Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Он умер перед рассветом, просто закрыл глаза и перестал дышать, – сказала Валя, и заплакала.

* * *

В штабе пахло мастикой, табаком и дорогим одеколоном, стучали пишущие машинки, звонили телефоны и работали штабные офицеры, склонившиеся над картами, документами и радиограммами. Зибер и Горбин стояли в приемной у двери кабинета, ожидая приглашения. Они чувствовали себя неважно после рейда. Их лица осунулись, глаза покраснели от недосыпания. Они рассчитывали отдохнуть хотя бы сутки. Но к генералу вызвали слишком быстро. И они едва успели побриться и переодеться в свою собственную форму.

– Входите, – раздался голос адъютанта.

Они вошли. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой. Когда он поднял голову, его лицо выглядело недовольным, с глубокими складками у губ, а глаза смотрели так пристально, будто видели вошедших насквозь.

– Гауптштурмфюрер Зибер, – сказал он наконец, прикладывая монокль к правому глазу. – Я уже слышал о вашем провале. Вы должны были уничтожить русского диверсанта, известного как Ловец. Вместо этого вы взорвали какого-то капитана госбезопасности и его шофера. Объясните мне, как такая ошибка могла произойти?

Зибер вытянулся в струнку, стараясь не показывать неуверенности.

– Герр генерал, мы действовали по информации, которую получили от нашего агента Матильды, – сказал он, – Нам сообщили, что машина, которую мы заминировали, принадлежит начальнику Особого отдела, и что он поедет на этой машине в Москву. И у нас была информация от той же Матильды, что именно Ловец временно назначен исполняющим обязанности начальника. Мы не знали, что там будет другой человек.

Модель усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем гнева.

– Вы не знали, – повторил он, и его голос стал тише, опаснее. – Вы не знали, что убиваете не того человека. Вы не знали, что Ловец жив. Вы не знали, что он продолжает свою работу против нас. Что вы вообще знаете, Зибер?

Зибер молчал, чувствуя, как пот стекает по спине. Он понимал, что Модель – не Хорстер. Хорстер был жестоким, но предсказуемым. Модель был холодным, расчетливым и опасным. Он не прощал ошибок.

– Герр генерал, – сказал Зибер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я знаю, что мы провалили операцию. Но я также знаю, что Ловец слишком хорошо охраняется. И мне нужен большой отряд и тщательно проработанная операция, – а не два человека, вынужденных импровизировать в тылу врага при отсутствии ресурсов, – чтобы уничтожить этого опасного противника.

Модель смотрел на него долго, пристально, и в его глазах мелькнуло что-то, что Зибер не мог прочитать.

– Вы проявили себя не лучшим образом, Зибер. Но я не собираюсь разбрасываться такими специалистами, как вы, – сказал он наконец. – Ловец по-прежнему представляет серьезную угрозу для нас. Но сейчас он еще не заброшен к нам в тыл. Потому у меня есть для вас другое задание. Более срочное.

Он встал из-за стола и подошел к карте, висевшей на стене.

– Под Ржевом действует другая особая разведывательная группа русских, – сказал он, показывая на карту. – Ее возглавляет диверсант с позывным «Сова». Этот человек действует очень дерзко. Он и его люди прекрасно знают наш язык. Они переодеваются в форму немецких военнослужащих, проникают на наши опорные пункты и собирают информацию о слабых местах нашей обороны. Они уже провели несколько успешных операций, и, если мы не остановим их, последствия могут быть катастрофическими.

Зибер подошел ближе, всматриваясь в карту.

– Вы хотите, чтобы мы нашли этого Сову? – спросил он.

– Да, я хочу, чтобы вы нашли его, – ответил Модель, и в его голосе послышалась сталь. – И я хочу, чтобы вы его уничтожили! Это ваш шанс реабилитироваться за провал с Ловцом. Не упустите Сову.

Зибер кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается холодная решимость.

– Мы сделаем это, герр генерал, – сказал он. – Мы устроим охоту на сов, настигнем врага и уничтожим его.

