Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Я знаю, – ответил Ловец. – Но я не позволю ему запугать меня или Полину.

Глава 10

Вечер в штабном блиндаже казался тем особенным и обманчивым затишьем, которое на войне всегда предшествует либо новому удару, либо чьей-то смерти. Керосиновая лампа, подвешенная на скрученной проволоке к центральной балке, бросала на бревенчатые стены дрожащий желтоватый свет, и тени от этого света ползли по углам, как живые. Лампа потрескивала, чадя копотью, и в ее стеклянном колпаке бились и метались, сгорая, какие-то мелкие вечерние мошки. Пахло керосином, мокрой землей и тем особенным кисловатым блиндажным духом, который въедается в кожу и не выветривается неделями. А за всем этим на самом краю слуха слышались далекие глухие раскаты артиллерийской канонады, рваные и прерывистые: тяжелое и болезненное дыхание войны. Фронт жил своей страшной жизнью. Под Ржевом он постоянно ворчал грохотом орудий, перемалывая тысячи людей каждый день.

Особист Салов сидел за импровизированным столом, – два снарядных ящика, поставленные один на другой, сверху наброшена засаленная плащ-палатка, – и, склонившись над картой, водил по ней огрызком химического карандаша. Его пальцы были в чернильных пятнах и пороховой гари, ногти обломаны, костяшки сбиты. Карта, расстеленная перед ним, вся была испещрена пометками: красные очертания своих позиций и синие пунктиры вражеских, крестики у деревень, кружки у перекрестков дорог. Кое-где карандаш прорвал бумагу – значит, давил сильно, значит, думал тяжело.

Лицо его отличалось той особой болезненной бледностью, которая бывает у людей, не спавших нормально несколько суток подряд. Нездоровая бледность, землистая, сероватая с темными полукружьями под глазами и воспаленной краснотой век. Но глаза по-прежнему оставались цепкими, внимательными, с тем холодным блеском внутри, который появляется у опытного контрразведчика после многих месяцев работы в условиях военных действий. Такие люди не отдыхают. Они даже засыпая продолжают проверять, сопоставлять, искать нестыковки.

Когда попаданец вошел в штабной блиндаж Особого отдела, Салов выпрямился, хрустнув затекшей спиной, и потер затекшую шею ладонью. Он посмотрел на майора Епифанова, стоявшего у входа в палатку, и в этом взгляде было то, чего не выразишь словами: усталое и выстраданное знание о том, что разговор предстоит тяжелый.

Ловец стоял, прислонившись плечом к дверному косяку у входа. Плащ-палатка за его спиной была мокрой от дождя, и капли, срываясь с брезента, падали на утрамбованную землю с тихим, мерным звуком. Он нахмурился, и на лбу у него залегла глубокая складка. Внутри, где-то под ребрами, шевельнулась и начала расползаться холодная вязкая тревога. Предчувствие, что новости, которые сообщит Салов, будут плохими.

– Садись, Николай, поступили неутешительные вести, – произнес Салов, подтверждая догадку Ловца и указывая ему на ящик напротив.

Голос его звучал хрипловато, надтреснуто. Он слишком много курил в последнее время. И опять затянулся папиросой, неторопливо выпуская дым и глядя на Ловца. Он не спешил говорить о неприятном, но все-таки начал прямо, без уверток:

– За шесть суток непрерывных боев стрелковый полк на переднем крае нашего участка фронта потерял до тридцати процентов личного состава ранеными. И это не считая тех, кто погиб.

Он сказал это ровным голосом, но Ловец заметил, как его пальцы на мгновение сжали карандаш, и костяшки побелели. Салов не был из тех, кто не видел людей за цифрами потерь. В отличие от многих неопытных командиров, он понимал цену войны. Именно потому его и прикомандировали особистом к десантникам в 4-й воздушно-десантный корпус. Каждая цифра потерь для него имела человеческое измерение. Салов вовсе не был карикатурным бездушным волкодавом. Он искренне переживал из-за высоких потерь Красной Армии, но ничего не мог с этим поделать.

