Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

Погода менялась. Ветер нагнал облака. И снова с неба полился мелкий апрельский дождик. Ловец повернулся и посмотрел на Горбина. Молодой граф по-прежнему лежал на берегу под деревом и выглядел жалко: осунувшийся, бледный, с лубком на ноге из наскоро обструганных веток и с повязкой, пропитанной кровью. Его глаза были полузакрыты. Но, когда он услышал свое имя, он поднял голову и посмотрел на Ловца. В его взгляде был страх, но был и вызов. Словно он хотел сказать: «Я не боюсь тебя. Я не боюсь смерти».

– Ты поплывешь с нами на лодке, – сказал ему Ловец.

Горбин вздрогнул и приподнял голову. Его глаза удивленно расширились.

– Вы не расстреляете меня? – спросил он, и голос его дрогнул.

– Если ты поможешь нам, то не расстреляем, – ответил Ловец, нависнув над Всеволодом. – Но, если ты попытаешься вредить, – я убью тебя сам. Пулю тратить не стану. Зарежу ножом. Медленно и болезненно. Ты понял?

Горбин кивнул. В его глазах мелькнула та особая надежда, которая бывает у людей, получивших шанс на спасение.

– Я понял, – ответил он. – Я больше никогда не стану вредить русским. Я осознал кое-что важное: мы из одного народа, хоть и очутились в разных местах.

Ловец ничего не ответил ему, лишь кивнул и позвал бойцов, чтобы Горбина погрузили в рыбацкую лодку.

* * *

Одноногий старик сидел у небольшого костра, который развели на берегу, чтобы согреть детей и накормить горячим супом из концентратов. Рядом с инвалидом на поваленном дереве сидела его жена, прижимая к себе внуков. Костерок был маленьким, почти незаметным, спрятанным в ямке между корней упавшей старой сосны. Дети рядом с бабушкой продолжали гладить Афганца. Их лица были бледными, но спокойными, словно они, играя с псом, все-таки на время забыли о войне, о немцах, о всех ужасах, которые они пережили. Но их дедушка сидел в задумчивости. Видимо, он еще не решил, что делать дальше.

– Петр Ильич, мы уплываем, – тихо сказал Ловец, подойдя к нему. – Вы не можете оставаться здесь. Немцы скоро вернутся. Если вы поплывете с нами, у вас есть шанс выжить. Если останетесь – вы умрете.

Старик поднял голову и посмотрел на Ловца. В его глазах была та же гордая непокорность, которую Ловец наблюдал у некоторых людей старшего поколения даже в том своем будущем, откуда попал в этот страшный 1942-й год. А этот ветеран служил еще при царе, воевал в Первую мировую, потерял ногу на Моонзунде. Он видел смерть, видел предательство, видел войну во всех ее ужасных проявлениях. И теперь он смотрел на Ловца, и в его взгляде была та особая мудрость, которая появляется только с годами.

– Я знаю, командир, – сказал он, и голос его звучал ровно, без страха. – Мы не хотим умирать здесь, в этом лесу, от рук немцев. Мы устали убегать. Но я знаю и то, что мы будем только обузой. Зачем мы вам? Я одноногий, жена старая, внуки маленькие. И вам придется нас защищать в пути. Придется тратить на нас ваши запасы и ваши силы. А я знаю, что такое военный поход. Я служил поручиком в пехоте. Потому лучше оставьте нас, а дальше будет так, как Господь решит.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было, как жена старика, услышав беседу мужа с Ловцом, заплакала тихо, смахнув украдкой слезинки, чтобы внуки не видели. Ловец смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть, словно к его плечам привязали каменную плиту. Он знал, что старик прав. Гражданским не место в военном походе. Но оставить их здесь означало обречь на смерть.

– Я не могу просить вас тащить нас с собой, – продолжил старик. – Да и на ваших двух лодках нам всем не разместиться. Я прошу только об одном. Довезите нас на лодке до одного места. Там есть оружие и немного еды. У меня заготовлен рыбацкий схрон на речке в лесном затоне, о котором никто не знает. И мы спрячемся там. А скоро станет тепло, и мы переждем в том месте летние месяцы до тех пор, пока немцы не уйдут из наших краев.

