Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25

Когда стемнело, фронт, раскинувшийся впереди за горизонтом на востоке, затих, перестав на какое-то время громыхать канонадой. И теперь казалось, что вокруг не было ничего, кроме серой мглы, да черной воды, да редких силуэтов деревьев, торчащих из разлива, как пальцы утопленников. И в этой безмолвной мгле каждый шорох, каждый резкий плеск казался угрозой. Каждая тень – врагом. Каждый звук – предвестником смерти.

С каждой минутой сумерки делались все плотнее, и туман сгущался. Он уже ложился на воду не отдельными клочьями, а плотным покрывалом, тяжелым и влажным, словно кто-то невидимый расстилал над протокой бесконечную завесу. И в этой туманной пелене лодки казались попаданцу призрачными, словно бы скользящими между мирами, – между миром живых и миром мертвых, между войной и тишиной, между тем, что было, и тем, что еще могло быть.

Ловец правил головной лодкой молча, чувствуя, как жердь упирается в илистое дно, как лодка слушается его рук, как вода тихо плещет о борта с мерным журчанием. Каждый толчок жерди отдавался в плечах усталостью, но он не обращал на это внимания. Тело привыкло. Тело умело терпеть. А вот душа ныла, как ноет старая рана в сырую погоду. Он думал о Сове, который лежал в резиновой лодке позади, бледный, как полотно, с простреленным животом и прерывистым дыханием. Думал о том, что каждая минута промедления – это минута, приближающая к смерти лейтенанта Селезнева.

Ловец чувствовал, как напряжение сжимает его изнутри, как тугая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Но он не позволял себе расслабиться. Не позволял себе думать о том, что будет, если они не дойдут. Если немцы настигнут. Если Сова умрет в лодке, не дождавшись хирурга. Если дети утонут в этой холодной черной воде. Он просто правил. Просто толкал жердь в дно. Просто вел лодку вперед. К своим. К жизни.

– Товарищ майор, – снова обратился к Ловцу впередсмотрящий Смирнов, и его голос звучал напряженно в ожидании опасности. – По курсу новая развилка. Левая протока шире, но там течение сильнее, и берега почти голые, – нет ни одного толстого дерева, и нет подлеска, чтобы спрятаться. Правая протока уже, но берега заросли плотнее, ивняк и ольха стоят стеной. Куда сворачивать?

Горбин услышал. Он приподнялся на локте и посмотрел вперед. Его лицо было бледным, почти лицом вампира в сумеречном свете, но в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он облизал потрескавшиеся губы и прошептал:

– Это, наверное, здесь. Я помню, что Зибер показывал на карте похожую развилку. Направо скоро начнутся две линии дзотов. А между ними – вода. Немцы не любят неудобства. Они ушли, когда начался разлив, и дзоты затопило. Но я не уверен, что место то самое. Я никогда здесь не был… Я только слышал, как Зибер и Фашер обсуждали это над картой. Говорили, что это слабое место линии обороны. Что через затопленные и брошенные дзоты можно проскользнуть незаметно, пока вода высокая.

Он замолчал, и в его голосе Ловец уловил ту особую неуверенность, которая бывает у людей, пытающихся вспомнить что-то важное, но не до конца уверенных в своей памяти. Горбин снова опустился на дно лодки без сил, и его пальцы на руках, связанных впереди не слишком туго, сжались и разжались, разгоняя кровь.

– Уверен ты, или нет, а мы пойдем дальше, – сказал Ловец тихо, но в его голосе не было колебаний.

Решение им уже было принято. Он посмотрел на карту, которую держал в руке, прикрывая ее полой плащ-палатки от мороси. Судя по ней, правая протока вела как раз к тому месту, что указал Горбин. К затопленным немецким дзотам, между которыми можно было проскользнуть. Но попаданец не знал точно, действительно ли немцы ушли оттуда. Или это все-таки была уловка? Например, особая ловушка на случай попадания в плен Горбина. Хитрый Зибер вполне мог предусмотреть и такой вариант. Или же он мог специально подсказать Горбину ложные сведения, зная, что тот может быть захвачен. А еще Зибер мог оставить в тех дзотах пулеметный расчет или снайперов, которые будут ждать, например, лежа на крыше дзота, которая не затоплена. И эта засада, возможно, встретит их свинцом, как только они окажутся в узкой протоке между дзотов, где некуда будет деться.