– Надеюсь, – ответил Модель, отворачиваясь к карте. – Потому что, если вы снова провалите задание, я лично позабочусь о наказании для вас.

Глава 3

Лагерь в лесу жил своей жизнью. Утро выдалось прохладным, но солнечным. Первые лучи солнца пробивались сквозь кроны сосен, освещая поляну, на которой кипела работа. Бойцы заканчивали сборы: проверяли оружие, упаковывали продовольствие, закрепляли грузы на машинах. Воздух пах хвоей, сыростью и гарью кострищ, смешанной с запахом походной кухни.

Ловец стоял у штабной палатки, глядя на карту, разложенную на самодельном столе, сделанном из досок, кинутых на козлы и накрытых брезентом. Рядом с ним стояли младшие лейтенанты Смирнов и Еремеев, обсуждая детали предстоящего выдвижения. Все складывалось, казалось бы, неплохо, но у Ловца не проходило чувство тревоги. Он знал, что впереди ждут опасности, но он также знал, что должен сделать все, чтобы хорошо подготовить своих бойцов к предстоящему рейду.

Внезапно со стороны лесной дороги послышался рокот моторов.

– Товарищ майор, – раздался громкий голос Панасюка, который подбежал к штабной палатке с докладом. – Прибыло пополнение. Снайперы и стрелки, которых вы просили. И с ними новый комиссар.

Попаданец поднял голову, чувствуя, как внутри него поднимается любопытство. Он ждал этого пополнения – стрелков-снайперов, набранных из опытных охотников, вроде Чодо Баягирова, которые могли бы усилить отряд. Но приезд комиссара вместе с бойцами стал неожиданностью. Оставив штабные дела на Смирнова и Еремеева, Ловец сам поспешил встречать машины.

Через несколько минут он был на месте. На поляну как раз въехал грузовик, а за ним – еще два. Из кузовов начали выпрыгивать бойцы – крепкие, загорелые, с таежным охотничьим прищуром глаз. В руках они держали длинные маскировочные чехлы с винтовками. Это были те самые снайперы, которых Ловец просил. Он подошел к ним, рассматривая каждого: их лица, их руки, их глаза. В них чувствовалась та особая решимость, которая бывает только у людей, привыкших к тайге и лесной глухомани, а не к городским улицам.

– Добро пожаловать! – сказал Ловец, протягивая руку старшему из них по званию. – Я майор Епифанов. Командир особого отряда.

– Старшина Степан Григорьевич Шаманаев из Забайкалья, – ответил охотник, крепко пожимая протянутую руку. – Бывший промысловик пушнины в тайге. Прибыл со взводом охотников-следопытов. Все – опытные стрелки, с самого детства с ружьем по лесам ходим. Не подведем.

Ловец улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается уверенность. Он знал, что эти люди – лучшие из лучших. Они не просто умели метко стрелять. Они умели читать лес, умели прятаться и находить следы, умели ждать и ориентироваться даже ночью. И они станут его главным оружием в предстоящем рейде.

– Отлично, – сказал он. – Располагайтесь и принимайте пищу. Через час я проведу инструктаж и организую учебные стрельбы.

* * *

Ловец показал направление Шаманаеву, и тот повел своих охотников к палаткам. А попаданец повернулся к последнему грузовику, рядом с которым уже стоял его пассажир, только что вылезший из кабины. Это оказался невысокий коренастый мужчина лет тридцати пяти с умным вытянутым лицом и проницательными серыми глазами. Он был в форме командира из политуправления с красными нашивками комиссара на рукавах и с одной шпалой на петлицах, и держался с показной уверенностью, свойственной людям его профессии.

– Майор Николай Епифанов? – спросил он, шагнув навстречу. – Я Семен Семенович Вербицкий, старший политрук. Назначен приказом политуправления штаба Западного фронта комиссаром особого отряда.