– Рыбацкий схрон? – переспросил Ловец. – А еще одной лодки там у вас случайно не припрятано?

Старик кивнул.

– Да, лодчонка там есть. Даже две. Вроде этой, – сказал он, указывая на деревянную рыбацкую посудину. – Зимой они вряд ли кому-то сгодились бы. Я подобрал их после боев. Ничейные лодки остались… Вот и припрятал до лучшего времени.

Ловец внимательно посмотрел на старика, который явно был себе на уме, и произнес:

– Так что же вы молчите, Петр Ильич? Это же меняет расклад! На тех лодках мы все разместимся. И нет тогда никаких причин вам здесь оставаться. Покажите нам, где это ваше тайное место! Вот уж не думал, что у вас что-нибудь подобное в запасе имеется.

Старик усмехнулся и в его усмешке сквозила хитринка, когда он проговорил:

– Ты что же думаешь, что я запасной план отхода не предусмотрел? Я прожил долгую жизнь, видел много событий и много разных людей. И я был когда-то офицером, выпускником пехотного училища в Санкт-Петербурге. Нас там учили не только наступлению, но и выживанию. И я сделал кое-какие запасы. Никому не хотел говорить. Но, раз уж проболтался, то придется выложить. Когда осенью тут шли бои, и красноармейцы бежали, они бросали много чего. Вот и лодки те бросили. Но, надеюсь, если покажу тебе, командир, эти лодки и припасы, которые я натаскал в них, ты не расстреляешь меня, как мародера?

– Не расстреляю, слово офицера, – сказал попаданец и понял, что сболтнул лишнее, ведь офицерские звания в Красной Армии еще не восстановили, а офицерами пока называли только вражеских командиров. И попаданец оглядывался вокруг, проверяя, кто из его бойцов мог услышать эту неосторожную фразу. Но, кажется, все были заняты в этот момент погрузкой в лодки…

А одноногий старик сразу взглянул по-другому, сверкнув глазами, он сказал:

– Ах, вот оно что! Я сразу заметил, что ты смотришь на войну не так, как смотрят другие красные. И у тебя на все свое мнение. Я вижу это в твоих глазах. Но только что-то молод ты слишком по виду для офицера Первой Мировой, который на сторону красных перешел. Тебе на вид не больше тридцати, а получается, что за сорок… Сохранился просто удивительно. Не то, что я… Хотя, понятное дело, звание майора сразу не дают. Много вас таких, кто Совдепии продался. Не ты один…

Попаданец молчал. Он не знал, что сказать. Внутри него боролись два чувства: он боялся, что его тайна может быть раскрыта, но он также чувствовал, что этот старик не желает ему зла, просто ворчит по-стариковски, найдя повод. В его взгляде чувствовалась не только гордость, но и житейская мудрость. Потому Ловец не стал углубляться в вопрос про офицерство, а сказал просто:

– Давайте-ка, Петр Ильич, лучше не будем терять время на пустые разговоры. Покажите, где ту лодку спрятали, да отчалим уже все вместе.

* * *

Франц Зибер стоял посреди разгромленного хутора и чувствовал, как мир вокруг него рассыпается на куски. Фашер. Генрих. Хорст. Мартин. Макс. Олаф. Ганс. Рихтер. Браун. Девять человек. Девять арийцев, которых он отбирал лично. Которых тренировал. В которых верил. Все мертвы. Убиты за один день! Погибли за несколько часов! Словно их и не обучали воевать. Словно они не умели сопротивляться. Словно были они не арийцами, а баранами, предназначенными для шашлыка…

И еще этот Горбин, жалкий обнищавший русский граф, который остался на берегу озера. Он тоже потерян. Скорее всего, уже мертв. А возможно, что и взят в плен. И тогда русские выбьют из него все. Будут бить и спрашивать его о планах немцев. О его задании. О приказах Вальтера Моделя и других генералов. Только Горбин ничего толком русским не расскажет, потому что Зибер специально никогда не посвящал таких, как он, в свои планы и, тем более, в планы командования.