Ловец нервничал. Но выбора не было. Левая протока – открытая, голая, без единого укрытия. Там их сразу увидят немцы, если станут прочесывать местность. Там их расстреляют, направив прожектор, как уток на воде. Поэтому правая протока годилась лучше. Она узкая, заросшая, с затопленными дзотами, которые, возможно, пусты. Но точной информации нет. Потому «возможно» – это все, что у них есть. И придется рисковать.

– Давай вправо, Смирнов, – решил он. – Но тихо. Весла поднять. По течению пойдем. Пока не грести. Если там немцы, – мы их услышим раньше, чем они нас. А если немцев нет, то проскочим.

Особист мигнул электрическим фонариком, передав световые команды назад по цепочке. Гребцы поняли. Весла поднялись из воды, и капли, срываясь с весельных лопастей, падали обратно с тихим мерным звуком. Лодки подхватило течение, и они заскользили по темной воде сами, почти бесшумно втягиваясь в выбранную протоку. Только вода тихонько журчала о борта, да где-то в тумане кричала вечерняя птица, – одиноко и тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется.

* * *

Течение мягко подталкивало суденышки и само влекло их дальше по протоке, но гребцы иногда правили, удерживали лодки веслами на курсе, словно рулями, не давая дрейфовать к берегу. В тишине слышно было только дыхание людей, да тихий плеск воды. А еще где-то далеко за пеленой тумана по-прежнему иногда кричала птица.

Афганец, сидевший на носу лодки старика Воронова, навострил уши и повернул голову в сторону протоки. Его ноздри раздувались, втягивая сырой воздух. Но он не рычал и не лаял. Просто смотрел. Ждал. Его тело было натянуто, как струна, но пес молчал. И это молчание было хорошим знаком. Пес не чуял врага. Пока не чуял.

Лодки скользнули за поворот. И Ловец увидел их. Несколько темных силуэтов дзотов, торчащих из воды, как зубы мертвого великана. Вода поднялась так высоко, что затопила их наполовину. Амбразуры находились частично в воде, они выглядели черными, пустыми и неопасными. Ни света, ни движения, ни звука оттуда не было. Только вода лизала амбразуры, да туман обвивал силуэты дзотов, как саван обвивает могильные камни. На линии укреплений торчали не только древесно-земляные сооружения, но и самые настоящие доты, долговременные огневые точки из бетона. И все это было залито водой.

Ловец затаил дыхание. Он смотрел на амбразуры и ждал. Ждал вспышек от выстрелов. Но ничего не произошло. Только тишина. Только вода. Только туман и мертвые амбразуры, напоминающие пустые глазницы в черепах великанов, наполовину ушедших под воду.

Они прошли мимо первого дзота, представлявшего собой земляной бугор с амбразурой. Потом течение пронесло их мимо второго укрепления: настоящего дота из бетона. Ветер усилился, налетал порывами. И течение стало чуть сильнее, отчего лодку качнуло и чуть не ударило о бетонную стену. Но Ловец вовремя оттолкнулся шестом, и лодка благополучно скользнула дальше. Вскоре и третий дзот остался позади. И по-прежнему ничего. Только вода, туман и темные силуэты покинутых укреплений, которые медленно таяли в белой пелене за кормой.

Но они миновали лишь резервную линию немецких запасных позиций линии «К». А впереди еще их ждала вторая. И только потом они окажутся непосредственно в прифронтовой зоне. Ловец знал это из подробной карты, составленной Совой, которую он все-таки отдал, потому что понимал, что без нее не спастись.

