другому управлять толпой просто не получится.

Когда траурный митинг закончился, бойцы начали хоронить павших в братской могиле, используя для нее глубокие воронки от нескольких тяжелых бомб, упавших рядом с кладбищем. Ловец подошел к Вербицкому, который стоял в стороне, глядя на эти похороны, и положил руку ему на плечо.

– Хорошо выступил, Семен, – сказал он тихо. – Ты дал людям надежду.

Вербицкий повернулся к нему, и в его глазах мелькнула усталая улыбка.

– Это не моя заслуга, – проговорил он невесело. – Это они сами. Они хотят верить. Им нужна вера в Сталина. И я даю им то, что они хотят.

Ловец кивнул, и на сердце у него немного отлегло. Несмотря на весь трагизм похорон, попаданец понял, что этот Вербицкий не простой политработник, действующий с позиций формализма. Он существенно отличался даже от Липшица, потому что искренне считал себя кем-то вроде красного проповедника, который несет людям не божественные заповеди, а сталинские. И он был готов идти в этой войне до конца, несмотря ни на что. Следовательно, от реальной боевой работы этот новый комиссар вряд ли станет уклоняться. Да и строчить доносы, подрывая авторитет командира отряда, он вряд ли будет. Раз уж он в штыковую ходил в Мончаловском лесу, то понятно, что боевой попался старший политрук, а не какая-то там размазня. Тут главное – это вовремя направлять его горячность, ярость и пропаганду в нужное русло.

– Мы справимся, – сказал Ловец. – Мы обязательно победим.

Вербицкий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула та особая уверенность, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

– Я знаю, – сказал он. – Я верю в победу.

А вскоре уже опустили в могилы последние гробы и произвели залп, отдав погибшим последние почести.

* * *

После похорон Полина пошла в ту сторону, где под старой раскидистой сосной на краю небольшой поляны за станционным поселком расположился медсанбат. Дождь кончился. И весеннее послеобеденное солнце пробивалось сквозь тучи, отбрасывая на ее лицо причудливые тени. Она была в обычной полевой форме, в шинели с петлицами сержанта медицинской службы и в широких штанах галифе вместо юбки. И ее короткие волосы, которые ей недавно насильно укоротили во время пребывания под арестом в тюрьме Можайска, теперь подстриженные по-мужски, делали ее похожей на смазливого большеглазого мальчишку.

Рядом с ней почему-то пошел комендант, пожилой подполковник с усталыми, но добрыми глазами. Он говорил с ней, ласково улыбаясь, и в его голосе слышалась та особенная покровительственная фамильярная интонация, которую пожилые мужчины позволяют себе на войне по отношению к молодым женщинам. В глубине души комендант считал, что любым бабам на войне не место. Но он не был женоненавистником, а просто жалел женщин и девушек, попавших в жернова всех этих кровавых событий. Он не испытывал к ним предубеждения, но с тяжелым сердцем всегда смотрел на то, как эти хрупкие особы, молодые девки, которым надо бы рожать и растить детей, переносят тяготы войны.

– Ну как? Нравится тебе у нас в Панино? Не испугалась бомбежки? – спрашивал подполковник, поправляя фуражку.

Полина застенчиво улыбнулась и ответила:

– Ничего… Как везде. Бомбят повсюду немцы. Так что же теперь…

– Разве повсюду бомбят? Неужели и в Можайске тоже? – нахмурился подполковник.

– Там реже. Но тоже иногда прилетают эти немецкие стервятники и в Можайск, – честно ответила девушка.

А комендант сообщил:

– У меня здесь передовая близко. Так что бывают бомбежки регулярно. Но сегодня вам не повезло нарваться на самую свирепую воздушную атаку за все последнее время. Но, кажется, ты не испугалась.

– Нет, товарищ подполковник, – ответила она. – Меня испугать трудно. Много чего уже повидала на войне.

– Да, я видел, как ты раненых спасала под бомбами. Это достойно награды, – сказал он, и его тон стал серьезным. – Будет что-то нужно для твоего лазарета, – приходи и проси смело. Я помогу, чем смогу.

Полина улыбнулась и поблагодарила:

– Спасибо! Обязательно обращусь, если что-то потребуется.

Подполковник попрощался с ней и пошел в другую сторону по направлению к штабу, оставляя ее одну под деревом.