– Герр гауптштурмфюрер, – голос Отто Эйнингера звучал глухо и как-то сдавленно. Снайпер стоял в дверях избы, и его бледное лицо было еще бледнее обычного. Он смотрел на труп Фашера с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем панический тошнотворный ужас. – Что же… Что нам делать?

Зибер не ответил сразу. Он подошел к разбитой рации, поднял один из обломков и повертел в руках. Лампы разбиты вдребезги. Аппарат для связи мертв окончательно и бесповоротно.

– Мы пойдем, – сказал он наконец. Голос его звучал хрипло, но твердо. – Пешком. До рокады. До ближайшего опорного пункта возле нее. Там есть телефонная связь. Там есть наши солдаты.

Отто моргнул и возразил:

– Но это же долго и далеко. Нам придется топать через леса и болота много километров, герр гауптштурмфюрер…

– Не смей мне перечить! – рявкнул Зибер. – Неважно, сколько километров! Мы пройдем их быстро! Потому что, если мы не сделаем этого, то русские диверсанты улизнут! А если они уйдут с той разведывательной информацией, которую собрал тот самый Сова, то вся наша оборона на линии «Кенигсберг» рискует рухнуть, как карточный домик. Ты понимаешь это?

Отто кивнул. Но в его глазах читался страх. Не только страх перед русскими. Страх перед лесом. Перед темнотой чащи. Страх от того, что где-то там среди деревьев может красться тот самый человек, который убил девятерых его боевых товарищей за один день. Эти русские диверсанты казались ему ужасными кровожадными призраками, которые бесшумно появляются из ниоткуда и уходят в никуда.

– А если они нас преследуют? – спросил снайпер, и голос его дрожал. – Если этот Ловец уже идет по нашему следу? Они убили девятерых, а нас осталось всего двое…

Зибер усмехнулся кривой безрадостной усмешкой человека, который потерял все, но не готов сдаться.

– Отставить панические разговоры! – снова рявкнул он на Отто. – Эти русские не пойдут за нами. У них сейчас иная забота: как бы побыстрее уйти к своим. Ну, а если сунутся, тогда мы будем драться. У нас есть личное оружие. А еще мы прихватим с собой пулемет мертвого Мартина.

Он повернулся и посмотрел на трупы в последний раз, потом скомандовал:

– Идем, Отто! Не станем сейчас их хоронить. Нет времени. Я пришлю сюда похоронную команду, когда доберемся до наших.

Они вышли с хутора и ступили в лес. Два эсэсовца. Остатки некогда грозного отряда арийцев. Они шли на запад к рокаде, к спасению, к подкреплению. А за их спинами оставались мертвые товарищи, разбитая рация и пустая изба, в которой на полу веранды застыла кровь Клауса Фашера, потомственного баварского мясника, ставшего снайпером, убийцей и насильником.

* * *

Вешняя вода была холодной и темной. Лодки скользили по затопленному лесу, где реки, озера, ручейки и болота, выйдя из берегов в половодье, смешали свою воду друг с другом, затопив обширную территорию. Деревья, стоящие на берегах в обычное время, в эти дни оказались в воде чуть ли не на метр. Все это больше всего напоминало стихийное бедствие, настоящее весеннее наводнение.

Горбин лежал на дне рыбацкой лодки, прижавшись спиной к деревянному борту. Его простреленная нога была зафиксирована лубком из двух палок, примотанных бинтами. Скоморохов перед отправкой вколол ему обезболивающее. Боль отступила, но не исчезла полностью. Она притаилась где-то внутри простреленной левой ноги, как притихший на время хищный зверь, готовый снова наброситься при любом неосторожном движении.

