Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Зибер вышел следом, и четверо эсэсовцев с автоматами двинулись за ним, оставляя за спинами избу с заложниками. Горбин шел последним, и когда он проходил мимо пожилой женщины, которая прижимала к себе внуков, он услышал ее негодующий шепот:

– Будь ты проклят, предатель! Ирод проклятый!

Эти слова ударили его сильнее любой пули. Он не обернулся. Он не посмел даже поднять глаза. Он шел вперед, чувствуя, как внутри него что-то ломается, как трещина, которая идет по душе, становясь все шире и глубже.

* * *

– Разрешите, товарищ командир, я все-таки осторожно проверю, – предложил Смирнов. – По карте чуть дальше обозначен какой-то хутор. Вдруг Сова там?

Ловец посмотрел на лейтенанта внимательно, заметив, что тот сомневается в правильности решения, которое предложил он сам. Другому он не разрешил бы перечить себе. Но не опытному Смирнову. Тем более, что он предлагал вполне разумное решение. Если послать пару бойцов, чтобы осторожно произвести разведку, не выдавая себя, то смысл в этом имелся. И потому голос Ловца прозвучал ровно, когда он сказал:

– Хорошо. Попробуй. Возьми с собой Баягирова. Только будь осторожен.

Лицо Смирнова озарила улыбка, и он поблагодарил:

– Спасибо, товарищ майор, мы поостережемся подходить близко. Обойдем по дуге, выйдем к хутору с другой стороны и понаблюдаем.

– Ладно, – кивнул Ловец. – А я с остальными пойду проведаю тот самый шалаш. Будем ждать вас возле него.

* * *

Лес вокруг заболоченного лесного озера встретил отряд Ловца мертвой тишиной. Даже птицы молчали. Несмотря на то, что календарная весна перевалила за середину, природа, словно бы, не желала просыпаться. А все пернатые и четвероногие твари покинули эти гиблые места, где не так далеко за лесом глухо ухали пушки, создавая привычный слуху бойцов аккомпанемент войны. Но на этом фоне отдаленного гула, здесь, в этом сыром, пропитанном влагой и болотной гнилью лесу, тишина казалась неестественной, вымученной, словно сама природа затаила дыхание, ожидая чего-то страшного.

Афганец, как всегда, бежал впереди, принюхиваясь и разведывая безопасный путь. Его уши постоянно поворачивались, словно радиолокаторы, ловя каждый звук. Но даже пес казался напряженным, словно чувствовал что-то неладное. Ловец шел за овчаркой, стараясь ступать бесшумно и не скользить в грязи на гнилой и влажной прошлогодней листве, выбирая более сухие места, где глина не чавкала под сапогами. За ним цепочкой двигались остальные: проводники Чичмаркин и Ермолаев с винтовками, за ними шел Скоморохов с большой санитарной сумкой и с автоматом на плече. Ветров тащился со своей рацией, устроенной в ранце на спине, а его автомат, висящий на ремне через грудь, создавал дополнительную нагрузку на его позвоночник. Тем не менее, он старался не отставать, потому что тоже понимал: впереди возле того самого шалаша их вполне могла подстерегать засада. С не меньшей вероятностью, чем у того хутора, координаты которого были указаны в радиограмме, переданной от имени Совы.

Глава 18

Попаданец смотрел, как осторожно пробираются по лесу его разведчики. «Нет, – думал попаданец, – они все же не такие, как я. И дело не в том, что они не из будущего. Нет в них холодного расчетливого понимания ситуации, не хватает им выучки». В Смирнове и Баягирове он был всегда уверен, но все равно тревожился за них, прислушиваясь, не раздадутся ли выстрелы в той стороне, куда они направились, в надежде все-таки тщательно разведать тот самый хутор, затерявшийся в лесу.