– А каковы безвозвратные потери? – спросил Ловец, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

Салов выпрямил спину и опустил карандаш на карту, опустил аккуратно, параллельно краю стола, как человек, привыкший к порядку даже в хаосе войны. И голос его зазвучал глухо, с тем особым нажимом, с каким зачитывают похоронные извещения:

– Перед нами очень сложное место немецкой обороны. Линия «К» или «Кенигсберг» выстроена немцами по принципу «жемчужного ожерелья», в нем каждая из жемчужин – это опорный пункт, ниткой между которыми служат окопы и ходы сообщений. Окопались враги серьезно. Местность перед их позициями тщательно пристреляна, потому каждая наша новая атака уносит от четверти до трети наших же штурмующих подразделений. Безвозвратно. А из тех, кому посчастливилось остаться в живых, еще до трети получают ранения. Санитары успевают вынести с поля боя не всех. Многих невозможно сразу эвакуировать под плотным огнем… – он запнулся, затянулся папиросой, и огонек на ее конце вспыхнул алым. – Их оставляют. До темноты. А иногда и на сутки.

Он замолчал. Фитиль в керосиновой лампе закоптил, и тени на стене задергались в своем безмолвном танце. Ловец подошел ближе. Его мокрые сапоги чавкнули налипшей глиной. Он опустился на ящик напротив Салова, снял промокшую фуражку, провел ладонью по влажным волосам. В палатке было душно, но снаружи тянуло апрельским промозглым вечерним холодом, и этот контраст, – жар от натопленной печки-буржуйки, стоявшей в углу, и сырой сквозняк снаружи, – создавал неуютное ощущение дискомфорта.

– И чем же обусловлены столь существенные наши потери? Не тем ли упрямым упорством, с которым наши генералы продолжают кидать в атаки красноармейцев по одним и тем же лобовым направлениям вместо поисков обходных маневров? – спросил Ловец с надрывом. И в этом вопросе было все: и злость, и бессилие, и та особая, въевшаяся в кровь попаданца потребность понять, почему красноармейцы под Ржевом массово гибнут.

Салов вздохнул. На его лице проступила горькая кривая усмешка: выражение лица человека, который давно знает ответ, но не может высказать его прямо.

– Противник господствует в воздухе – это раз, – начал он перечислять другие факторы потерь, уйдя от прямого ответа и загибая пальцы. – У немцев преимущество в артиллерии – это два. Наши стрелковые части идут в атаку без какой-либо поддержки собственной авиации, которую просто невозможно вызвать – это три. Со связью у нас – сплошная беда. Это четыре. Наша связь сам знаешь, в каком состоянии… – особист махнул рукой, и в этом жесте сквозила безнадега. – Исправные рации у нас на передке – это редкость. А провода рвутся в первые же минуты артподготовки. Тогда как у немцев связь налажена отменно.

Он ткнул пальцем в линию вражеских укреплений, обозначенную на карте жирным синим карандашом, продолжая говорить:

– Все их танковые, авиационные и даже пехотные подразделения на линии «Кенигсберг» оснащены радиостанциями. Каждое отделение. Каждый расчет. Это позволяет немцам координировать действия различных родов войск почти мгновенно. Пока мы бегаем с пакетом от штаба к штабу, они уже наводят по радио на нас бомбардировщики. Именно поэтому противник с такой быстротой маневрирует резервами и ликвидирует любые прорывы в своей обороне. Они вызывают по радио помощь с переднего края, подтягивают танковые и пехотные резервы к угрожаемому участку. Да и авиацию для удара по нашим наступающим порядкам немецким ротным командирам недолго ждать. Эскадрильи «Юнкерсов», вызванные по радио, прилетают за четверть часа. А наших летчиков днем с огнем не сыщешь. Сидят на аэродромах, ждут приказа от своего командования ВВС, а пока до этих их командиров доведут по инстанциям просьбу о помощи с переднего края, уже и помогать некому бывает. Если и прилетают, то еще не факт, что сбросят бомбы на немцев, а не на своих. Выучка-то у наших летунов сам знаешь, какая. Вот и получается, что наша атакующая пехота гибнет…

Он достал новую папиросу, прикурил от огарка прежней, и пальцы его чуть дрожали от того многодневного напряжения, которое выедает нервы изнутри.

– С нашими танкистами ситуация тоже не лучше, – продолжил он, уже более мрачно, глядя куда-то в угол блиндажа, где в тени валялись пустые бутылки и скомканные обертки от концентратов из сухпайка. – Дивизию на этом участке поддерживали поначалу легкие танки, но они давно превратились в обгорелые остовы. А тяжелые КВ застряли в болоте, отчего танкисты с них просто сбежали. Теперь несколько исправных танков стоят на нейтральной полосе и бесполезно ржавеют. Под плотным огнем не вытянуть их, а затишья нет уже несколько суток. Да что танки! С автотранспортом настоящая катастрофа. И с телегами не лучше. Из-за острой нехватки грузовиков, горючего и лошадей тыловые службы не успевают доставлять боеприпасы на передовые позиции. Да еще и распутица…

Он осекся и замолчал на секунду. И в этой паузе было слышно, как где-то далеко за лесом ухнула одинокая, но мощная пушка. Раз. Другой. И тишина.