В этот момент к Полине подошел какой-то полноватый низкорослый тип. Он был в форме дивизионного комиссара с двумя ромбами в петлицах и красными нашивками на рукавах. А его лицо выглядело самодовольным и наглым.

– Добрый день, милая девушка! – сказал он, и в его голосе послышалась игривость, совсем неуместная после недавних похорон.

Полина удивленно оглядела его с ног до головы. Она не знала этого человека, но он присутствовал вместе со старшими командирами на траурном митинге. Она не понимала, что именно, но что-то в его облике явно вызывало у нее неприязнь.

– Дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын! – представился он, лихо стукнув каблуками начищенных сапог. – А вы, я так понимаю, та самая санинструктор Полина, о которой уже все говорят, что всем раненым помогла?

Полина кивнула и улыбнулась из вежливости, но ее улыбка была натянутой.

– Я вас раньше, кажется, не встречал, – продолжил Синицын, не отставая от нее, когда она попыталась отойти в сторону. – Вы из Можайска приехали, а до этого где служили?

Она снова слегка улыбнулась, стараясь скрыть неловкость, и объяснила, что приехала в Панино с Особым отрядом майора Епифанова, вместе с которым воевала уже несколько месяцев.

– А с комиссарами вы бывали знакомы? – спросил он внезапно, и в его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.

– Мы не так давно нашего прошлого отрядного комиссара Липшица похоронили. Героический был человек. Отбивался до последнего от немцев, когда они на нашу колонну напали, – ответила она, стараясь быть вежливой, но чувствуя, как внутри нее нарастает раздражение.

Синицын по-прежнему шел рядом с ней, и его глаза похотливо бегали по ее фигуре. Он говорил без остановки, блистая низкопробным окопным остроумием, и явно прикидывал, в какие бы кусты ее затащить. Его голос казался сладким, как сахарный сироп, но в нем чувствовалась фальшь, как в меду, сделанном именно из сиропа.

– Советую тебе, Полина, – сказал он, уже перейдя на «ты», – поближе познакомиться с комиссарами. Кто лучший рассказчик? Ясно же, комиссар. У кого всегда есть угощение и выпивка? Конечно же у комиссара! Кто самый самостоятельный и никому не подчиняется в воинской части, кроме вышестоящего политотдела? Разумеется, комиссар! Понятно излагаю?

Полина чувствовала, как ее терпение начинает иссякать. Она хотела уйти, насупилась и отвернулась, но Синицын не отставал.

– И неужели вы никого из комиссаров близко не знаете? – продолжил он, похотливо улыбаясь. – А как же ваш отрядный старший политрук Вербицкий, который речь толкал?

Полина удивилась, не понимая, к чему клонит этот Синицын, и почему он позволяет себе с ней такой тон. Она остановилась и посмотрела на него с подозрением.

– Почему вы считаете, что я должна быть знакома с этим Вербицким, если он в нашем отряде совсем недавно? – спросила она прямо, и в ее голосе послышалось напряжение.

Синицын усмехнулся, и его лицо стало еще более самодовольным.

– Политотдел все про всех знает. А я начальник политотдела в дивизии! Это моя работа, – знать про всех все слухи. А про тебя, голубушка, определенные слухи ходят. Мол, никому не отказываешь, – сказал он без обиняков. – А еще я знаю, что недавно ты сидела в Можайске под арестом. Надеюсь, что не захочешь снова присесть? Не лучше ли подружиться со мной?

Он шагнул ближе к ней, и его рука легла на ее плечо.

– Пойдем, Полина, прогуляемся по лесу, – сказал он, и в его голосе послышалась настойчивость. – Погода улучшилась. Дождь прошел. Можно и за кустиками пристроиться…

Полина отступила на шаг, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее. Она не хотела идти с ним. Она не желала иметь ничего общего с этим человеком.

– Нет уж, – сказала она твердо. – Вы меня с кем-то спутали. Гуляйте за кустиками со своими стенографистками, а у меня есть другие дела. И другой мужчина.

Но Синицын не отставал. Он схватил Полю за руку, и его пальцы впились в ее запястье.

– Не будь такой неприступной, Полина, – сказал он, и его голос стал ниже, угрожающе-ласковым. – Я могу сделать твою жизнь здесь очень приятной. Или очень тяжелой. Выбирай.