Чодо Баягиров хоть и был человеком необразованным, но обладал качествами не просто охотника, а настоящего лесного воина. Спокойный и неторопливый с виду, таежник всегда проявлял удивительную ясность ума. Он, казалось, не ведал, что такое страх, никогда не поддавался панике, сохраняя самообладание даже в самых трудных ситуациях. Смирнов тоже не промах. Он достаточно грамотный, закончил десять классов, отслужил срочную пограничником, потом пару лет перед войной был оперативником НКВД. Он очень самостоятелен и рассудителен, но иногда любит проявлять излишнюю инициативу. Обычно, такая его инициативность очень помогает в боевой обстановке, но бывают и острые моменты, когда это его качество только мешает. Или приводит к лишнему риску, как в этом случае, когда Смирнов вызвался идти проверять хутор. Что, конечно, было слишком опасно. Ловец поначалу не желал с ним соглашаться, не планируя изначально разделять и без того слишком маленький разведывательный отряд, но и спорить со Смирновым не хотел. А теперь приходилось нервничать. Как там они?

Между тем, Ловец и остальные бойцы упорно продвигались к тому самому шалашу, который находился посередине заболоченного лесного озера, куда впадала одна лесная речка, а вытекала другая. На карте было обозначено, что стоит этот шалаш на полуострове, находящимся на дальнем конце песчаной косы. Но разлившаяся весной вода делала то место, где был шалаш, уже не полуостровом, а самым настоящим островом, поросшим смешанным лесом: березами и елями.

Когда они приблизились к воде, вышедшей из берегов после таяния льда, стало ясно, что им придется идти туда вброд по этой самой косе, ушедшей под воду в половодье. А никакой лодки у них, как назло, не имелось. Грузовик с теми резиновыми надувными лодками, которые выделили их Особому отряду, попал под бомбежку на станции Панино. И ни одну из тех лодок спасти из огня не удалось. Потому с собой никаких плавсредств они и не взяли.

Затаившись в кустах, Ловец внимательно разглядывал островок в бинокль, понимая, что, если идти туда днем по затопленной водой косе, они станут легкой мишенью, если на островке в том самом шалаше находится немецкая засада. Да и в случае, если там затаился Сова, тоже не факт, что по ним не начнут стрелять свои же, не разобравшись, кто это к ним пожаловал. Все это выглядело несколько странноватым, тем более, что Ловец несколько раз приказывал Ветрову вызвать Сову, а он больше ни разу не отозвался.

Значит, оставалось только одно: наблюдать, ожидая наступления темноты. Ловец надеялся, что до того времени те, кто затаился на острове, как-нибудь проявят себя. А если и нет, то в темноте можно будет попробовать пробраться на остров, чтобы убедиться, Сова ли там, или все-таки немцы? Растительность на островке представляла собой настоящую чащу. Территория острова хоть и не выглядела слишком большой, всего примерно метров сто на сто, но столь плотно поросла деревьями и кустами, что толком разглядеть что-либо даже в бинокль не представлялось возможным. Тем более, что тот самый шалаш, который в мирное время использовали местные охотники и рыболовы для своей базы, находился не у края островка, а в самом его центре.

Лесная тишина обманчива. Когда вокруг в глубине леса слишком уж тихо, это не успокаивает, а настораживает, заставляя сердце биться чаще, а пальцы крепче сжимать оружие. Ловец чувствовал, что-то неладное. Он лежал за поваленной буреломом старой сосной на берегу разлившегося озера, вглядываясь в островок, поросший подлеском густого ельника, и ощущал, как холодная апрельская сырость пробирается под маскхалат, сковывая тело. Ветров, Скоморохов и проводники затаились по обеим сторонам от него, готовые к бою, но пока ожидающие его приказа. Афганец лежал рядом, настороженно поводя ушами. Пес чуял, что враги близко. Старый охотничий шалаш, который, по словам майора Салова, мог стать убежищем для Совы, теперь казался вражеской приманкой.

Ловец не верил в случайности. Слишком многое указывало на то, что немцы готовят западню. Его мысли то и дело возвращались к Смирнову и Чодо. Они ушли проверить тот самый хутор, о котором не упоминал Салов, но координаты которого были указаны в той самой радиограмме. «Они не подведут, – думал Ловец, – не должны». И все же тревога не отпускала, свербела где-то под ложечкой, как заноза, которую не вытащить.