Когда прошли дзоты, Ловец выдохнул. Неужели повезло проскочить? Значит, Горбин не соврал? Значит, немцы действительно ушли, когда вода затопила их позиции? Значит, этот одноногий старик Воронов и его хитрый схрон, и эта рыбацкая лодка, и этот граф-предатель, который теперь лежал на дне с простреленной ногой, – все это было не зря? Неужели они на верном пути к спасению? Но Ловец не позволил себе расслабиться. Потому что на войне расслабление – это роскошь, которая убивает. Если расслабишься, не будешь собранным и готовым ко всему, то легко прозеваешь опасность. И попаданец хорошо усвоил это простое правило.

* * *

Зибер не находил себе места от гнева. Он метался по командному пункту батальона, как зверь в клетке. Его кулаки сжимались и разжимались. Зубы скрипели. В голове крутились обрывки мыслей. Девять человек. Девять арийцев. Они все погибли за один день. А русские ушли. Ушли вместе с Совой, с разведывательными данными, с тем самым Ловцом, которого он поклялся убить. Ушли по воде, в тумане, в темноте. И штаб не дал ему подкрепления. Не дал авиацию. Не дал танки. Штабные повторяли лишь: «Ждите. Прочесывание начнется через несколько часов». Через часы! За это время Ловец пересечет линию фронта и передаст все данные своему командованию! И тогда оборона рухнет. И тогда Ржев, возможно, падет. Но штабисты не хотели вникать…

Внезапно новая идея осенила его. Она вспыхнула у него в голове, как спичка в темноте. Зибер замер. Его глаза расширились. Он повернулся к Отто, который сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и молчал.

– Отто! Я придумал кое-что! Мы догоним их по воде! – крикнул Зибер, и в его голосе была та маниакальная энергия, которая появляется у людей, потерявших все и готовых на безумство. – Грузи в лодки пулемет и пулеметные ленты! Быстро! Мы выступаем через пять минут!

Он выскочил из помещения командного пункта и побежал к причалу, громко шлепая сапогами по грязи. У деревянного хлипкого причала на берегу речушки, впадающей в разлившееся озеро, стояли две моторные лодки, которые он приметил своими внимательными глазами сразу, еще тогда, когда они только подходили к командному пункту под конвоем недоверчивых солдат из дежурного караула. Лодки выглядели старыми, потрепанными, с облупившейся краской. Но моторы на них стояли исправные, – он слышал, как в штаб доложили об этом, сообщив, что моторы обеих лодок отремонтированы. Обе эти лодки использовались штабными даже не для патрулирования, а для личных нужд, чтобы быстро перемещаться по затопленным территориям. Но это было сейчас не главное. Гораздо важнее, что у этих лодок исправные моторы, которые обеспечивают приличную скорость. Значит, есть возможность догнать тех, кто уходил по воде на веслах!

– Герр гауптштурмфюрер! – крикнул Отто, выбегая следом. Его лицо было бледным, как полотно, глаза – безумными. Но он повиновался. Всегда повиновался. Потому что не повиноваться Зиберу означало умереть. Не от русских. От своего командира.

Снайпер бросился к пулемету мертвого Мартина. Его руки дрожали, но он работал четко, загружая оружие и боеприпасы в одну из лодок. Зибер тем временем забежал в ближайший жилой блиндаж штабной охранной роты и выволок оттуда восемь солдат – тех, кто не успел спрятаться от его яростного взгляда. Они стояли на берегу, переминаясь с ноги на ногу, и их лица выражали смесь страха и непонимания. Молодые парни. Некоторые совсем мальчишки. Они не могли понять, что происходит. Они видели перед собой безумного эсэсовца с горящими глазами, который орал и требовал повиновения.

– Вы пойдете с нами! – сказал Зибер, и в его голосе звучала острая сталь. – Мы догоним русских диверсантов. Они не могли уйти далеко. У них раненые, они медленно гребут веслами, их лодки переполнены. Мы настигнем их до наступления полной темноты. Надо уничтожить их любой ценой. Задание понятно?