– Артиллерийские орудия нечем буксировать, – сказал Салов. Голос его стал тише, будто он стыдился того, что сейчас произнесет. – Бойцы впрягаются в лямки. Как бурлаки. Тащат пушки на себе. По весенней грязи, через бездорожье, через болота. По колено в воде. По пояс. И молчат. Знаешь, Николай, что самое страшное? Молчат. Не ругаются. Не стонут. Просто тянут. Простужаются. Болеют. Умирают. Но тянут.

Он затушил папиросу о край ящика, и уголек зашипел, угасая.

– Именно поэтому семьсот семьдесят седьмой артиллерийский полк, приданный 246-й дивизии для огневой поддержки, открывает огонь лишь в случае массированных танковых атак противника. Экономят наши пушкари каждый снаряд. А немцы не скупятся. У них со снабжением и транспортом за оборонительной линией «К» полный порядок. За ней проложена рокадная дорога между Гжатском и Ржевом. По ней они перебрасывают резервы с одного участка на другой за считанные часы. За часы, понимаешь? Пока мы тащим пушку на лямках три километра, они по этой рокаде прогоняют колонну танков на тридцать.

Салов поднял глаза на Ловца. В них было что-то новое – не усталость, не горечь, а расчет. Холодный, выверенный расчет человека, который уже принял решение и теперь подводит к нему собеседника.

– Именно слабые места на этой рокаде, уязвимые для диверсий, и должна была вскрыть разведывательная группа Совы.

Ловец нахмурился. Он слушал и молчал, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает дождь. Он смотрел на карту, на эти линии, кружки, стрелы, и перед его мысленным взором разворачивалась не абстрактная схема, а живая, дышащая панорама: грязь, дым, крики, лязг гусениц, грохот орудий, свист мин, пулеметные очереди и люди – тысячи красноармейцев, вросших в эту землю, умирающих на ней, ползущих по ней. И попаданец снова подумал о том, что его действия в качестве диверсанта могут оказаться слишком малой каплей в этом море крови. Но, может быть, в словах Салова и есть смысл? Если и вправду перекрыть эту рокаду? Если задержать резервы немцев? Если дать красноармейцам наступать на противника, у которого тоже кончаются боеприпасы и люди? Если дать возможность перестать умирать в лобовых атаках? Попаданец сжал кулаки. Под плащ-палаткой на его мокрой спине остывал пот.

* * *

Той же ночью, когда его отряд погрузился в сон, Ловец не спал. Он пытался воссоздать в памяти все, что знал о человеке с позывным «Сова», которого ему предстояло искать.

Он закрыл глаза. И тотчас же, с той неумолимой ясностью, с какой память возвращает прошлое, когда настоящее невыносимо, перед ним снова всплыла зима с трескучим сорокаградусным морозом, от которого лопалась кора на деревьях, и стыло масло в затворе винтовки. Промерзшие до самого нутра, до черной сердцевины леса к югу от Вязьмы. Там, казалось, не было ничего живого, кроме них, – горстки заблудившихся парашютистов, собравшихся вместе, чтобы мстить врагам.

Когда трофейного оружия стараниями Ловца стало в достатке, людей в отряде по-прежнему катастрофически не хватало. Каждый убитый становился дырой в цепи, которую нечем заткнуть. Каждый неходячий раненый – это еще хуже: минус боец и плюс носильщик, который его должен тащить на волокуше.

А пополнение находилось рядом. Тысячи бойцов Красной Армии располагались в нескольких километрах за колючей проволокой лагеря для военнопленных, раскинувшегося на месте разоренного и выжженного совхоза. Ловец помнил, как впервые увидел этот лагерь через бинокль: ряды бараков, крытых толем, вышки с пулеметами, и между бараками – серые, сгорбленные фигуры голодных людей… Но немцы из охраны периметра не дремали. Непродуманная попытка штурма означала многие смерти.