* * *

Тем временем, Смирнов и Чодо бесшумно скользили сквозь чащу, обходя хутор по широкой дуге. Эвенк двигался так, будто был частью леса. Ни одна ветка не хрустнула под его ногами, ни один лист не колыхнулся от его движения. Он остановился, присел на корточки за кустом, уже позеленевшим первыми весенними листьями, и указал рукой вперед.

– Там, – прошептал он. – Два немца. У них пулемет за старым пнем.

Смирнов прильнул к биноклю. Он увидел их почти сразу: двое в серо-зеленых камуфляжных маскхалатах лежали на небольшом возвышении за пулеметом, поставленным в корнях старого, давно обломившегося в бурю дерева, от которого остался лишь высокий пень и мощные корневища. Пулемет они прикрыли маскировочной сеткой, имитирующей мох и опавшую прошлогоднюю листву.

Немцы иногда высовывались из засады, разглядывая пространство перед собой в бинокль. Они почему-то были слишком уверены, что русские придут со стороны просеки. Поэтому со всем вниманием смотрели именно в ту сторону, куда и был направлен их сектор обстрела с небольшого пригорка. Один – коренастый, с квадратной челюстью, наверное, сам пулеметчик. Второй – помоложе, с рыжими волосами, его помощник, второй номер расчета. Они, похоже, не ждали угрозы со спины.

Смирнов переглянулся с Чодо и сделал определенный жест. Эвенк кивнул, бесшумно вынул нож из ножен и осторожно пополз вперед. Смирнов, тоже с ножом, пополз немного другим маршрутом, но в пределах видимости. Они действовали как слаженный механизм. Когда уже подобрались почти вплотную, находясь метрах в десяти от пулеметного расчета, то услышали, как пулеметчик что-то тихо рассказывает своему помощнику, а тот усмехается. Наверное, то был какой-нибудь немецкий анекдот. В этот момент Смирнов и Чодо набросились на них с разных сторон. Два молниеносных удара ножами, – и двое немцев замертво рухнули на сырую землю возле своего пулемета, даже не успев вскрикнуть.

– Чисто, – прошептал Смирнов, вытирая нож о траву.

Чодо кивнул. Они накрыли тела пулеметчиков их же маскировочной сеткой и, замаскировав трупы, сами двинулись дальше к хутору. Теперь они знали: немцы здесь, и они готовят засаду. Чем дальше Смирнов и Чодо углублялись в лес, тем отчетливее слышали звуки, доносившиеся от хуторских построек. Сначала это был плач. Глухой, надрывный. Потом – крик. Женский, отчаянный. И на фоне этого крика кричали еще и детские голоса.

Они подошли к краю поляны, и то, что увидели, заставило кровь Смирнова закипеть. Возле крыльца дома стоял немец в каске с характерным эсэсовским знаком из двух молний. Он держал за руки двух испуганных детей, которые плакали и кричали, пытаясь вырваться. Рядом с ним на крыльце еще один эсэсовец хохотал, глядя на то, что происходит на веранде. А там на полу лежала женщина с задранной юбкой. И над ней, с приспущенными штанами, наклонился еще один немец. Самый здоровенный.

– Тварь! – выдохнул Смирнов, поднимая автомат. – Гнида фашистская!

– Не спеши, от выстрелов дети могут пострадать, – остановил его Чодо, положив руку на плечо и шепнув свое предложение. – Их трое. Один у крыльца. Второй на крыльце. Третий занят. Надо аккуратно. Неподалеку могут быть и другие немцы. Я убью ножом того, что ближе к двери. Ты – того, что у крыльца. Потом – последнего. Со спущенными штанами он много не навоюет.

Смирнов кивнул, беря себя в руки. Они снова сначала подползли, потом пробрались крадучись вдоль строений. Используя ближний сарай, как прикрытие, они оказались в нескольких метрах от крыльца. Женщина на веранде отчаянно сопротивлялась, царапаясь и крича. Один из эсэсовцев у двери в дом, похоже, наслаждался зрелищем изнасилования, разворачивающимся на открытой веранде, забыв обо всем. Маленькие мальчик и девочка плакали, пытаясь вырваться, но второй эсэсовец, стоявший возле крыльца, прочно держал их за руки, посмеиваясь.