Молодой граф смотрел в серое небо, затянутое облаками, с которого моросил мелкий противный дождик, и думал о том, что еще сегодня утром он был переводчиком при эсэсовском отряде Зибера. Что еще сегодня он стоял перед избой одноногого старика и врал, говоря: «Выходите, никто не пострадает». Что в тот момент он верил, – или заставлял себя верить, – что служит не немцам, а правому делу. Что большевики – его лютые враги. Что он искренне считал в тот момент, что те русские, которые сражались за СССР, и те красные, которые в революцию экспроприировали у его семьи все имущество, – это одни и те же люди. Но, они были разными! Во всяком случае, вот эти, с которыми он столкнулся возле лесного озера, точно были какими-то другими. Особенно этот майор, которого называли Ловцом…

* * *

Зибер и Отто старались поддерживать хороший темп, но все равно шли долго. Лесная чаща кончилась, и началась полоса мелколесья, перемежающаяся болотцами и ручьями, которые широко разлились. Весенняя вода стояла повсюду. Да еще и погода испортилась. Небо обложило тучами, и пошел дождь. Сапоги, наполненные водой, хлюпали при каждом шаге, штаны насквозь промокли, и холод пробирал до костей. А тяжелый пулемет замедлял движение. Но они шли. Потому что остановиться означало для Зибера покориться судьбе. А он всегда был непокорным, был сильным человеком, который способен преодолевать любые обстоятельства. Так, во всяком случае, он сам о себе думал.

– Герр гауптштурмфюрер, – сказал Отто, задыхаясь от быстрого темпа с пулеметом на плече, – может, немного отдохнем? Я не могу больше…

– Не можешь, значит, подохнешь в этом зловонном болоте, – бросил Зибер, не оборачиваясь. – А я не собираюсь тащить твой труп. Отдохнем потом.

Отто замолчал. Но его шаги делались все короче и давались ему все тяжелее. Зибер чувствовал, что снайпер на пределе. Да и сам он был не лучше. Но он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не когда на кону стоит все.

Наконец впереди за полосой кустарника показалась просека. Старая, заросшая, уходящая к заброшенным вырубкам, но все же настоящая просека. А на ней стоял телеграфный столб без проводов, но с жестяной табличкой, на которой были выведены черной краской немецкие буквы. Это был указатель! И Зибер воспрял духом.

– Там дальше рокада, – сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на радость. – Мы преодолели болото!

Они прошли еще с полкилометра по просеке, вышли на край леса и оказались напротив широкой грунтовой дороги. Той самой рокадной дороги между Гжатском и Ржевом, по которой немцы перебрасывали резервы, по которой двигались в обе стороны грузовики, пешие колонны и даже танки. Но сейчас дорога была пуста. Только колеи, наполненные водой, и следы гусениц в грязи. Ни одной машины. Ни одного солдата.

Зибер огляделся. В двухстах метрах к востоку виднелся дзот. Небольшой, но прочный, с двумя амбразурами для пулеметов. А рядом находился опорный пункт. Там должна быть и рация, и полевая телефонная линия.

– Туда, – приказал он, указывая на огневую точку. – Быстро!

Они побежали из последних сил. Но впереди перед рокадой были установлены сплошные заграждения из колючей проволоки. И к ней хитрым образом привязывали сигнальные ракеты, которые взлетали сами, стоило лишь неосторожно за эту проволоку зацепиться, натянув ее. А впереди между проволокой и дзотом возле дороги лежало минное поле…

Прятаться больше не имело смысла. Зиберу немедленно нужна была связь. Ему нужны были солдаты, нужна была вся мощь вермахта, чтобы обрушить ее на головы русских диверсантов. И Зибер стал кричать, что он свой. Вот только, минное поле не разговаривало. Оно безмолвно лежало впереди между ним и дорогой. А Отто поспешил и вляпался в колючую проволоку, отчего сразу взлетела сигнальная ракета, и буквально через секунду в их сторону уже застрочил свой же немецкий пулемет…

Глава 24

Пулеметная очередь прошила воздух над головой Зибера, и он рухнул в грязь, инстинктивно вжимаясь в землю так, словно хотел провалиться сквозь нее. Пули следующей очереди взбивали фонтанчики воды из луж впереди. А третья чиркнула по стволам берез в нескольких метрах позади, обдав их с Отто корой и щепками.