И тогда, в самый разгар подготовки операции, на пороге его землянки возник тот самый человек. Это было под утро. Ловец не спал, а сидел над картой, продумывая маршруты подхода к лагерю, когда часовой у входа доложил: «Из лесу вышли трое. Говорят – наши. Секретный пароль знают». Это показалось серьезным. Ведь только единицы могли знать особый пароль. Но откуда? Он решил разобраться сам, выйдя навстречу. Мороз обжег лицо, как пощечина. В предрассветной синеве среди заснеженных елей стояли трое в изодранном обмундировании, обросшие, с запавшими глазами. А перед ними, чуть в стороне, еще один. Четвертый. Который привел их.

Сначала была шифровка. Ловец вспомнил, как перед этим радист Ветров принес ему листок с раскодированным текстом. Зашифрованная телеграмма из Центра предупреждала о готовящемся побеге из плена группы летчиков, возглавляемой подпольщиком. В шифровке указывался позывной – «Сова», а также пароль и отзыв для опознания. Ловец тогда перечитал текст трижды, сжег бумагу и запомнил каждое слово, предупредив часовых об особом пароле.

И вот человек, назвавший его, стоял перед ним. Среднего роста, жилистый, с резкими, будто вырубленными чертами лица. Похожий лицом больше на немца, чем на русского. В гимнастерке без знаков различия, ватник перетянут веревкой. На голове – серая вязаная шапка, натянутая до бровей. Из-под шапки выбивались темные, слипшиеся от пота пряди. Руки он держал в карманах – то ли грел, то ли сжимал пистолеты или гранаты.

Он снова назвал пароль. Ловец ответил отзывом.

– Товарищ Ловец, – сказал человек. Голос его звучал твердо, но в этой твердости сквозила та особая расчетливость, которая бывает у людей, прошедших через то, о чем не рассказывают. Он говорил негромко, экономя слова, как экономят патроны. – Меня забросили в тыл с задачей организовать побег военнопленных летчиков и присоединиться к вашему отряду. Я выполнил задание, проникнув в лагерь.

Он помолчал. Обвел взглядом заснеженный лес, будто проверяя, не следит ли кто.

– Удалось вывести лишь пятерых. Тех, кто был в списке. Увел их, когда немцы повели на лесозаготовки. Остальные… – он сглотнул. – Внутри лагеря остается еще полторы тысячи узников. Они на грани гибели, товарищ майор. Их нужно кормить и согревать, а у охраны на это нет ни ресурсов, ни желания. Немцы просто ждут, пока наши пленные перемрут от тяжелых работах на морозе.

Попаданец смотрел на него и думал: этот человек был там внутри за колючей проволокой. Один проник туда, чтобы спасти пилотов. И спас. Это ли не подвиг? Смог бы я сработать так же, как он?

Глава 11

Перед выходом Салов, передав таблицу с частотами и позывными, сказал Ловцу:

– Вы с ним встречались. Сова – это тот самый лейтенант из ОСНАЗа Владимир Александрович Селезнев, который освобождал летчиков из плена под Вязьмой.

И Ловец сразу вспомнил этого молодого лейтенанта из пограничников. И чем больше попаданец вспоминал о тех зимних событиях, тем более важными считал их для себя. И причины на то имелись. Думая о новом задании, Ловец переосмысливал для себя роль этого самого Совы, которого предстояло идти искать во вражеском тылу.

А Сова, действительно, был диверсантом высокого класса. Разведка, проведенная тогда по приказу Ловца для перепроверки, подтвердила каждое слово лейтенанта Селезнева: в лагере томились около полутора тысяч человек. Охрану несла рота полицаев, добровольцев из предателей, что пошли служить к немцам за пайку и теплый угол. Но, кроме них имелись и две роты полевой жандармерии. Полицаи были вооружены лишь ружьями и палками. Жандармы гораздо лучше: автоматы, пулеметы, ручные гранаты. Но и те, и другие несли службу, не слишком ответственно, спустя рукава. Массовая сдача в плен красноармейцев в 1941 году и их пассивное поведение приучили охрану лагеря к мысли, что за проволокой сидят не люди, а лишь номера.

Конечно, немцы не знали, на что способен попаданец. А Ловец, напав неожиданно, спас не только пленных красноармейцев. Он спас Полину. Но о том, что она попала в плен, он узнал уже потом. А тогда план созрел мгновенно, как созревает решение у человека, который понимает: если не сейчас, то никогда.