Баягиров и Смирнов действовали согласованно и четко. Смирнов, выскочив из-за сарая, набросился со спины на эсэсовца рядом с крыльцом. Особист обезвредил немца одним движением, зажав рот и перерезав горло. Тело осело, но дети, которых этот эсэсовец держал за руки, испугались еще больше, заголосив громче. Чодо в то же мгновение выскочил на крыльцо и оказался за спиной второго, поглощенного зрелищем. Нож вошел под лопатку, и эсэсовец рухнул лицом вниз, не успев выстрелить из автомата, который висел у него на груди.

Клацс Фашер, поглощенный своим гнусным занятием, не слышал ничего. Он продолжал наваливаться на женщину, которая по-прежнему пыталась оказывать сопротивление и кричать. Лишь в самый последний момент он почувствовал что-то неладное и начал поворачиваться. Смирнов метнулся на веранду с окровавленным ножом в руке. Особист был бледен от ярости, но его руки двигались с отработанной точностью профессионала.

Он перехватил Фашера за волосы, оттянул голову назад. Мясник дернулся всем телом, зарычал, как зверь, попытался выхватить пистолет из кобуры, но Смирнов не дал ему этого сделать. Лезвие ножа полоснуло по горлу эсэсовца. Тело Фашера забилось в агонии, потом обмякло и рухнуло на пол, заливая его кровью несчастную жертву. Женщина, – совсем уже немолодая с поседевшими волосами, – лежала на полу, закрываясь руками. Одежда на ней была разодрана. И она дрожала всем телом. Смирнов помог ей подняться, а она все поправляла остатки платья, прикрывая наготу.

– Мы свои, – сказал он. – Вы спасены. Здесь есть другие немцы?

Она подняла глаза. В них еще стоял животный страх, но уже пробивался свет благодарности. Она посмотрела на внуков, все еще плачущих возле крыльца, потом на Смирнова, потом на Чодо, который стоял на пороге дома, вытирая нож маскхалатом убитого эсэсовца, и разрыдалась, но уже иначе, – от облегчения. К ней подбежали дети, обняли ее. Заплакали уже все вместе. И только потом она сказала, что немцы увели ее мужа, заставив показать шалаш на озере за болотом.

* * *

Попаданец не знал, что произошло на хуторе. Он ждал, терпеливо осматривая в бинокль берег. Афганец внезапно вскочил и встал в стойку, указывая направление. И наконец-то Ловец увидел на противоположной стороне озера движение. Из леса медленно вышел одноногий старик, опирающийся на костыль. Рядом с ним, вольготно и нагло, как хозяева жизни, шли немцы. Они не скрывались. Они чувствовали свою силу. А посередине этой группы брел тот, кого Ловец сразу узнал. Словно паук в центре паутины шагал сам Франц Зибер.

Ловец замер, опуская бинокль и меняя его на оптический прицел винтовки. У него было всего несколько секунд, чтобы принять решение. Здесь, на берегу озера, находился его личный враг. Человек, который чуть не убил его в схватке на Варшавском шоссе, который ранил Клавдию и взорвал Сергеева, который охотился на него и на его людей. Он мог выстрелить и покончить с этим раз и навсегда. Еще мгновение, и удлиненная снайперская винтовка «СВТ» особой серии, была нацелена Зиберу прямо в лицо. С расстояния метров в триста Ловец очень редко промахивался.

«Почему я не стреляю?» – спросил он сам себя, чувствуя, как неуверенно лежит на этот раз палец на спусковом крючке, не решаясь надавить на него. И тут же нашелся ответ, расчетливый и четкий в своей логике: «Потому что твоя цель – найти Сову, а не убить одного немца. Если я выстрелю, остальные откроют огонь, и мы окажемся в худшем положении, потому что у них с собой пулемет и радист с рацией, они обязательно вызовут подкрепление. А у нас ни пулемета, ни подкрепления. Да и план этих немцев останется нераскрытым. Так что неосторожный выстрел может стоить жизни всем моим бойцам. Нужно повременить. Сначала надо понять, что этот Зибер задумал. Надо узнать, что привело его сюда, и какие у него силы».