Попаданец протянул прибывшему руку, чувствуя, как внутри него поднимается настороженность. Он не любил комиссаров. Они всегда казались ему людьми, которые больше заботятся о политической линии партии и идеологической демагогии, чем о боевых задачах. Но Вербицкий выглядел по-другому. В нем не было того самодовольного превосходства, которое бывает у политработников. Он больше походил на покойного Липшица. Хотя и был моложе, но выглядел серьезным и вдумчивым.

– Рад познакомиться, – сказал Ловец. – Мне передали из штаба шифровкой, что с вами передадут пакеты с указаниями.

Вербицкий кивнул и достал из сумки-планшета два конверта из вощеной бумаги, запечатанных сургучом с номерными штабными печатями.

– Первый, – сказал он, протягивая один из них, – маршрут выдвижения к месту назначения. Его приказано вскрыть при получении. Второй пакет должен быть вскрыт по прибытии на место.

Ловец сломал печати и извлек из первого конверта приказ, напечатанный на пишущей машинке.

Там значилось, что необходимо передислоцироваться на железнодорожную станцию Панино в Ржевском районе Калининской области, откуда производить разведку и диверсии в районе немецкой оборонительной линии «Кенигсберг».

Ловец перечитал еще раз и посмотрел на приложенную к приказу карту, чувствуя, как внутри него поднимается удивление.

– Станция Панино? – переспросил он. – Но это же в зоне ответственности Калининского фронта. А мы подчиняемся штабу Западного.

Вербицкий пожал плечами, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

– Это не важно, товарищ майор, – сказал политрук. – Наш отряд подчиняется лично товарищу Жукову. А он командует не только Западным фронтом, но и всем Западным направлением. И если он решил, что мы нужны именно там, значит, так тому и быть. Наша с вами задача – выполнить приказ.

Ловец кивнул, пряча бумагу обратно в конверт. Он знал, что Вербицкий прав. Война не терпит вопросов. Раз есть приказ, то его необходимо выполнять. Все остальное – лишнее. Вот только, он хорошо помнил то самое место по прочитанным когда-то материалам в интернете: оборонительная линия «Кенигсберг» была той самой крепостью на пути к Ржеву, которую никак не могла проломить Красная Армия, понеся там огромные потери.

– Хорошо, – сказал он, внимательно разглядывая нового комиссара отряда, с которым предстояло идти на такое серьезное дело. – Приказ мы выполним. Но прямо сейчас меня интересует другое. Ваш боевой опыт.

Вместо ответа политрук молча протянул майору бумагу со своей характеристикой, подписанной начальником политотдела фронта. Ловец пробежал ее глазами и воскликнул:

– Так вы были в том самом Мончаловском лесу? Горячо же вам пришлось!

Политрук лишь невесело улыбнулся. И Ловец жестом пригласил нового отрядного комиссара проследовать за ним к штабной палатке. А тот вскоре рассказал кое-какие подробности печально знаменитого сражения и зимнего окружения немцами 29-й армии под Ржевом.

* * *

Ловец и Вербицкий отошли в сторону от штабной палатки к старой раскидистой сосне, под которой стояли два пня, служившие импровизированными скамьями возле костра. Но огонь в костре днем был затушен. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на землю причудливые тени. Где-то недалеко слышались голоса бойцов и команды взводных. Лагерь отряда жил своей обычной предпоходной жизнью.

– Присаживайся, Семен Семенович, – сказал Ловец, указывая на пень и специально обратившись на «ты» к новому комиссару, стараясь сразу показать ему, что не считает комиссарскую власть выше своей командирской. – Рассказывай, как тебе повезло выбраться из того ада. Я слышал, вы там под Ржевом крепко попали.

Вербицкий сел на пень, снял фуражку и провел ладонью по коротко стриженным чуть седеющим темно-русым волосам. Его лицо, спокойное и уверенное, на мгновение стало напряженным, словно он заглянул в прошлое и увидел там то, что хотел бы забыть.

– Там, Коля, суровая была заваруха, – сказал он, тоже перейдя на «ты», и в его голосе послышалась та особая нервная хрипотца, которая бывает у людей, переживших ад. – Да ты, наверное, и сам многое знаешь, раз слыхал уже про те события. Из прежнего состава нашего полка к концу февраля осталось чуть больше сотни бойцов. Из двух тысяч… Держались мы, конечно, как могли.