Солдаты молчали. Один из них, молодой связист, обер-ефрейтор с испуганными глазами и прыщавым лицом, попытался возразить:

– Герр гауптштурмфюрер, но я сам слышал, как из штаба дивизии приказали ждать подкрепления. Сказали, что только через несколько часов начнется прочесывание. И что до этого времени…

Зибер резко повернулся к нему. Его глаза горели тем холодным огнем, который заставлял людей подчиняться без лишних вопросов. Огнем, который не прощает. Который сжигает.

– Я выполняю приказ генерала Моделя и имею все необходимые полномочия! – воскликнул он, и голос его стал тихим, почти ласковым, но в этом саркастическом тоне таилась такая угроза, что обер-ефрейтор побледнел еще больше. – А ты хочешь, чтобы русские ушли? Ты хочешь, чтобы они прорвались к своим и передали разведывательные данные своему командованию? Хочешь, чтобы наша оборона рухнула? Или ты предпочитаешь, чтобы я доложил генералу Моделю, что ты подслушивал на линии связи разговоры начальства и отказывался выполнять приказ офицера?

Солдат молчал. Он не мог спорить. Не мог возражать. Его губы дрожали, и он смотрел на Зибера, как кролик смотрит на удава. Отто, стоявший у лодки, боялся за молодого связиста. Он знал, что Зибер – это человек, который не прощает неповиновения. Который убивает, не задумываясь. Но обер-ефрейтор все-таки не стал перечить. Он потупился и пробормотал:

– Я виноват, герр гауптштурмфюрер. Простите. Я готов следовать за вами, куда прикажете.

Через пять минут две моторные лодки, набитые солдатами и оружием, отчалили от берега. Моторы взревели, взбивая винтами мутную весеннюю воду в белую пену. И лодки рванули вперед по реке, рассекая затопленный лес. Ветер ударил в лица, принося запах сырой земли, гниющих листьев и болотной тины. Вода вокруг бурлила, разбиваясь о стволы затопленных ив и ольхи, и лодки опасно маневрировали между деревьями, торчащими из воды, между корягами и затопленными кустами. Борта иногда скрежетали по веткам. Но моторы справлялись. И Зибер приказал разгоняться до максимальной скорости.

Он стоял на носу головной лодки, вцепившись в борт, и всматривался в туман. Ветер хлестал его по лицу, капли воды летели в глаза, но он не отворачивался. Он знал, что русские где-то там, впереди. Чутье охотника подсказывало ему, что он на правильном пути. Они были близко. Они настигали добычу. Он чувствовал это. Он знал, что догонит их, даже если для этого придется плыть через ад.

– Увеличить скорость еще! – приказал он рулевому. – Мы должны настигнуть их до ночи! До полной темноты!

* * *

Лодка рванула вперед, и Отто, сидевший на корме, вцепился в свой карабин с оптическим прицелом, готовый открыть огонь в любой момент. Он смотрел на воду, на деревья, на туман, и ему казалось, что в этой серой мгле скрываются тысячи глаз. Русские призраки. Те, кто убил его товарищей. Те, кто резал горло арийцам, как скотине. Те, кто растворялся в темноте и появлялся из ниоткуда.

Глядя на мутную воду, Отто вспоминал осеннее наступление на Москву, когда в конце ноября русские взорвали водоспуски Куйбышевской плотины. И вода, хлынувшая из Истринского водохранилища, устроила сильный паводок на пути наступающих немецких войск. Тогда на протяжении полусотни километров к югу от места подрыва образовался водяной вал высотой больше двух метров.

Вода снесла наступавшие танки и пехоту, затопила деревни и села во всей округе. Отто в тот раз чудом выбрался из ледяного потока, цепляясь за ветки деревьев, чувствуя, как вода тянет его на дно, как холод сковывает руки и ноги. И теперь, после затяжной и очень снежной зимы, паводок выдался похожим, хотя и менее масштабным. Но Отто после того случая, когда чуть не утонул в ноябре, до сих пор боялся воды. Боялся этой черной, мутной, бездонной стихии, которая скрывала под собой коряги, ямы, утопленные бревна. Которая могла в любой момент утащить на дно.