– Свои! – заорал Зибер, срывая горло. – Мы немцы! Не стреляйте! Я гауптштурмфюрер Зибер, командир особой группы СС!

Но пулеметчик не слушал ничего, кроме собственных выстрелов. Еще одна очередь прошла ниже, и Зибер почувствовал, как горячий воздух от пули, пролетевшей близко, обжег ему правое ухо. Отто рядом с ним выл от страха, вцепившись в пулемет мертвого Мартина, как в спасательный круг. Его лицо было белым, как полотно, а глаза – безумными. И он пытался направить пулемет туда, откуда стреляли.

– Они нас убьют! – крикнул снайпер. – Свои же убьют, если я не остановлю их огнем!

– Отставить! – рявкнул Зибер, и в его голосе была та сталь, которая заставляла подчиняться. – Сними каску! Подними на стволе карабина! Покажи, что мы не русские! Наблюдатель должен узнать опознавательные знаки на каске.

Отто трясущимися руками стащил каску и насадил ее на ствол оружия. Потом поднял ее над головой, размахивая, как белым флагом. Зибер же продолжал орать во всю глотку:

– Мы свои! Из СС! Гауптштурмфюрер Зибер! Группа особого назначения генерала Вальтера Моделя! Немедленно прекратить огонь!

Они пережили страшные минуты, но наконец-то пулемет заткнулся. Наступила тишина, в которой слышно было только тяжелое дыхание двух людей и шуршание усилившегося дождя по голым веткам кустарника. Потом из-за дзота раздался голос, хриплый и подозрительный:

– Пароль! Назовите пароль на сегодня!

Зибер замер. Чертов пароль! Конечно, как же он мог забыть? Каждые сутки пароли меняли на всех опорных пунктах рокады. А он не знал сегодняшнего! Он отправился на поиски Совы четыре дня назад. И с тех пор пароли сменились несколько раз.

– Я не знаю пароля! – крикнул он. – Но у меня особые полномочия. Есть приказ генерала Моделя! Я гауптштурмфюрер Франц Зибер! Возвращаюсь с задания. Проверьте по спискам! Свяжитесь со штабом дивизии!

Наступило время ожидания. Долгое, вязкое, наполненное только стуком дождевых капель по каске Отто, которую тот все еще держал на вытянутых руках над собой, поднятой на стволе карабина. Потом тот же голос уже чуть менее враждебно крикнул от блиндажа возле дзота:

– Стойте на месте! Не двигайтесь! Сейчас проверим. Если дернетесь, то стреляем без предупреждения.

У Зибера сдали нервы. Лежа в грязи, он перевернулся на спину и, глядя в серое небо, откуда летели капли дождя, неожиданно расхохотался. Смех его был хриплым и надрывным. Истерический безумный смех человека, который только что потерял девятерых лучших бойцов и переводчика, и чуть не был убит дружественным огнем немецкого пулемета.

– Нам очень повезло, Отто, – проговорил Зибер, когда его нервный смех оборвался. – Мы живы, черт возьми! А они погибли. Все наши арийцы из отряда мертвы. Кроме нас…

Отто рядом с ним дрожал всем телом, промокший насквозь. Его пальцы побелели на прикладе карабина. Их свело судорогой. И он не мог разжать их. Снайпер смотрел на Зибера с выражением, в котором смешались ужас, страх и какой-то мистический трепет перед неизвестным.

– Герр гауптштурмфюрер, эти русские убийцы… Они настоящие призраки, – пролепетал он. – Подумать только: девять человек наших они прикончили за один день! И я не слышал, как они убивали… Люди такое не могут. Только призраки…

– Ловец может, – сказал Зибер, и его лицо снова стало жестким, словно высеченным из камня. – Я знаю. Но Ловец заплатит. И его люди заплатят. Клянусь фюрером!