Полина попыталась вырваться, но он держал ее за руку очень крепко. Она чувствовала, как страх начинает подниматься внутри нее. Она понимала, что такие мужчины, как Синицын, не пропускающие ни одной юбки, могут быть опасны. Она слышала о подобных приставаниях к женщинам со стороны больших начальников, хотя раньше никогда ни с чем подобным не сталкивалась. И она не знала, как отвязаться от этого похотливого комиссара с высокой должностью.

Глава 9

После бомбежки Ловец приказал перенести лагерь отряда от станции поглубже в лес, где кроны сосен и елей скрывали приготовления к рейду от глаз вражеских пилотов. К тому же, погода медленно, но верно улучшалась с каждым днем. После дождя апрельский воздух был сырым, но уже гораздо более теплым, чем еще неделю назад. Дождь смыл последние остатки сугробов, а тучи к концу дня опять разошлись, и весеннее солнце пробивалось сквозь ветки, отбрасывая на землю причудливые узоры теней. В подлеске показалась первая робкая травка, а на кустах и деревьях прорезались свежей зеленью новорожденные листочки.

В центре поляны, наспех расчищенной от валежника, собрались бойцы. Здесь были и бывалые разведчики, прошедшие не один рейд по вражеским тылам, и новобранцы, десантники и саперы, прибывшие с пополнением, и даже таежные охотники. Все те, кто не занимался в этот момент обустройством шалашей новой лесной базы и не нес караульную службу, стояли полукругом, глядя на Ловца, который держал в руках саперную лопатку.

– Итак, – сказал Ловец, и его голос звучал громко и твердо. – Сегодня мы будем учиться выживать. Повторим заново то, чему, возможно, вас учили в учебке. Или научитесь тому, чему там не учили. Вы все должны уметь не просто выживать на войне, а эффективно действовать в тылу неприятеля.

Бойцы слушали внимательно, и попаданец продолжал.

– Вы думаете, что знаете, как воевать? – он обвел построение суровым взглядом. – Вы ошибаетесь. Война – это не только меткая стрельба, метание гранат и храбрые штыковые атаки, и даже не героические прыжки с парашютом. Это еще и умение спрятаться, закопаться, стать частью леса, болота или даже голой земли, чтобы враг не только не увидел и не убил тебя, но и вообще не догадался о нашем присутствии в своем тылу. В этом и состоит искусство разведчика: пробраться во вражеский тыл так, чтобы враги даже не заметили.

Он подошел к одному из новичков десантников, молодому парню с еще не обожженным войной лицом, и протянул ему саперную лопатку.

– Возьми и копай, – приказал он.

Парень удивленно посмотрел на небольшую лопату, потом на Ловца.

– Но здесь же нет неприятеля, товарищ майор, – сказал он растерянно.

– Копай, – повторил Ловец, и в его голосе послышалась сталь. – Здесь и сейчас ты научишься копать так, как надо. Настоящий десантник и диверсант должен уметь быстро выкопать стрелковую ячейку и замаскироваться в любой почве. Это пригодится тебе, когда противник начнет лупить в твою сторону из пушек. С навыком правильного окапывания ты не пропадешь. Если стрелковую ячейку по всем правилам быстро отроете и замаскируете, значит, сами спасетесь и своих товарищей убережете!

Новобранец взял лопатку и начал копать. Ловец стоял рядом и внимательно следил за его движениями.

– Не так, – сказал он, останавливая его руку. – Ты копаешь, как будто картошку на огороде. А ты должен рыть так, чтобы земля становилась твоей стеной. Ширина – на три штыка лопаты, глубина – на два штыка. Перед собой аккуратно наваливай бруствер из выкопанной земли. Тогда этого будет достаточно, чтобы залечь, чтобы пули проходили над тобой. Простейшая стрелковая ячейка – это не просто ямка какая-то. Это укрытие, в котором все должно быть продумано. И маскировка – в первую очередь. Потому прежде, чем копать, надо внимательно осмотреться, чтобы умело использовать для маскировки особенности рельефа местности и растительность.

Попаданец взял лопатку у новобранца и сам показал, как надо копать. Его руки двигались быстро и уверенно, выкопанная земля складывалась в бруствер за кустами, и через несколько минут в кустах уже был небольшой и неплохо замаскированный окопчик для одного человека.

– Видишь? – сказал Ловец, выпрямляясь. – Это твое убежище. Это твоя маленькая крепость на местности. Если ты научишься окапываться быстро и правильно маскировать свою лежку, ты сможешь спасти себе жизнь.