* * *

– Они там! – выкрикнул Зибер, показывая рукой направление вперед по реке. Его голос был хриплым, но громким, перекрывающим рев лодочных моторов. – Я знаю, что мы их скоро догоним! Они не ушли на веслах слишком далеко. У них раненые. У них лодки переполнены. Они не могут грести быстро.

– Туда! – закричал он, подбадривая солдат, увлекшихся погоней. – Полный вперед! Мы настигнем их быстро!

Но туман был слишком густым. Он скрывал все, стирая видимый мир, в котором, казалось, не было уже твердых берегов. А только стояла вода повсюду. Лодки двигались вперед, набирая скорость. Моторы гудели натужно, брызги летели в разные стороны, а вода с шумом разбивалась об лодочные форштевни и борта. Но на такой скорости было гораздо труднее вовремя заметить коряги, торчащие из воды. Рулевой первой лодки то и дело дергал румпель, уклоняясь от препятствий, и лодка рыскала из стороны в сторону, как раненый зверь между затопленных кустов и деревьев.

Глава 26

Пес сидел на носу лодки старика Воронова. Он приноровился к покачиванию лодки. Положив голову на лапы, он дремал вполглаза, как дремлют только опытные служебные собаки, которые никогда не засыпают по-настоящему. И вдруг он поднялся, оскалив зубы.

Внезапно Афганец зарычал. Его шерсть встала дыбом вдоль всего хребта, уши прижались к голове, а из горла вырвался низкий рык, предупреждающий об опасности. Не лай. Не тявканье. Не тот короткий предупредительный звук, который Афганец издавал, когда чуял мину или подозрительный запах. Именно рык – глубокий, вибрирующий, идущий из самой глубины груди. И в этом звуке чувствовался первобытный зов настоящего хищника, который вызывает врагов на бой. Этот рык, как уже хорошо знал Ловец по опыту совместных рейдов, означал только одно: приближается враг. Опасность уже близко, и она серьезная.

Дети вздрогнули, словно этот звук ударил их током. Маша проснулась и заплакала, уткнувшись лицом в бабушкину юбку, и ее маленькие пальчики вцепились в ткань. Сережа схватился за бабушкину руку, и его губы задрожали, но он не заплакал. Он был старше сестры и уже понял, что плакать нельзя. Что плач привлекает внимание врагов. Старик Воронов встрепенулся, бросил весла и схватился за трехлинейку, которую вместе с патронами к ней тоже припрятал в своем рыбацком схроне, когда Красная Армия осенью отступила, побросав вооружение.

– Что там? – спросил Ловец, обернувшись к Афганцу.

Но ответа не потребовалось, потому что он и сам уже услышал звук моторов. Сначала этот звук показался ему далеким, похожим на гул самолета где-то за лесом, за горизонтом. Но гул быстро нарастал сзади, становясь все более отчетливым, все более близким и доносящимся не с неба, а с воды. Низкий ровный механический звук приближался, нарастал, заполнял собой тишину протоки.

Все сидящие в лодках внимательно прислушивались. Звук моторов мог означать только одно: немцы догоняют их. Догоняют по воде на моторных лодках. Быстро и неумолимо. Как волки догоняют раненого оленя.

Звучал уже не один мотор, а, как минимум, два. Может быть, даже три. И моторки догоняли, двигаясь по воде с приличной скоростью, которой лодки на веслах не могли противопоставить ничего. У них не было никаких шансов уйти от этой погони.

Ловец почувствовал, как внутри него все сжалось в тугой холодный узел. Сердце заколотилось быстрее, но он не позволил панике захлестнуть разум. Паника порождает ошибки. А ошибки на войне не прощаются. Их ценой может стать смерть. Не только твоя собственная, но и других людей.

Он поднял руку и указал направление, приказывая держать курс к берегу. Лодки начали разворачиваться. Гребцы заработали веслами изо всех сил. Они уже почти добрались до полоски сухой земли между протоками, до того места, где Ловец хотел сделать последний привал перед переходом линии фронта. Но теперь достигнуть этого места нужно было максимально быстрее.