Ловец внимательно смотрел на собеседника, чувствуя, как внутри него поднимается странное волнение. Он знал, что в Мончаловском лесу возле Ржева произошла настоящая мясорубка, но слышать рассказ из первых уст было совсем по-другому.

– Удачно еще, что нам удалось захватить старые окопы да блиндажи, которые осенью 41-го вырыли для обороны, когда наши отступали, – продолжил Вербицкий, и его голос стал тише, словно он уходил в воспоминания, отстраняясь от окружающей действительности. – Февраль очень морозным выдался этой зимой, сам знаешь. Почва промерзла больше метра в глубину и словно бы вся в камень превратилась. Окопные брустверы так льдом сковало, будто из бетона они. Так что даже во время артобстрелов прямой наводкой наша линия обороны стояла, как железная. Некоторые блиндажи даже после попаданий снарядов немецких гаубиц не разрушались.

– Крепко же вы там сидели, – заметил Ловец, кивая. – Я слышал, что немцы не могли вас выбить пару недель.

– Больше, Коля, почти целый месяц! – Вербицкий поднял палец, подчеркивая свои слова. – Мы хорошо закрепились. И дальше бы на этих рубежах стояли, да вот людей почти всех поубивало или сильно поранило. К тому же, пока мы держались на своих полковых позициях, немцы всю нашу 29-ю армию окружали, оказывается.

– Да, я слышал, что потери понесли большие, попав в то окружение, – Ловец покачал головой.

– Обстреливали настолько плотно, что думал уже отвоевался, конец настает, так страшно было, – Вербицкий усмехнулся, но усмешка была горькой. – Но, когда после долгого обстрела эсэсовцы из дивизии «Das Reich» на нас в атаку поперли, даже не знаю, откуда только силы взялись, чтобы бойцов за собой в контратаку поднять и в рукопашной схватке штыком орудовать.

– В рукопашной? – переспросил Ловец, и в его голосе послышалось любопытство.

– Да, к вечеру уже это, скорее, свалка была какая-то, а не бой, – Вербицкий затянулся папиросой, выпуская из ноздрей клубы дыма. – Целый день нас обстреливали, лупили по нам отовсюду немцы, как только могли. Ну и мы отстреливались, чем было. Так все боеприпасы и расстреляли к вечеру. А новых уже не подвозили, потому что немцы снабжение нам перерезали.

Ловец молчал, давая собеседнику выговориться. Он знал, что такие рассказы нужно слушать, не перебивая. Это была не просто история – это была исповедь, настоящая окопная правда.

– К концу дня оборону нашего полка немцы сумели прорвать, – продолжил Вербицкий, и его голос стал жестче. – Бой еще в самом разгаре был, а у нас уже ни патронов, ни гранат. Ничего не осталось. Тогда в штыковую и пошли контрударом, в рукопашную сошлись с немцами. Там, где получалось плотно ударить массой, мы смели их передовые порядки, а оставшихся погнали назад к их окопам. Но только немцы не дураки. Они быстро поняли, что в рукопашной мы сильнее, но что у нас боеприпасы закончились. И потому нас нельзя подпускать близко.

Он замолчал, и Ловец увидел, как его глаза потемнели, словно он снова переживал те мгновения.

– И вот в этот момент самое ужасное началось, – продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. – Заработали с флангов немецкие пулеметы. А немцы, уцелевшие в рукопашной, сбежали в свои окопы и начали оттуда стрелять и кидать гранаты. А из-за их окопов выдвинулись танки и начали давить наших красноармейцев гусеницами. Тех, кто замешкался на нейтральной полосе и не отступил… Не то и у немецких танкистов боеприпасы закончились, не то решили не тратить боезапас… А у нас ни гранат, ни бутылок с зажигательным, ни ПТР… Страшная была картина.

– Не то слово, – выдохнул Ловец, чувствуя, как холод пробегает по спине. – Как вы только выжили?