* * *

Вода была темной и мутной. Лодки скользили по затопленному лесу. Их весла с тихим плеском погружались в темную гладь, поднимая на поверхность пузырьки воздуха. Дождь сначала моросил мелкий и нудный, но потом усилился. И его капли баламутили поверхность воды, создавая бесконечный шорох, похожий на шепот тысяч голосов.

Ловец сидел на корме рыбацкой лодки и правил, используя вместо руля длинную жердь. Посередине греб Скоморохов, а между ним и Ловцом находился раненый Горбин, который лежал на лодочном дне, укрытый плащ-палаткой. Молодой граф не стонал, но его пальцы то и дело сжимались и разжимались, выдавая боль, которую он пытался скрыть. Впередсмотрящим был Смирнов.

Вторая лодка, – резиновая, – шла сзади. В ней разместились Сова и четверо его бойцов. Селезнев лежал на плащ-палатке, и его лицо оставалось очень бледным. Гребли по очереди. Сейчас на веслах сидел Мишка Гурьев, сапер. Он греб, стиснув зубы, и его весла погружались в воду размеренно, механически, как поршни машины. А впереди сидел Серега Соколов, и его руки лежали на винтовке с оптическим прицелом, готовые в любой момент произвести выстрел в неприятеля, если таковой появится на берегу.

Старик Воронов сидел в другой рыбацкой лодке, которую он заныкал в схроне. И теперь эта его лодка держалась за резиновой лодкой Совы. Костыль старика лежал на лодочном дне, а сам одноногий ветеран греб не хуже молодых. Маленькая Маша уснула на корме, уткнувшись лицом в бабушкину юбку. Сережа не спал. Его огромные глаза смотрели на воду, на деревья, проплывающие мимо, на большую овчарку, которая осталась рядом с детьми, лежала на носу лодки и чутко поворачивала уши на каждый шорох.

Афганец не оставил детей, решив помогать им пережить трудный момент. Он чувствовал воду, чувствовал холод, чувствовал раненых людей и их страх. Но острее всего он чувствовал то же самое, что и его командир: напряжение, тревогу, ожидание погони. Ноздри пса раздувались, втягивая сырой воздух, и уши поворачивались, как локаторы, ловя каждый звук в этом сыром, пропитанном водой лесу.

В последней лодке, тоже взятой из схрона старика, разместились Чодо и оба проводника. Тот, которого ранили в перестрелке, сидел на руле.

* * *

Горбин сидел на дне лодки, привалившись спиной к борту. Его простреленная нога была забинтована, и он старался не двигать ей, чтобы не причинять себе лишней боли. Он смотрел в темноту, и в его взгляде была та особая отрешенность, которая появляется у людей, переживших слишком много за короткое время. Ловец чувствовал его страх.

– Я хочу сказать вам кое-что, – внезапно проговорил Горбин, нарушая тишину.

Ловец кивнул, показывая своим видом, что готов выслушать, что скажет пленник. Горбин сидел на дне лодки со связанными руками. Смирнов настоял связать, чтобы графский отпрыск точно не сбежал по дороге. Хотя куда он сбежал бы? Кругом была топь. А выглядел он жалко и со своей перебитой ногой вряд ли представлял какую-то опасность. Но особист был непреклонен, когда связывал ему руки веревкой на всякий случай, хоть и не так туго, как связал бы другому, не раненому.

– Я не прошу прощения, – сказал молодой граф. – Я знаю, что вы не простите меня. Но я хочу, чтобы вы знали: я не хотел того, что произошло. Я не хотел служить немцам. Но поймите, что у меня не было выбора. Моя семья потеряла все имущество. Мой отец умер в эмиграции от туберкулеза. Моя мать живет в нищете. Она работает горничной, чтобы выжить. У меня было трудное детство в эмиграции… Я вынужден был бороться за существование. И я сделал то, что сделал, потому что поверил немцам. Но они обманули мои надежды.