– Это погоня! Быстро на берег! – крикнул Ловец, и его голос звучал резко и властно, перекрывая нарастающий гул моторов. – На воде у нас не будет шансов против моторок. Лодки замаскировать! Раненых укрыть за деревьями! Остальным залечь за кустами и приготовиться к бою!

Они выскочили на отмель возле берега, вытаскивая лодки в прибрежные кусты и прячась за стволами старых сосен. Разведчики действовали быстро, слаженно, с той отработанной четкостью, которая приходит только после многих рейдов и многих смертей. Скоморохов и Серега Соколов подхватили Сову, который был в полубессознательном состоянии, и потащили его подальше от берега за толстые деревья. Его тело обмякло, голова моталась из стороны в сторону, и кровь снова проступила сквозь повязку на животе.

Смирнов и Ловец помогли выбраться из лодки и спрятаться за деревом Горбину. Молодой граф шипел от боли, его простреленная нога волочилась по земле. Старику Воронову помогал Чодо Баягиров, подхватив на руки Машу. А Сережа цеплялся за его руку, и глаза мальчика казались огромными от страха. Пес Афганец выпрыгнул из лодки первым, схватив зубами веревку на ее носу, он притягивал суденышко к берегу, помогая людям. Жена старика вылезла вместе с ним, прижимая к себе узелок с вещами, и ее губы шевелились, шепча молитву.

Ловец сразу нашел удобное место: небольшое возвышение, поросшее молодым ельником, за которым можно было лечь и стрелять, оставаясь невидимым. Вокруг уже почти совсем стемнело, но водная гладь еще просматривалась до самой туманной завесы, которая придвинулась ближе, окутывая протоку белесым покрывалом. Попаданец прильнул к биноклю, всматриваясь в туман. И увидел их. Из туманной мглы совсем уже близко вынырнули две моторные лодки.

Они шли с хорошей скоростью, рассекая воду, и брызги летели из-под их носов, смешиваясь с туманным маревом, повисшим над самой водой. На них находились немцы. Их было целое отделение. В каждой лодке разместились по пять солдат. И в каждой лодке имелось по пулемету, закрепленному на носовой стойке. А впереди, на носу первой лодки, рядом с пулеметом, вцепившись в борт, стоял Зибер. Его фигура была четко видна в бинокль на фоне тумана.

– Он все-таки догнал нас, – прошептал Ловец, и в его тоне слышалась досада, смешанная с холодной решимостью. Он прокричал команду, и его голос разнесся над берегом, над водой, над головами его бойцов:

– К бою! Огонь по моторным лодкам! Смирнов, расставь трофейный пулемет на сошках и прикрывай раненых! Чодо – на левый фланг! Серега, ты со мной! Не стрелять, пока я не выстрелю! Подпустить ближе!

* * *

Сам Ловец не нуждался в указаниях. Его винтовка уже была нацелена, и он ждал лишь момента, когда лодки подойдут ближе. Он лежал за поваленным стволом старой сосны, прильнув к оптическому прицелу, и его дыхание было ровным, размеренным, как у охотника, выслеживающего зверя. Он выцеливал Зибера, видя его профиль сквозь прицел. И он ждал. Ждал того самого мгновения, когда расстояние позволит выстрелить наверняка. Когда пуля не уйдет в сторону. Когда выстрел станет для Зибера смертельным.

Лодки были уже в каких-то двух сотнях метров. С каждым биением сердца они подходили ближе, еще ближе. Сто пятьдесят. Сто двадцать. Ловец слышал рев моторов, который перекрывали голоса немцев, выкрикивающих команды. Попаданец задержал дыхание и плавно нажал на спуск.

Выстрел грянул, расколов тишину, как молния раскалывает небо. И Зибер упал. Но не за борт, а в лодку. От смерти его спасло лишь то, что в момент выстрела эта лодка напоролась на очередной утонувший куст и подпрыгнула, резко сместившись. Пуля, предназначенная в голову, вошла в левое плечо. Но и этого хватило, чтобы Зибер вскрикнул и рухнул на лодочное дно, выронив карабин.