– Вовремя день короткий февральский закончился, – ответил Вербицкий, и в его голосе послышалась горькая усмешка. – Как стемнело, так и дали нам приказ отходить. И мы все, кто остались, кое-как под покровом темноты сумели уйти через лес. Но там заблудились, закружили в глубоком снегу в метель, несколько суток не могли к своим выйти. Но вышли все-таки. Припасов с собой никаких не было, так вместо пищи мерзлый мох и кору отковыривали с деревьев и грызли, а вместо воды снегом обходились… Выбрались как-то. Повезло нам…

Политрук снова затянулся, и Ловец заметил, как дрожат его пальцы с папиросой, когда он продолжил:

– Тяжело пришлось, что и говорить. Силы понемногу оставляли. Несколько человек сильно обморозились. На одной силе воли дотащились…

Вербицкий замолчал, и попаданец увидел, как его глаза слегка увлажнились. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в стороне от штабной палатки, давая собеседнику время справиться с эмоциями.

– У меня от переохлаждения тогда началась сильная простуда, – сказал наконец Вербицкий, и его голос стал ровнее. – Больше недели меня в госпитале дивизионного санбата продержали и подлечили. Затем вернулся в строй. Но нашу дивизию расформировали, потому в резерве просидел при штабе весь март и половину апреля. Повысили меня с простых политруков в старшие. А уже сейчас вот это назначение получил к тебе в отряд.

Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него растет уважение к этому человеку. Он пережил ад, но не сломался. Он остался человеком, способным смотреть в глаза смерти и продолжать идти вперед.

– Понятно, Семен, – кивнул Ловец. – Думаю, мы сработаемся. Но предупреждаю, что на очень опасное дело идем в тыл к немцам.

Вербицкий затушил папиросу, посмотрел себе под ноги и неожиданно сказал:

– А знаешь, Николай, после того как я увидел, как немцы наших раненых прикладами да штыками добивали, как танками безоружных давили, во мне ярость появилась. Я теперь их всех, даже раненых, голыми руками душить буду! Нелюди они! И нет у них права на жизнь!

Ловец нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Он-то думал, что политработник попался выдержанный, а он, оказывается, готов немцев душить, чем может себя выдать, когда придется, наоборот, от немцев таиться и пробираться незаметно в их тылах.

– Но ты же политработник! – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Значит, должен обладать выдержкой. Или я не прав?

– Но и выдержка иногда подводит, когда такие дела увидишь, как творились в том Мончаловском лесу, – ответил Вербицкий, и его глаза полыхнули ярким пламенем ненависти к врагам.

Ловец посмотрел на него долго, пристально, ощущая внутри себя противоречивые чувства. Он понимал злость Вербицкого. Он сам видел, что творили оккупанты. Но он также знал, что слепая ненависть – это путь в никуда. Чтобы эффективно бороться с таким предусмотрительным врагом, как немцы, нужен был, прежде всего, холодный разум.

– Нет, Семен, – сказал он тихо, – ты что же, нашим врагам хочешь уподобиться? Нет, дружище, нельзя поддаваться ярости. Воевать с умом надо. Вот, даже Афганец это знает.

В этот момент к ним как раз подбежала большая немецкая овчарка и ткнулась носом в руку политработнику. Вербицкий замер, глядя на собаку, и в его глазах мелькнуло удивление.

– Я и не знал, что у вас тут еще и служебные овчарки в отряде есть, – проговорил он.

– Это наш десантный пес с позывным Афганец, – сообщил Ловец, представив своего четвероногого друга.

– Позывной? – Вербицкий удивился еще больше. – Почему же позывной, а не кличка?

– Потому что это не просто пес, а боевой товарищ, – сказал Ловец.

Глава 4

Полина с самого утра готовилась к дороге, еще раз проверяя и перепроверяя медицинское имущество. Скоморохов ушел проводить первичный осмотр новых бойцов, прибывших в качестве пополнения. Полине помогала Валя. Она выглядела уставшей и опускала глаза, словно что-то скрывая. Полина повернулась к ней, чувствуя, что пришло время им поговорить. Она хотела все-таки выяснить у Вали, насколько то, что она рассказала о Ловце, услышанное Валей от Угрюмова, было правдой. И было ли? Или все же Угрюмов просто бредил перед смертью?