Кавалерия Васильева должна была совершить обходной маневр, преодолеть многие километры по ночному лесу, по оврагам и просекам, чтобы выйти к перекресткам и перерезать пути подхода подкреплений. А лыжный отряд Ловца охватывал лагерь полукольцом со стороны леса. Одновременно диверсионная группа проникала внутрь через старый дренажный коллектор, – бетонную трубу, проложенную еще до войны, когда на месте лагеря было совхозное предприятие. Диверсанты воспользовались слабым местом в охраняемом периметре, обнаруженным Совой и подтвержденном собственной разведкой Ловца.

Та ночь запомнилась попаданцу. Она выдалась безлунной. Небо затянуло сплошной пеленой облаков, и темнота была такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом. Сова первым вынырнул из коллектора. Выбрался из бетонной трубы, словно восстал из могилы, – на четвереньках, с налипшим на лицо снегом. За ним – десантники передовой группы, один за другим, бесшумно, как тени. Они двинулись к баракам, уничтожая патрули ножами и выстрелами из наганов с глушителями. Работа была грязная и кровавая, но четкая и тихая.

Полицаи сопротивлялись вяло. Увидев стремительную атаку «лесных призраков», – людей в белых маскхалатах, возникающих из темноты, как кошмар, – многие из них побросали оружие и кинулись наутек в лес. Жандармы в казарме пытались организовать оборону, но внезапность сделала свое дело: большинство было уничтожено в первые секунды, даже не успев натянуть форму. А остальные, выбегая наружу, уже попадали под огонь пулеметчиков Панасюка.

Когда ворота распахнулись, из бараков хлынула серая масса. Ловец никогда не забывал этого зрелища. Исхудавшие истерзанные люди, вернее то, что от людей остается, когда из них вынут все: надежду, достоинство, веру в победу, когда отберут вещи, оставив лишь какую-то рванину вместо одежды. У них были прожженные залатанные ватники, из дыр которых торчала серая вата, похожая на плесень. Исхудалые лица походили на черепа, обтянутые кожей. А глаза горели тем лихорадочным нездоровым блеском, который бывает у людей, долго сидевших без еды.

Они не кричали «Ура!». Не бросались обнимать освободителей. Они молча с каким-то звериным первобытным остервенением ломали заборы, хватали камни, палки, обломки досок и добивали немцев и полицаев, не успевших удрать. Добивали молча. С тем сосредоточенным и страшным выражением на лицах, с каким забивают скотину. Но задача, которую ставил перед собой Ловец, была выполнена: почти полторы тысячи красноармейцев вырваны из плена.

И тогда, в самой гуще толпы, он увидел ее. Женщину в изодранной телогрейке с грязным платком на голове, из-под которого выбивались спутанные пряди немытых волос. Она пробивалась к нему, поскальзываясь на льду, падая и поднимаясь, расталкивая обессиленных людей. И в ее глазах Ловец сразу увидел узнавание. И вместе с тем в ее глазах читалась боль, которую эта женщина несла в себе все эти дни, проведенные в немецком плену.

Это была Полина.

– Коля! – крикнула она. Голос ее сорвался, как рвется перетянутая струна. – Это ты…

Она стояла перед ним, качаясь от недоедания. По ее лицу текли слезы, и она не вытирала их, и не могла отвести глаз. А Ловец смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри него дает трещину. Благодарные глаза Полины в тот момент попаданец не мог забыть до сих пор. Они снились ему. Даже тогда, когда рядом была Клавдия…

И только сейчас к нему пришло понимание: ведь это же тот самый Сова спас Полину! Сова, а не он, провел диверсантов внутрь лагеря! И именно потому вся та операция по освобождению военнопленных прошла так гладко, с минимальными потерями. А это означало для Ловца только одно: он должен отдать долг, должен попытаться спасти этого человека.

Сова с тех пор ему больше не встречался. Он действовал от другого ведомства. От Судоплатова. У него была своя война, свои боевые задачи, свои приказы. И теперь Ловцу предстояло идти по следу этого диверсанта и его отряда в немецком тылу, чтобы найти его или хотя бы узнать его судьбу. Жив ли? Или лежит где-нибудь мертвый?

* * *

Наконец-то выдвинулись на рекогносцировку. Но погода не радовала. Апрельская распутица и дожди превратили передний край в месиво. Даже не в грязь – в хлябь. В ту первобытную непролазную топь, в которой вязнет все: сапоги, колеса грузовиков, гусеницы танков и, кажется, даже сама воля человеческая. Весенний дождик моросил второй день: мелкий, нудный, промозглый, и от него не было спасения ни в лесу, ни в плащ-палатке, ни в землянке. Все было мокрым. Все пропиталось влагой.