Попаданец решил понаблюдать. Старик показал на заросли прошлогоднего камыша и кустов у воды. И вскоре двое эсэсовцев вытащили оттуда небольшую деревянную лодку. Весла в ней оказались на месте. Двое немцев спустили ее на воду, сели и начали грести в сторону острова. Зибер и еще один эсэсовец остались вместе со стариком, отойдя от берега с открытого места за деревья. Еще двое немцев из пулеметного расчета быстро установили пулемет на кочке, возвышающейся над берегом. Ловец не понимал замысел немцев. Если на острове в шалаше их засада, то для чего такие предосторожности?

Прошла минута. Другая. Лодка приближалась к острову. И в этот момент воздух расколол выстрел. Винтовочный, хлесткий, резкий. Один из эсэсовцев в лодке дернулся и повалился за борт. Второй еще успел бросить весла, вскинуть автомат и дать очередь по островку, но грянул второй выстрел, – и в лодке стало тихо. Тело автоматчика обмякло, оставшись в ней, но он больше не шевелился. А лодка медленно дрейфовала на темной воде.

– Свои! – прошептал Ловец боевым товарищам. – На острове – наши! Там Сова!

У попаданца больше не было сомнений. Он выстрелил из винтовки и крикнул:

– Поддержим Сову огнем!

Но Зибер уже ушел с линии огня. Он не был дураком и залег, как только прозвучали первые выстрелы. Четверо бойцов Ловца открыли огонь по месту, где залегли немцы. Скоморохов и Ветров стреляли из автоматов, а сам Ловец и охотники-проводники – из винтовок.

Зибер заорал что-то по-немецки. И пулемет немцев застрочил в сторону Ловца, прижимая его людей к земле. Ловец видел, как Ермолаев вскрикнул и выпустил из рук оружие, схватившись за правое плечо. Скоморохов тотчас рванул к нему, чтобы перевязать. Но сам Ловец, Ветров и бойцы Совы, засевшие на островке, продолжали стрелять. Ловец подстрелил того эсэсовца, который находился ближе всего к Зиберу. А сам Зибер отступал, отстреливаясь из автомата и прикрываясь огнем пулемета. Зибер быстро скрылся в чаще, волоча за собой раненого. Ловец успел заметить, как тот споткнулся, упал, а Зибер, не оборачиваясь, побежал дальше один. Чтобы скрыть свой отход, он даже кинул дымовую шашку.

Но до того, как дым заволок берег, Ловец все-таки успел, сменив позицию, застрелить сначала одного пулеметчика, а потом и другого. И тогда вперед рванулся Афганец, пытаясь взять след Зибера. Вот только, химический дым отбил на время нюх псу, из-за чего Зибера он так и не нашел. Тот ушел в неизвестном направлении, запутав следы и присыпав их дополнительно чем-то химическим.

Бой затих так же внезапно, как и начался. Зибер убежал в лес, оставив на берегу трупы своих людей. Пулеметная точка не очень-то и помогла немцам. Но Ловец понимал, что отряд Зибера хоть и разбит, но раз сам Зибер ушел, и он обязательно вернется с подкреплением.

Это был всего лишь временный успех. И потому времени у них оставалось мало. Если немедленно не уйти отсюда, то немцы вскоре обложат со всех сторон. А когда враги начнут настоящее прочесывание местности, то вряд ли получится прорваться обратно.

Глава 19

Дым от шашки стелился над берегом лесного озера плотным серо-зеленым покрывалом, пахнущим химией и жженой резиной. Афганец чихнул, мотнул головой, и Ловец увидел, как пес растерянно крутит носом, теряя нить запаха. След Зибера обрывался на краю леса, словно немецкий диверсант растворился в воздухе. Но Ловец знал: не растворился. Ушел. Запутал овчарку. Обсыпал следы какой-то химической дрянью и сиганул по ручью в чащу. Профессионал. Такой же, как и он сам.