– Ты как? – спросила она тихо. – Тяжело было?

Валя подняла голову и посмотрела на нее. В ее глазах мелькнула боль, которую она пыталась скрыть.

– Тяжело, – ответила она. – Но я должна была рассказать. Коля должен знать правду о том, как умирал Угрюмов. Он должен знать, что тот говорил перед смертью.

Полина положила руку на плечо Вали, чувствуя ее дрожь.

– Ты сильная, Валя, – сказала она. – Ты выдержала то, что не каждый выдержал бы. И ты сохранила его слова. Это важно.

Валя улыбнулась, и в ее улыбке была благодарность.

– Я хотела показать тебе кое-что, – сказала она неожиданно, доставая из своей санитарной сумки какие-то тетрадные листки, исписанные карандашом. – Это письма комиссара Липшица. Я сохранила их, когда он погиб. Там много интересного. А в одном и о Ловце есть. Вот, взгляни.

Полина взяла листок, протянутый ей Валей, и начала читать. Она видела почерк Липшица – четкий, аккуратный и мелкий. Она читала строки, и каждая из них открывала ей что-то новое о человеке, который был рядом с Ловцом в самые трудные моменты.

Липшиц в этом письме писал о войне, о людях, о своих мыслях. Он писал о том, как трудно быть комиссаром, как тяжело видеть смерть каждый день. Но он также писал о Ловце. Он писал о том, как этот человек изменил его жизнь.

«Он не такой, как все, – писал Липшиц. – Он знает то, чего не должен знать обычный человек. Я не знаю, откуда он пришел, но я знаю, что он – наш шанс. Наш шанс на победу. И я буду верить в его счастливую звезду, в его удачу до самого конца».

– Ты видишь? – сказала Валя, когда Полина подняла глаза. – Липшиц тоже верил в него. Так же, как Угрюмов. Они оба знали, что Коля – особенный. Что он может изменить ход войны.

Полина кивнула, чувствуя, как внутри нее поднимается странное чувство. Она знала, что Ловец – необычный человек. Она чувствовала это с самого начала. Но теперь, услышав от Вали о предсмертных словах Угрюмова и читая письмо Липшица, она понимала, что Коля был не просто необычным. Он был чем-то большим. Чем-то, что выходило за пределы понимания. Неужели и вправду он из будущего? Но такое даже не укладывалось в голове у Полины.

– Почему они верили в него? – спросила она, и в ее голосе послышалось сомнение. – Почему они думали, что он сможет изменить все?

Валя посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнуло удивление.

– Я не могу точно сказать, бредил Угрюмов в тот момент или нет, но он ясно мне говорил перед смертью, что Коля Епифанов пришел из будущего, – ответила она. – Насколько правда, я не знаю… Но и покойный комиссар Липшиц считал Николая необычным командиром. И в этом ни он, ни Угрюмов не ошибались. Ведь Епифанов уже изменил многое. Он спас 33-ю армию и множество жизней. Он помог десантникам перерезать Варшавское шоссе.

Полина кивнула и дополнила:

– Да. А еще он сбил немецкий самолет из винтовки там, у деревни Иваники, где мы с ним познакомились. Он освободил военнопленных… И, я уверена, он сделает для победы еще больше.

Полина любила Ловца, но теперь она понимала, что ее любовь была не просто личным капризом. Она была обусловлена необычностью этого мужчины, которую замечали, оказывается, и другие люди. Потому, наверное, ее так к нему тянуло…

– Я буду рядом с ним, – сказала она тихо. – Я буду помогать ему. И я буду верить в него так же, как верили Липшиц и Угрюмов.

Валя улыбнулась, и в ее улыбке была надежда.