Он повернулся к остальным бойцам и продолжил, уже без улыбки:

– И помните, что самое главное для разведчика – это маскировка. Мало укрытие выкопать, нужно еще сделать его незаметным для врага. От миномета в окопе, да и, порой, даже в блиндаже не спрячешься, если враги заметят и начнут старательно выкуривать минометным огнем.

Он подошел к краю импровизированного окопа и показал на бруствер.

– Трава, ветки, дерн – все это должно быть использовано для маскировки. Если враг увидит твой окоп, он накроет тебя огнем. И тогда никакая глубина не спасет. Для настоящего разведчика война – это не только умение вести бой, это еще и умение как следует прятаться.

Ловец отошел в сторону и жестом подозвал к себе всех бойцов.

– А теперь слушайте меня внимательно, – сказал он, и его голос стал еще более серьезным. – Я научу вас, как выжить под огнем противника, когда любое неправильное движение может стоить вам жизни.

Он поднял с земли ветку и начал рисовать на влажном еще песке возле высокой сосны схему.

– Представьте, что мы на передовой, и немцы начали плотный обстрел. Первое, что вы должны сделать – упасть и закопаться. Не бежать, не паниковать, а закопаться. Ваша задача – не быть мишенями, рассредоточиться, стать незаметными.

Он снова повернулся к новобранцам и продолжил:

– Если наблюдатель минометного расчета точно засечет вашу позицию, то пиши пропало. У немцев есть хорошие полевые пушки. Например, снаряд 105-миллиметровой немецкой гаубицы легко пробивает больше метра кирпичной кладки за десять километров. Но для хорошо обустроенного укрытия гаубица даже не так страшна, как миномет, потому что точность и кучность попаданий у гаубицы неважная. Попадание по цели «в десятку» издалека случается редко. Снаряд, долетев, взрывается в земле, а от разлета осколков личный состав спасает земляное укрытие, если попадание, конечно, не совсем близко. Миномет – другое дело. Это оружие переднего края. Бьет он не так далеко, но по навесной траектории. Мина взлетает вверх на километр, а потом падает почти отвесно, почти под прямым углом к земле. И потому при меньшем весе, чем гаубичный снаряд, последствия разрыва мины бывают даже более губительными. На коротких дистанциях плотный минометный обстрел опаснее гаубичного, потому что, в отличие от снаряда, мина может взорваться не только при ударе о землю, но и при столкновении с тонкими ветками деревьев. Поэтому, когда вы оборудуете свою стрелковую ячейку, всегда помните о том, с какой стороны противник может начать бить из миномета.

Бойцы замолчали, обдумывая его слова. Ловец видел, как страх мелькал в глазах новобранцев, но он знал, что это – необходимый страх. Тот, который включает внутри каждого человека инстинкт самосохранения, заставляет людей быть осторожными и выживать в самых трудных ситуациях.

– Если вы дадите врагу время, он обязательно пристреляется и убьет вас. Потому никогда долго не оставайтесь на одном месте, если враг вас уже обнаружил. Постоянно перемещайтесь, меняйте позицию. Запомните простое правило: если вы остаетесь на месте обнаруженными врагом, то превращаетесь в легкую цель. Если вы двигаетесь, то вас гораздо сложнее накрыть.

Он посмотрел на бойцов, и его голос стал тверже.

– И еще одно простое правило: на войне побеждает тот, кто лучше к ней подготовлен, кто умнее и не теряет времени даром. Тот, кто не останавливается на достигнутом. Потому вы должны учиться и практиковаться каждый день. И я научу вас тому, что знаю сам. Всему, что умею.

* * *

После окончания занятий Ловец решил пройтись с собакой по лесу. Проверив караулы, он вышел на лесную дорогу, ведущую к станции. Все было тихо до того момента, как Афганец внезапно навострил уши и насторожился, а потом из-за деревьев послышались голоса. Мужчина и женщина явно говорили на повышенных тонах. Причем, той самой женщиной была Полина!

– Отпустите меня! Я ничего вам не должна! – ее слова звучали испуганно и резко.

Ловец замер. Внутри него что-то сжалось. Он сразу узнал ее голос и понял, что происходит нечто неладное.

Он быстро пошел на звук, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Афганец зарычал и побежал вперед, готовый к броску.