Ловец смотрел на него внимательно. Он рассматривал этого молодого парня с вытянутым породистым лицом. И он видел перед собой человека, который оказался в ловушке собственных иллюзий. Такого же в чем-то попаданца, как он сам, только тот попал вдруг с другой стороны войны на эту…

– Ты сделал свой выбор сам, – сказал Ловец после затянувшейся паузы. – И теперь ты должен жить с тем, что совершил. Этого не поправить. Но я не судья тебе, Всеволод. Я солдат. И я воюю с врагами, но не с пленными. Если ты поможешь нам с информацией, я помогу тебе. Это будет честно.

Горбин кивнул. В его глазах читалась благодарность.

– Я помогу вам, – сказал он. – Я знаю место, где можно переправиться через линию фронта на лодках. Там есть несколько дзотов, из которых немцы ушли, когда вода поднялась, потому что их затопило. А между теми дзотами есть болота и протока, которая в половодье наполнена водой до краев. Вы можете пройти там.

Ловец поинтересовался:

– Откуда ты это знаешь?

– Зибер говорил Фашеру, когда они вдвоем обсуждали над картой слабые места на линии «К», через которые вы могли бы уйти незаметно. А я слышал и запомнил, – ответил Горбин.

Ловец посмотрел на карту. Он нашел место, о котором говорил Горбин, и понял, что это действительно хороший путь. Но он также знал, что это может быть ловушкой. Нужно было проверить, провести предварительную разведку. Но на такие мероприятия не было времени.

* * *

– Товарищ майор, – тихо сказал Смирнов, который смотрел вперед, в ту сторону, куда они шли на веслах. – Как думаете, Зибер уже добрался до своих?

Ловец не ответил сразу. Он правил лодку между двумя затопленными ивами, чьи ветки торчали из воды, как руки утопленников. Жердь уперлась в илистое дно, и лодка скользнула вперед.

– Если добрался, – сказал он наконец, – то через пару часов нас настигнут. Этот немец живучий, как крыса. Он уже дважды уходил от меня.

Смирнов кивнул и снова посмотрел назад. Дождь усиливался, и видимость падала. Лес вокруг них превращался в серую стену, и только просветы между деревьями, стоявшими по обеим сторонам маленькой лесной речки, вышедшей из берегов, указывали направление.

– Ветров, – позвал Ловец радиста, который сидел между гребцом и впередсмотрящим и прижимал к себе рацию, как ребенка, пытаясь слушать эфир. – Что там слышно?

Ветров покачал головой. Его лицо было усталым, глаза покраснели от напряжения.

– Тишина, товарищ майор. Ни немцев, ни наших. Видимо, антенна слишком низко, потому не ловит…

Ловец кивнул и сказал:

– Тогда лучше выключи рацию, чтобы батарея совсем не разрядилась.

Ловец внимательно смотрел, как темнеет вокруг, как заканчивается очередной день войны, и постепенно наступает вечер. Хотя пока опасности не наблюдалось, но нервы его были напряжены. Он понимал, что, либо они успеют скрыться в темноте, дойдут ночью до линии фронта и передадут Сову хирургам, выполнив задание, либо немцы настигнут их в этом затопленном лесу еще засветло и убьют всех.

* * *

Полина не спала. Она стояла у входа в палатку медпункта и смотрела в темноту, где за стеной деревьев и дождя где-то там, за линией фронта, был Коля. Дождь барабанил по брезенту, и капли срывались с края палатки, падая ей на пилотку и на плечи. Она не замечала их. Не замечала холода. Не замечала того, что шинель промокла. Она задумалась. Она ждала, как ждут только те, кто любит. Сейчас была ночь, но она не могла уснуть, оттого вышла на воздух.

– Поля, иди спать, – тихо сказала Валя, тоже поднявшись и накидывая на плечи подруги сухую плащ-палатку. – Ты замерзнешь и простудишься.

– Не могу заснуть, – ответила Полина тихо. – Не могу спать, когда Коля где-то там. В грязи. В холоде. Под пулями. И я не знаю, что с ним.