– Мы все будем рядом, – сказала она. – Мы – его боевая семья, его отряд. И мы не дадим своего командира в обиду, хоть он из будущего приехал к нам, хоть из прошлого. Это не важно, а важно другое: он точно не бросит нас умирать за зря и позаботится о каждом бойце.

* * *

Колонна грузовиков выехала из леса в полдень. Десять машин, груженных бойцами, оружием и припасами, вытянулись по разбитой дороге. Им предстоял путь в две сотни километров. Ловец сидел в кабине головной машины, сжимая в руках карту и планшет с документами. Рядом между ним и шофером втиснулся комиссар Вербицкий, молчаливый и сосредоточенный.

Дорога была долгой и трудной. Она проходила через территории, которые еще зимой освободили от немцев, но следы войны виднелись повсюду. Разрушенные предприятия и поселки, сгоревшие деревни, от домов в которых остались лишь почерневшие печи, воронки от мин, снарядов и авиабомб, разбитая и до сих пор не убранная боевая техника в кюветах по обеим сторонам от дороги, – все это напоминало о том, что война прошла здесь, оставив свой кровавый след.

Ловец смотрел на проплывающие мимо поля и леса, и его мысли возвращались к тому, что он видел. Он знал, что скоро они будут на месте. Скоро они снова пойдут в тыл к немцам. И он должен быть готов ко всему. Вот только, всего никогда не предусмотришь.

– Николай, – внезапно сказал Вербицкий, прерывая его мысли. – Я хочу спросить кое-что.

– Спрашивай, – ответил Ловец, продолжая смотреть на дорогу.

– Ты веришь, что мы сможем уцелеть, что доживем до победы? – спросил Вербицкий, и в его голосе послышалась какая-то горечь.

Ловец повернулся к нему и посмотрел в глаза.

– Я верю, Семен, – сказал он, и в его голосе звучала уверенность. – Я верю, что мы преодолеем все трудности и победим. Потому что у нас нет другого выбора. Или уцелеть, выполнив задание. Или умереть.

Вербицкий кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

– Я, как комиссар, рад, что настрой у командира отряда боевой, – сказал он, улыбнувшись. – Просто пойми, Николай, что после того Мончаловского леса трудно снова стать оптимистом.

Вербицкий достал маленький портсигар с запасом папирос. Он чиркнул спичкой и закурил.

– Будешь? – спросил он, протягивая Ловцу папироску.

– Не курил и не буду! – твердо ответил Ловец, качая головой. – Курить – здоровью вредить, а мне надо форму физическую сохранять, чтобы бойцов за собой вести, что и тебе советую.

Вербицкий усмехнулся и угостил папиросой молодого водителя. Потом Семен сделал несколько глубоких затяжек, и Ловец видел, как уходит напряжение с лица комиссара.

– Ты прав, Николай, – сказал он наконец, и его голос стал тише. – Но, пойми, что ненависть к врагам меня переполняет с одной стороны, а с другой я понимаю, насколько враги сильны и жестоки, потому что сам видел и прочувствовал… И вот только этой дурной привычкой я себя и успокаиваю немного в последнее время. А так я при первой возможности готов всю эту немецкую сволоту уничтожать всеми доступными способами. До сих пор ясно вижу тех ребят, которых немцы танками давили на моих глазах, а я ничего сделать не мог…

Он замолчал, и Ловец увидел, как глаза нового отрядного комиссара снова потемнели, словно он опять увидел перед собой нечто страшное.

– А вот у нашего комполка нервы тогда не выдержали, – продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. – Он сам выскочил из блиндажа, да на немцев кинулся с пистолетом. Хотел, видно, поквитаться за наших, да и погиб под пулеметной очередью.

– Бывает… – покачал головой Ловец, хотя и не знал этого человека.

– Да. Такого лихого командира мы потеряли! – Вербицкий сжал кулаки. – Он даже танков немецких не боялся! Сам командовал расчетом противотанковой пушки, когда остальных артиллеристов поубивало. Пока снаряды были, два панцера подбил из засады. А погиб героически…

– Но очень глупо, – перебил Ловец.