То, что на военном языке сухо именуется переходом к обороне, происходило прямо на глазах у отряда Ловца. Части развертывались и пытались с ходу прорвать фронт противника у деревни Гридино. Но люди были измотаны непрерывным наступлением. Тем самым, которое началось еще в январе и постепенно выжгло из наступающих все силы, всю ярость к врагу, всю злость и весь наступательный порыв. В бесплодных попытках наступать в сторону Ржева, они растеряли весь свой азарт победить поскорее и утратили боевой пыл. Несмотря на все пропагандистские уловки комиссаров, красноармейцы на этом участке фронта больше не рвались в бой, ежедневно наблюдая ужасные потери среди боевых товарищей.

После череды вражеских авианалетов, артиллерии в дивизии осталось мало. Боеприпасов – еще меньше. Попытки атаковать по направлениям, выбранным для атак командованием, не имели успеха. Пехота поднималась, бежала по полю с трехлинейками, ложилась под огонь немецких пулеметов и больше не продвигалась. Или вставала и бежала обратно. А потом приходилось начинать все сначала. При малейшем продвижении, если оно все-таки получалось, бойцы старались вгрызаться в землю, пытаясь закрепиться на новом рубеже. А на нейтральной полосе скапливалось все больше погибших. Их никто не мог похоронить из-за плотности пулеметного огня, который не прекращался ни днем, ни ночью.

* * *

Когда прибыли на передний край в расположение той пехотной роты, которую указал Салов, Ловец стоял с краю траншеи почти по колено в воде. Она была холодная и мутная, с пленкой бензина, вытекшего в траншею из подбитого немецкого танка, виднеющегося неподалеку. Попаданец смотрел, как бойцы окапываются. Как они бьют лопатами в жирную глину, а потом она прилипает к лопатам и к сапогам, а руки скользят на черенках. Как некоторые красноармейцы стервенеют от тяжелой работы и матерятся. Но большинство молчат и продолжают копаться в грязи.

Рядом в блиндаже телефонисты передавали яростные приказы старших командиров. Из трубок слышалось: «Прорвать оборону немцев! Поднять пехоту и опрокинуть неприятеля! Любой ценой прогнать противника с занимаемого рубежа!» Голоса были хриплые, сорванные. После второй неудачной атаки поступал новый приказ, уже тише, уже без ярости: «Окопаться. Закрепиться. Ждать подкрепления».

– Товарищ майор, – сказал лейтенант Зинчук, командир роты, подойдя ближе. Сапоги его хлюпали в грязи. Плащ-палатка была насквозь мокрой и блестела, как рыбья чешуя. – Мы готовимся к прорыву. Но немцы тоже не дремлют. Подтягивают резервы. Наши пехотные разведчики докладывают, что с той стороны от рокады слышен гул моторов. Танки идут. Выдвигается танковая рота, не меньше.

Ловец кивнул, не отрывая взгляда от передовой. Основные земляные работы велись по ночам, освещаемые разноцветными немецкими ракетами, – зелеными, красными, белыми, какие были в запасе. Они висели в небе, как огромные светляки, и выхватывали из темноты каждую фигуру, каждый бугорок. Света добавляли и пожары зажженных немецкой артиллерией и авиацией ближних деревень и перелесков. Они горели молча, без криков: деревенских жителей немцы угнали или убили еще зимой, а зверье давно откочевало подальше от войны.

В этой земле еще с осени вырос запутанный лабиринт ходов сообщений, окопов, противотанковых рвов, блиндажей и дзотов. Вся местность вокруг преобразилась до неузнаваемости. Это был уже не лесистый берег небольшой реки, впадающей в болото, заросшей камышом и водорослями, не тот мирный, тихий пейзаж, который расстилался здесь еще полгода назад. Впереди находился изъязвленный воронками передний край немецкой обороны, пресловутой линии «К» или «Кенигсберг», разделенный на сектора обороны.