– Он вернется, – сказала Валя, и в ее голосе была уверенность. – Он не зря зовется Ловцом. Он ловит удачу и всегда возвращается.

Полина повернулась к ней. В ее глазах блестели слезы, но она не плакала. Она давно научилась не плакать. Научилась под обстрелами на передовой, где слезы медика были роскошью, которую нельзя себе позволить на виду у раненых.

– А если не вернется? – спросила она тихо. – Что тогда, Валя? Что мне тогда делать?

Валя молчала. Она не знала ответа. Никто не знал. На войне не бывает ответов на такие вопросы, а есть только ожидание и надежда.

* * *

Зибер стоял на командном пункте батальона и орал в телефонную трубку. Его голос сорвался, охрип, но он продолжал кричать, требуя, приказывая, угрожая.

– Мне нужна рота! Нет, батальон! Мне нужны собаки! И авиация! И танки! Я требую немедленного прочесывания квадрата! Русские диверсанты уходят на восток! У них раненые! Они не смогут идти быстро через болота! Перехватите их! Перехватите, я приказываю! На вашу нерасторопность я пожалуюсь генералу Моделю!

На том конце провода молчали. Потом раздался спокойный и лишенный эмоций голос дежурного штабного офицера:

– Гауптштурмфюрер, ваша просьба принята. Но для организации прочесывания потребуется время. Авиация сможет подняться только после улучшения видимости. Идет дождь, и наблюдается низкая плотная облачность. А танки в указанный вами квадрат просто не пройдут. Это сейчас самое топкое место на всей линии «К»…

– Вам нужно время⁈ – Зибер чуть не задохнулся от ярости. – Так ведь за это самое время Ловец и Сова уйдут к своим! Им нельзя давать времени! Вы понимаете, что они несут с собой разведывательные данные, которые могут разрушить всю нашу оборону? Если вы вообще что-нибудь понимаете…

Но штабной офицер снова ответил сухо:

– Гауптштурмфюрер, я принял вашу информацию и передам ваши предложения командованию. Ожидайте.

Щелчок. Гудки. Зибер бросил трубку и ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и упала на пол, забрызгав все вокруг темно-синими пятнами. Отто стоял в углу и молчал. Он боялся не столько уже русских, – которых вокруг опорного пункта пока не наблюдалось, – сколько своего командира в гневе.

* * *

Лодочный караван плыл под дождем еще какое-то время. Вскоре вокруг начало вечереть, и над водой повисли белесые клочья тумана. Он становился все гуще, и очертания берега то появлялись, то снова исчезали в белой пелене. А опасность напороться на коряги увеличивалась. То тут, то там из воды торчали верхушки затопленных кустов, которые до разлива в это сильное половодье, случившееся после очень снежной и затяжной зимы, были прибрежными.

Ловец всматривался в темноту, пытаясь разглядеть берега. Но их, казалось бы, не было. Вода плескалась между деревьев там, где раньше эти берега были. И теперь твердая суша отступила от воды значительно дальше, скрытая туманом, стелющимся все плотнее с наступлением сумерек. – Товарищ майор, – прошептал Смирнов, сидевший на носу лодки Ловца и вглядывающийся в берега протоки, – впереди развилка. Куда сворачивать?

Ловец поднял руку, указывая направление. Он сверился с картой. Протока здесь расширялась, превращаясь в некое подобие узкого заболоченного озера, поросшего по берегам голыми еще ивами и ольхой. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо, как мутное зеркало. Ни звука. Ни всплеска. Только мерное поскрипывание уключин да тихий плеск весел.

«Слишком тихо», – подумал попаданец, и это его насторожило. На войне такая тишина часто бывает обманчива. Она означает, что кто-то затаился. Ждет. Слушает. Готовится начать стрелять.

А лес дальше вставал стеной за туманом, темный и непроницаемый. Они плыли, оставляя за собой расходящиеся усы ряби, которые тут же затягивала мутная гладь разлива, плыли в неизвестность.