– Да ладно тебе, красавица, чего ты ломаешься? – раздался самодовольный голос, и Ловец узнал его. Это был Синицын. Тот самый дивизионный комиссар, который смотрел на Полину похотливыми глазами во время траурного митинга. – Я же не кусаюсь. Война, понимаешь, страшное дело. Как бы не пришлось тебе туго, если со мной не подружишься…

Ловец вышел из-за сосны и увидел картину, которая заставила кровь закипеть в его жилах. Полина стояла у ствола, прижавшись спиной к коре, а Синицын нависал над ней, держа ее за руку. Его лицо было маслянистым, улыбка – сальной. Он явно наслаждался своей властью и безнаказанностью.

В этот момент громко залаяла собака. И из-за деревьев сначала появился большой пес, а следом вышел и его хозяин. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. Он видел, как Синицын держит Полину за руку, а она пытается вырваться. И его кулаки сжались.

– Отпусти ее, – сказал он, и его голос звучал тихо, но в нем слышалась сталь приказа. – Сейчас же!

Синицын обернулся и увидел Ловца. На его лице появилась скользкая насмешливая ухмылка, но в глазах мелькнула тень неуверенности. Он не ожидал, что его застанут на месте преступления.

– А, майор Епифанов! – сказал он, не отпуская Полину. – А я как раз беседую с вашей… Боевой подругой. Между прочим, она очень милая девушка. Я думаю, мы с ней еще найдем общий язык.

Ловец сделал шаг вперед, и его глаза недобро сверкнули. Афганец рядом с ним оскалился и зарычал низко, предупреждающе. Пес был готов наброситься на обидчика.

– Я сказал, отпусти ее, – повторил попаданец, и его голос стал тверже. – Не заставляй меня повторять третий раз.

Синицын усмехнулся, но в его глазах мелькнула неуверенность. Он отпустил Полину и сделал шаг назад, стараясь сохранить достоинство.

– Вы, майор, кажется, забываете, с кем разговариваете, – сказал он, поправляя фуражку. – Я – начальник политотдела дивизии. И вы не можете запретить мне общаться с личным составом. Я могу написать рапорт в политуправление фронта, и тогда вас…

– Ты можешь убраться отсюда, пока я не разбил тебе харю, – перебил Ловец, и в его голосе не было ни капли сомнения, а кулаки уже сжались до побелевших костяшек. – Ты понял?

Синицын побледнел, но не сдавался. Он попытался сказать что-то еще, но в этот момент на него прыгнул Афганец. Пес не стал кусать, но он сбил комиссара с ног, повалил в грязь и прорычал ему прямо в лицо, оскалив огромные клыки. Он не укусил, лишь напугал, потоптался на груди и отпрыгнул в сторону, встав между Полиной и Синицыным.

– Уберите эту бешеную тварь! – заорал Синицын, пытаясь подняться из лужи, в которую упал. – Собака заразная! Я прикажу ее пристрелить!

– Тронешь мою собаку – я тебя убью, – сказал Ловец ледяным тоном, и Синицын замер, увидев в глазах майора холодную решимость. Он понимал, что этот человек, о котором ходила слава лучшего диверсанта фронта, шутить не намерен.

– Вы пожалеете об этом, майор Епифанов, – сказал Синицын, поднимаясь и отряхивая жирную весеннюю грязь с шинели. В его голосе послышалась угроза. – Я напишу рапорт! Я добьюсь, чтобы вашу собаку застрелили. Она бешеная, раз накинулась на меня! Я расскажу обо всем в политуправлении!

– Пиши, что хочешь, хоть самому Сталину пожалуйся, – ответил Ловец, и его голос стал еще более ледяным. – Но, если я еще раз увижу твою рожу рядом с Полиной, я лично выволоку тебя на передовую во время штурма немецких позиций. И сгниешь там в грязи без званий и привилегий, подохнешь где-нибудь в гнилом болоте под пулеметными очередями или под градом осколков. А я скажу, что ты сам зачем-то вызвался штурмовать и умер героем на моих глазах. И все мои бойцы это подтвердят. Ты меня понял?

Синицын сжал зубы, и его лицо перекосилось от злобы. Он больше ничего не сказал, лишь затаил лютую обиду. Он развернулся и быстро пошел в сторону штаба, даже не оглядываясь. А Ловец остался стоять на месте, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри него клокочет ярость. Он знал, что такие люди, как Синицын, опасны не на поле боя, а в тиши штабов. Но он также знал, что не позволит им запугать себя или своих близких.