Едва услышав выстрел Ловца, разведчики начали дружно стрелять. Чодо бил из удлиненной «СВТ», его выстрелы звучали хлестко и точно. Серега Соколов – из своей трехлинейки с оптикой, работая методично, как машина. Смирнов и двое разведчиков Совы успели приготовить к стрельбе пулемет, захваченный у немцев возле озера, сразу дав по вражеским лодкам длинную очередь. Остальные поддержали из автоматов короткими очередями.

Били по моторам. По пулеметчикам. По рулевым. Мотор первой лодки сразу взвыл и захлебнулся, из него повалил черный дым. И лодка, замедлив ход, начала дрейфовать, разворачиваясь бортом к течению. Еще точный выстрел – и на второй лодке упал за борт рулевой, сраженный в грудь. Его тело перевалилось назад, вылетев от удара пули в ледяную воду, и лишь круги разошлись по темной глади, словно никогда и не было на свете этого человека.

Немцы закричали и открыли беспорядочный огонь из всего, что у них имелось под руками: из пулеметов, из автоматов и карабинов. Пули засвистели над берегом, впиваясь в стволы деревьев, вышибая щепки, срезая ветки. Одна пуля прошла в сантиметре от головы Ловца, обдав его горячей волной воздуха. Но немцы стреляли в лес, затянутый туманом, наугад, не видя целей на берегу за кустами и деревьями. Они стреляли лишь на вспышки выстрелов. Почти в никуда. А Ловец и его бойцы продолжали бить прицельно из своих нехитрых укрытий на берегу. И их пули находили цели. Они разили точно и безжалостно.

Три снайпера, – Ловец, Чодо Баягиров и Серега Соколов, – работали с близкого расстояния. И они не промахивались. К тому же, их поддерживали огнем свои. Да и с пулеметом Володя Смирнов умел обращаться не хуже самого Панасюка. Сначала они заткнули немецкие пулеметы на лодках, пристрелив пулеметчиков одного за другим, потом перебили всех остальных. И через пару минут обе лодки уже не подавали признаков жизни. Одна, неуправляемая, проплыла вперед по течению, а вторая тонула вместе с подстреленными немцами, которые еще оставались в ней. Когда она утонула, изрешеченная пулями, Ловец приказал прекратить огонь. Наступила тишина. Только вода расходилась кругами на месте утонувшей лодки, да где-то в тумане кричала ночная птица.

– Мы хорошо поддали им! – крикнул Смирнов, вытирая пот со лба. – Товарищ майор, в той лодке, которая еще на плаву, уже никто не шевелится! Может, догнать ее на веслах и посмотреть, может, внутри раненые остались, и языка возьмем?

Ловец отрицательно покачал головой. Он смотрел на лодку, которая удалялась, медленно дрейфуя по течению все дальше и дальше, растворяясь в тумане.

– Нет времени, – сказал он. – Мы уходим дальше. А эти нас уже не догонят. Но надо поспешить, чтобы в темноте пробраться через фронт. Каждая минута на счету. Сова не может ждать.

* * *

Зибер лежал на дне дрейфующей моторки с простреленным плечом и смотрел в темноту. Кровь сочилась из раны в левом плече, пропитывая маскхалат, стекая по боку, капая на дно лодки. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость. Холодную, расчетливую, убийственную ярость. Его кулаки были сжаты, а зубы стиснуты до скрежета. Он знал, что его спасло от смерти лишь падение на дно лодки в тот самый миг, когда лодка подпрыгнула на утонувшем кусте. Одна-единственная счастливая случайность отделяла его от смерти. А все остальные, кто с ним был, снова оказались мертвы. Солдаты, которых ему удалось заполучить при штабе батальона, все погибли. Он словно бы распространял вокруг себя мрачное проклятие смерти. Все, кто шел с ним, умирали. А он оставался жив. И это было не его благословение. Это было его проклятие.