– Товарищ майор! – крикнул Скоморохов, прижимая к плечу Ермолаева окровавленную повязку. – Наш проводник ранен! Пуля прошла навылет через плечо, кость, вроде бы, не задета. Но кровит сильно.

Ловец быстро повернулся к раненому. Степан Ермолаев сидел на земле, привалившись спиной к стволу старой березы, и его лицо было серым от боли и кровопотери. Но глаза оставались ясными. Охотник сжимал зубы и не стонал. Только пальцы его здоровой руки вцепились в кору дерева так, что побелели костяшки.

– Терпи, Степан, – сказал Ловец, опускаясь рядом на корточки. – Скоморохов, наложи жгут и давящую повязку, чтобы кровь остановилась. Нам еще уходить.

Ермолаев кивнул, и на его обветренных губах мелькнула слабая усмешка.

– Ничего, командир. Бывало и хуже. Медведь в лесу мне ребра ломал. А тут всего лишь кусочек свинца. Заживет.

Ловец поднял к глазам бинокль и обвел взглядом поле недавнего боя. Зиберу снова не повезло. Он потерял четверых убитыми. Два трупа остались в лодке, которая медленно дрейфовала к камышам, подгоняемая легким ветерком. С острова стреляли точно. Еще двое немцев, одетых в пятнистые маскхалаты с капюшонами, натянутыми поверх черных эсэсовских касок с характерными молниями сбоку, валялись у пулемета. Пулеметная точка мало помогла им. Попаданец уничтожил расчет точными выстрелами. И теперь там все выглядело жалко: перевернутый «MG-34» на сошках, гильзы в грязи, пятна крови на примятой рыжей прошлогодней траве под трупами.

А еще оставался одноногий старик и тот эсэсовец, которого Ловец подстрелил рядом с Зибером. Он было ринулся за своим командиром, но упал и теперь валялся где-то в кустах за пулеметной позицией, невидимый за дымовой завесой. Возможно, он лишь легко ранен и изготовился там для стрельбы, чтобы прикрыть бегство своего командира. А тот, наверняка, побежал за подкреплением.

– Ветров, ты слушаешь эфир? Как там немцы? Не передали еще просьбу о помощи? – спросил Ловец у радиста. – Сколько времени у нас, по-твоему, до того момента, как Зибер поднимет тревогу и вызовет подкрепление?

Ветров, сидевший за поваленным бревном и настраивающий свою рацию, надев на голову наушники, поднял голову. Лицо бывшего студента политеха выглядело уставшим, но голос звучал ровно:

– Я не знаю, на какой частоте немцы выйдут в эфир и когда. Но эти, что перед нами, уже точно не передадут ничего. Если только у того, который ранен и спрятался, или у того, который сбежал, есть рация… И если предположить, что он выйдет на связь сразу же после отхода, то все равно немного времени у нас есть в запасе. Пока он разложит антенну и настроит рацию, пока передаст, пока там, где-то в их штабе, примут сообщение и отреагируют. Пока группа доберется сюда от рокады по всей весенней грязи, это займет не меньше часа. Может, чуть меньше. Даже если учесть, что немцы держат резервы в готовности на самой этой рокаде постоянно. Только авиация может прилететь быстрее. Но тут уже зависит от того, как погода позволит.

Ловец посмотрел на небо, где промозглый северный ветер гнал кучевые облака, между которыми проглядывало бледное апрельское солнце. Летная, вроде бы, погода. Хотя самолет разведчик, который кружил все утро над лесом, улетел. Но, надолго ли?

Внимательно оглядев картину боя, попаданец повернулся к озеру. Лодка с убитыми эсэсовцами по-прежнему дрейфовала среди камышей. А на островке за стеной густого ельника, начинающих зеленеть кустов и берез притаились люди Совы. Ловец видел в бинокль, как среди ветвей мелькнул силуэт. Один. Потом еще. С островка тоже наблюдали и ждали, но затихарились, не стреляли больше.