– Не все на войне бывает по-умному, – заметил комиссар, но больше не сказал ничего, докуривая свою папиросу.

Они замолчали, глядя на дорогу, которая уходила вперед, в неизвестность. Где-то там, за горизонтом, их ждало новое задание. Еще труднее, чем предыдущее. И дело было даже не столько в гораздо большей концентрации немцев под Ржевом, чем под Вязьмой, сколько в начавшейся распутице. Машины по дороге не раз и не два застревали в грязи. И их приходилось выталкивать всем отрядом.

Когда Ловец думал о том, что в этой хляби ему предстоит просачиваться в немецкие тылы и не просто таиться там в снайперских засадах, а действовать активно, устраивать диверсии, ему становилось очень тревожно. В заснеженных холодных зимних лесах под Вязьмой он, как опытный биатлонист, чувствовал себя гораздо увереннее. А теперь предстояло совершенно новое испытание. И ни лыжи, ни санки уже не помогут быстро перемещаться.

Снег растаял. Повсюду паводок и разлившиеся водные преграды. По запросу Ловца для организации переправ отряду прислали перед выездом с базы отдельную машину, груженную плавсредствами, малыми резиновыми лодками «ЛМН», которые состояли на вооружении РККА с 30-х годов и предназначались для переправы разведчиков и мелких подразделений пехоты. Каждая такая лодочка изготавливалась из прорезиненной ткани, имела матерчатую скамейку для гребца, натягивающуюся между бортами при надувании лодки, и специальное жесткое приспособление в носовой части для крепления пулемета.

В надутом виде лодка увеличивалась до трех с лишним метров в длину, до 125 см в ширину и при высоте надутого борта в 40 см могла взять 720 кг груза, то есть, половину отделения бойцов с оружием. Но Ловец понятия не имел, как эти лодчонки поведут себя в реальной обстановке. Да и надо еще умудриться научиться на них переправляться таким образом, чтобы не попасть под огонь немцев. Суденышки хлипкие. Любой шальной осколок, – и нету резиновой лодки. Но все же лучше, чем полное отсутствие переправочных средств…

* * *

Колонна грузовиков медленно выползала из очередного леса. Весенняя распутица превратила грунтовую дорогу в месиво из грязи и талой воды. И колеса грузовиков то и дело пробуксовывали, разбрасывая комья мокрой земли. Бойцы сидели в кузовах, привалившись спинами к бортам, и молчали. Каждый думал о своем: о том, что ждет их впереди, о том, вернутся ли они живыми, о том, что оставили позади. Только гул моторов нарушал тишину, да взрывы авиабомб иногда слышались вдалеке. Там, где немецкие самолеты бомбили какую-нибудь тыловую станцию или какой-то склад. Еще хорошо, что их колонну, пробиравшуюся лесными дорогами, немцы пока не обнаружили с воздуха. Но, судя по звукам, другим везло меньше.

Чодо Баягиров, недавно произведенный в сержанты, сидел у самой кабины рядом с отделением своих разведчиков, и внимательно разглядывал новых бойцов, которые прибыли в отряд вместе с Шаманаевым. Опытный таежник, прошедший многие сотни километров по тайге, знал, что люди бывают разные. И он умел читать их, как умел читать следы зверей на снегу.

Новички расположились напротив него вдоль другого борта. Они тоже молчали, но их молчание было особенным – настороженным, цепким, как у хищников, которые только что встретили незнакомую стаю. Чодо всматривался в их лица, в их руки, в их повадки, и его охотничье чутье подсказывало ему, что это – настоящие мастера своего дела.

Главный у них, тот самый старшина Шаманаев, сидел прямо, придерживая винтовку вертикально, и смотрел по сторонам, постоянно изучая местность на предмет опасности. Его глаза, узкие и внимательные, все время двигались, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. Он был сухой, жилистый, с обветренным лицом, испещренным морщинами, как старая карта. Руки его лежали на цевье винтовки с той особенной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших всегда держать оружие близко к своему телу, относясь к нему, как к части себя самого.