Русские диверсанты выиграли этот раунд противостояния и ушли. Ловец снова ускользнул от него. Снова! В очередной раз этому русскому сопутствовала удача. Но раненый Зибер клялся себе, что это не конец. Что он еще найдет Ловца и убьет. Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется ждать годы. Даже если для этого придется ползти в грязи через всю Россию. Он выследит врага и отомстит! И он клялся себе в этом фюрером, клялся кровью своих арийцев и своей собственной жизнью.

Лодка дрейфовала по темной воде, уносимая течением в туман. И Зибер лежал в ней, глядя в потемневшее небо, а его глаза горели тем огнем, который не гаснет никогда. Огнем одержимости. Огнем мести. Адским огнем, который жжет изнутри, превращая человека в зверя. В машину для убийства. В демона, который не остановится, пока не настигнет свою добычу.

* * *

Воспользоваться лодками было уже нельзя. Когда их осмотрели, то оказалось, что в перестрелке с немцами больше всего пострадали именно они, получив множество пробоин от пулеметных очередей. Резиновая лодка Совы была продырявлена во многих местах. И заклеить ее уже не представлялось возможным. А рыбацкие лодки старика Воронова получили по нескольку пробоин в борта ниже ватерлинии.

Намечая новый маршрут, Ловец смотрел в бинокль на восток. Туман и наступающая ночь не давали четкой визуальной картины. Но по карте выходило, что они находились на неширокой полосе суши между двумя протоками. И эти протоки расходились дальше в разные стороны, на юг и на север, а впереди на востоке начинался сухой, незаболоченный лес. Вторая линия немецких укреплений проходила по берегам этих проток, но сейчас тоже была во многих местах подтоплена и покинута. А за лесом впереди проходила действующая линия фронта. И где-то там дальше начинались свои окопы.

– Ветров, – позвал Ловец. – Свяжись с нашими. Передай координаты. Нужно, чтобы нас встретили. Если мы выйдем на свои позиции без предупреждения, то наши же могут принять нас за немцев и пристрелить.

Через несколько минут развернули антенну, и Ветров, склонившись над рацией, начал осторожно передавать короткие сигналы позывных в эфир. Ловец ждал. Минуты тянулись медленно, как смола. Туман над водой постепенно начинал редеть. И в просветах между облаками показался тонкий серп молодого месяца, пробиваясь сквозь серую пелену туманной ночи.

Прошло еще несколько минут. Вдруг Ветров встрепенулся. Его лицо озарилось той особой радостью, которую испытывает радист, когда наконец-то дождался ответа.

– Есть контакт! – прошептал он возбужденно. – Слышу наших. Это штаб 256-й стрелковой дивизии. Они подтверждают, что ждут нас в согласованном квадрате. Говорят, что вышлют группу прикрытия. Товарищ майор, мы на связи с нашими!

Ловец выдохнул. В груди разлилось тепло, которое он не чувствовал уже очень давно. Внутри него поднималось что-то, похожее на радость, но он не позволял ей вырваться наружу. Еще рано. Еще нужно дойти до своих. Еще нужно убедиться, что их действительно встретят. Что это не очередной призрак надежды, который растает на рассвете.

– Отлично, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Передай, что мы идем. Пусть готовятся принять раненых. Сова у нас тяжелый. И еще один серьезно раненый. Пленный Горбин. Пусть санитары будут готовы.

Ветров кивнул и снова склонился над рацией, работая ключом, передавая сообщение.

– Мы почти пришли, – сказал он тихо, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то еще. – Почти.

Ловец повернулся к бойцам и дал сигнал к движению по суше. Они начали отходить от берега вглубь леса, унося раненых. Сову несли на плащ-палатке, натянутой между двумя жердями, как на импровизированных носилках. Горбина тащил Скоморохов, перекинув его руку через плечо. Старик Воронов шел сам, опираясь на костыль, а жена вела за руку внуков. Афганец бежал рядом, то и дело оглядываясь, проверяя, не преследует ли кто.