Ловец чувствовал, как время утекает, как песок сквозь пальцы. Каждая минута приближала появление немецкого подкрепления. Каждое упущенное мгновение было на вес крови. Выходить на открытое место и громко кричать не хотелось, потому что те двое немцев в лодке могли быть не убитыми, а ранеными, как и тот подранок, который бежал за Зибером, но отстал и залег где-то за кустами, прикрывшись дымом. И эти враги в любой момент могли очухаться и начать стрелять. Да и Зибер мог не убегать далеко, а затаиться где-нибудь на другом конце озера в снайперской позиции.

– Ветров, помигай им на остров сигнальным фонариком, – приказал Ловец. – Условные сигналы помнишь?

Ветров кивнул. Его пальцы уже полезли во внутренний карман, где лежал электрический фонарик со сменными светофильтрами, который он очень берег. Он посветил в сторону острова, меняя цветовую схему: две зеленых вспышки, потом три красных. Через долгие полминуты с острова ответили подобным сигналом, только наоборот: три красных вспышки, потом две зеленых. Пароль. Отзыв.

Ветров поднял голову. В его глазах мелькнуло облегчение.

– Отвечают, товарищ майор! Знают пароль и отзыв! Там Сова!

Ловец выдохнул. Лейтенант Селезнев жив! Значит, не все потеряно. Значит, тот долг, который попаданец чувствовал перед этим человеком, еще можно отдать.

* * *

Бой вышел скоротечным. С острова прогремели первые выстрелы, затем загрохотал пулемет – это немцы открыли ответный огонь. А потом снайпер красных убил пулеметчиков одного за другим, и Зибер приказал уходить. Горбин побежал за ним следом, но споткнулся и упал, потому что в левую ногу впилась острая боль, словно раскаленный гвоздь. Он вскрикнул и растянулся в грязи. Кровь потекла по сапогу, заливая пожухлую прошлогоднюю траву. Он попытался встать, но простреленная нога не слушалась. Он увидел, как Зибер, оглянувшись на него, на мгновение замер, а потом побежал дальше. Хладнокровно бросив его и даже не попытавшись оказать помощь. «Так вот что ты на самом деле стоишь, Франц», – промелькнуло в голове у Горбина.

Всеволод никогда не думал, что будет молиться. В детстве, в эмиграции, когда они жили во Франции, он видел, как его мать зажигала свечи в маленькой православной церкви в Париже. Он стоял рядом, сжимая ее руку, но не понимал, зачем это нужно? Мать его была женщиной верующей. Но сам он воспринимал веру предков лишь как дань традициям. Бог не спас его отца от туберкулеза. Бог не вернул ему родовое имение. Бог не сделал так, чтобы в гимназии, где учились дети белых эмигрантов, сохранивших свои состояния, вовремя вывезя ценности за границу, не презирали его за то, что он «слишком беден».

Но сейчас, получив пулю в ногу, испытывая сильную боль и стоя на коленях в грязи за дымовой завесой, будучи не в состоянии бежать дальше за Зибером, Всеволод Горбин почувствовал, как слова молитвы сами собой поднимаются из глубины его души: «Господи, помилуй… Господи, спаси…» И внутри у молодого графа что-то надламывалось, словно тонкая кость, которую давно уже грызли собаки. Впрочем, поблизости оказалась и самая настоящая собака. Она бросилась в его сторону после всей этой перестрелки, но, наткнувшись на стену едкого химического дыма, остановилась и громко чихала, совсем, как человек.

Честь. Это слово одноногого старика ударило Горбина, как пощечина. Он вспомнил своего покойного отца, который всегда говорил: «Честь – это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все». И вот он стоял здесь на коленях в грязи, не в силах подняться на простреленную левую ногу. А его руки дрожали не только от потери крови, но и от страха за свою жизнь. Впервые за все время его нахождения на войне этот страх был таким сильным, потому что в таком безвыходном положении он еще никогда не оказывался.

* * *

Владимир Селезнев лежал на спине в старом охотничьем шалаше и чувствовал, как жизнь покидает его медленно, по капле, вместе с кровью, которая сочилась сквозь повязку на животе. Боль была везде. Она растекалась по телу, как горячая смола, заполняя каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв. Он попытался подняться – и не смог. Мышцы отказывались подчиняться. Только воля еще слушалась, заставляя не закрывать глаза, направляя взгляд по стенам старого шалаша с прорехами и по лицам его людей, застывшим в напряженном ожидании.