* * *

– Коля, – раздался голос Полины, которая подошла к нему сбоку. – Ты не должен был так с ним разговаривать. Это может плохо кончиться. Он же обещал написать донос. Ты понимаешь, что это значит?

Он повернулся к ней, и его лицо стало мягче, хотя в глазах все еще горел холодный огонь.

– Я не позволю никому обижать тебя, – сказал он, и в его голосе слышалась искренняя нежность. – Ты – моя женщина. И я защищу тебя, что бы ни случилось.

Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула благодарность.

– Я знаю, – сказала она. – И я люблю тебя. За это тоже.

Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал, чувствуя, как ее тело дрожит от пережитого страха. И в этот момент он понял, что готов сделать все, чтобы защитить ее. Даже если для этого придется сражаться не только с немцами, но и с теми, кто находится по эту сторону фронта, но ведет себя по-скотски.

– Пойдем, – сказал он, беря ее за руку. – Я провожу тебя.

Она кивнула, и они пошли вместе сквозь весенний лес, оставляя позади эту глупую стычку с начальником политотдела. Но Ловец знал, что подобная история не может закончиться так быстро. Синицын не простит ему унижения. И он будет ждать своего часа, чтобы отомстить.

Ловец шел медленно, держа Полину за руку. Он чувствовал, что она все еще дрожит, хотя и пытается скрыть это. За ними чуть поодаль бежал Афганец, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Он не успокоился до конца, все еще чувствуя запах врага.

– Ты как? – спросил Ловец, поворачиваясь к Полине. – Он тебя не ударил?

– Нет, – ответила она, и ее голос звучал все еще немного взволнованно. – Он просто схватил меня за руку и не отпускал. Начал говорить гадости. Сказал, что я должна быть сговорчивой, иначе он напишет донос. Он знает, что меня арестовывали в Можайске. Я не понимаю, как так вышло, что он пристал ко мне, а я не знала, как от него отделаться. Я испугалась. Не понимала, что нужно делать. Он же начальник политотдела. Если он и правда напишет на меня донос…

– Не бойся, – перебил Ловец. – Он ничего не сделает. Я не позволю.

– Но ты же не можешь быть везде, Коля! – Полина остановилась, и в ее голосе послышалась боль. – Ты не можешь защитить меня от каждого начальника, который решит, что я – легкая добыча, потому что побывала в плену и под арестом, и теперь меня можно этим шантажировать… Ты командир отряда, у тебя есть свои обязанности, ты не можешь постоянно следить за мной…

* * *

В этот момент из-за деревьев выскочил Вербицкий. Он выглядел запыхавшимся, а его лицо выражало тревогу. Он, оказывается, услышал лай Афганца и крики, и поспешил на звук.

– Николай! – крикнул он. – Что случилось? Я слышал шум! Все в порядке?

Ловец обернулся и увидел старшего политрука, но не выпустил руки Полины. Она стояла рядом, смущенная, и пыталась скрыть следы слез на щеках.

– Все в порядке, Семен, – сказал Ловец, и его голос звучал спокойно. – Синицын из политотдела приставал к Полине. Я сказал ему, чтобы убирался. Афганец тоже сказал. По-своему, по-собачьи.

Вербицкий нахмурился. Его лицо стало жестче, и в глазах мелькнул огонь.

– Синицын? – переспросил он, и в его голосе послышалась тревога. – Дивизионный комиссар?

– Он самый, – кивнул Ловец. – Он думает, что ему все можно.

Вербицкий подошел ближе и посмотрел на Полину. Она стояла, опустив голову, и он понял, что она пережила что-то неприятное.

– Полина, – сказал он мягко. – Вы не пострадали?

– Нет, – ответила она, поднимая голову. – Коля пришел вовремя.

Вербицкий перевел взгляд на Ловца, и в его глазах мелькнула смесь тревоги и уважения.

– Таких, как этот Синицын, нужно ставить на место. Я знаю его достаточно давно. Он тогда служил в политуправлении 29-й армии… И это он направил меня в тот самый Мончаловский лес, – сказал он. – Но ты понимаешь, что такой человек обязательно будет мстить? Он напишет донос. И тогда могут быть неприятности.