Их осталось четверо, не считая его самого. Двое легко ранены, но на ногах, а двоих и вовсе не задело. Но они были на пределе. Глаза у них стали какие-то стеклянные, немигающие, как у зверей, загнанных в угол. Сова знал это выражение. Он сам его не раз видел в зеркале, когда пробирался по вражеским тылам, когда уходил от погони, когда хоронил товарищей. Это было выражение обреченности, которая еще не перешла в отчаяние, но уже близка к этому.

«Сколько мы уже здесь? – подумал он, и мысль эта была вязкой, как болотная тина. – День? Два?»

Впадая в забытье после ранения, он потерял счет времени. До этого их постоянно преследовали. Но они оторвались от погони, переплыв ночью через болото на резиновых лодках и укрывшись на островке. Но и туда пришли немцы. Они вырвались и с того болотного островка. Вот только, ему пришлось оставить группу прикрытия на верную смерть, чтобы попытаться спасти остальных. Это было трудное решение. Но остальные все-таки спаслись, уплыли на двух резиновых лодках.

Сова помнил, как немцы стреляли им в след сквозь туман из пулеметов. Стреляли не прицельно, но вода вокруг лодок все равно вскипала от пуль. Он помнил, как его ранило одной из них, и он потерял сознание. Потом был только шум весел и холодная черная вода вокруг, а он лежал на боку, головой на надутом резиновом борту, прижимая руки к ране на животе.

Он не знал, сколько они плыли сначала по болоту, потом по какой-то лесной речке, разлившейся вширь. Когда наконец пристали к этому островку, заросшему старыми елями, березами и густым подлеском, он уже почти ничего не соображал. Его ребята вытащили своего командира на берег, перевязали, втащили в этот шалаш и устроили на лежаке, наскоро сделанном из еловых лап, на которые набросили плащ-палатку.

Пока еще связь была, они связывались с Центром и просили о помощи. Сова помнил, что действовал зимой под Вязьмой умелый диверсант с позывным Ловец. Он вместе с ним освобождал военнопленных… И Сова попросил, чтобы именно Ловца прислали на помощь, потому что знал, что больше никто с подобным заданием не справится. Только Ловец, пожалуй, и сможет. Ведь он, видимо, прошел какую-то уникальную подготовку, раз смог вывести из окружения целую армию…

До этого рация уже работала плохо, потому что садилась батарея, а потом, когда она окончательно выдохлась, связь совсем пропала. Потому Сова про рацию забыл. Он сделал промашку, оставив радиста с группой прикрытия…

Впрочем, он все равно не переставал надеяться на то, что помощь пришлют. Слишком важные сведения они собрали в тылу у немцев, чтобы их бросить. И потому он приказал идти на это резервное место встречи в старом шалаше. Он все-таки надеялся на Ловца.

«Глупая надежда, – подумал он, чувствуя, как боль снова поднимается из живота, растекаясь жаром по всему телу. – Это как надеяться на деда Мороза. Но все может быть».

С самого утра над ними летал разведывательный немецкий «костыль». Потом он улетел за край леса, и стало тихо на какое-то время. Но в этой обманчивой тишине Сова внезапно услышал звуки, которые донес ветер. Где-то далеко на берегу раздавались немецкие голоса. Враги искали их уже и здесь. Добрались и сюда, гады, в эту глушь!

Сова приказал перенести себя в кусты ближе к берегу острова. Ему подали бинокль. И он увидел, как по воде плывет лодка. В ней сидели двое немцев в пятнистой маскировочной униформе и в эсэсовских касках. Гребли неторопливо, но приближались уверенно.

«Разведку выслали, – мелькнула в голове у Совы мысль. – Они знают, что мы здесь. Кто-то предал».

Стало обидно до слез. Они так долго прятались. Так долго уходили от погони. И вот сейчас, на этом забытом всеми островке, они умрут. Как звери, загнанные в яму.