Нейтральная полоса выглядела лысой: ни одного целого дерева, только обломки пней, торчащие из земли, да переломанные взрывами солдатские кости, перемешанные снарядами и минами с почвой. Каждый метр земли здесь был пристрелян, перевернут взрывами, изуродован, изрыт воронками. И не различишь, где была дорога, где поле, а где до войны стоял какой-нибудь деревенский домишко. И над всем этим мрачным военным пейзажем гулял сырой весенний ветер с запахом гари, пороха, тления и чего-то еще кислого и неприятного, чего не бывает в мирной жизни.

– Мы будем здесь держаться, пока не получим приказ наступать, который ожидаем в самое ближайшее время, – сказал Ловцу ротный, молодой лейтенант Глеб Зинчук с перевязанной головой. Говорил он хрипло, простуженно. – А пока окапываемся и организуем оборону. И это хорошо, товарищ майор, что вы решили выйти на разведку на нашем участке. Мне тоже очень интересно знать, что делают немцы. Где у них слабое место. Где можно будет пойти в атаку, чтобы прорваться. Надеюсь, что, когда обратно пойдете, то поделитесь информацией…

* * *

Ловец думал о том, как быстро меняется война. Еще в январе и феврале красноармейцы активно наступали, шли вперед, верили, что дожмут немцев, отступающих от Москвы, доломают их военную машину, застрявшую в русских снегах. А к апрелю, получается, что переоценили свои силы, откатились с большими потерями от Ржева и окопались. Вгрызлись в землю, как черви, сидя в позиционном тупике, но думая, что все еще можно поправить новыми лобовыми атаками немецких пулеметных позиций.

Они, как сказал ротный, ждут нового подкрепления, с прибытием которого на передовую поступит и приказ снова наступать по тем же маршрутам на те же немецкие пулеметы. На что же надеются генералы, раз за разом посылающие красноармейцев в эти безнадежные атаки? На чудо? Попаданец знал, – с той холодной, беспощадной ясностью, которая дается знанием будущего, – что это продлится долго. Многие месяцы. Что впереди будут еще сотни таких ночей в окопной воде по колено, таких бесплодных атак и таких отступлений. Будут Гжатск и Сычевка, будут ужасные потери в «Ржевской мясорубке», о которых потом напишут в статьях и книгах.

Но это потом, после войны. А прямо сейчас перед ним просто умирали люди. Каждый день гибли сотнями. А ведь каждая человеческая жизнь – это целая вселенная, которая гаснет со смертью. А выживи эти бойцы, они могли бы принести пользу стране, могли бы выучиться и совершить какие-нибудь научные открытия, нарисовать картины, написать учебники, воспитать замечательных детей, которые не дали бы Советскому Союзу развалиться, предотвратили бы ужасную геополитическую катастрофу…

Но Ловец также знал, что изменить что-либо кардинально тут очень трудно. Советская система инертна. А его отряд готов к новым испытаниям вовсе не потому что собирается что-то менять. Они вынуждены идти на риск по той причине, что им некуда деться. Надо выполнять боевой приказ, а не заниматься самодеятельностью. Это беспрекословное правило для бойцов. Но и, пожалуй, самая надежная форма готовности к защите Родины.

* * *

Наконец разведка выдвинулась. Идти большой группой было опасно и бессмысленно, – слишком заметно, слишком шумно. Ловец решил сначала разведать путь, просочившись за линию фронта малым отрядом: семь человек, включая его самого, Смирнова, Ветрова, Скоморохова, Чодо и еще двух снайперов из местных охотников, знающих все тайные тропы в этих лесах под Ржевом. Взяли с собой и пса Афганца.

Остальные ждали на исходной позиции, в расположении роты лейтенанта Зинчука, в овраге, замаскированные молодым ельником и лапником от вражеской воздушной разведки. Полина очень просилась пойти с ними, но на этот раз Ловец проявил твердость, взяв с собой в качестве санинструктора не ее, а Скоморохова. Этот парень умел четко и тихо перемещаться, а это для разведчика очень важно. Но, на самом деле, Ловец просто не хотел подвергать Полину напрасному риску. Да и ползание в холодной весенней грязи – это не место для девушки.

Переход через нейтральную полосу назначили ночью после артподготовки. На этот раз артподготовку организовали по распоряжению майора Салова не для атаки и прорыва крупными силами, а для отвлечения внимания немцев. Снаряды для этой цели нашли, выделили особым распоряжением из резервного запаса. Десять минут грохота, огня, дыма, земли и осколков, разлетающихся в разные стороны. Десять минут, за которые диверсантам нужно было перебежать две сотни метров открытого пространства, изрытого воронками, усеянного разорванными гниющими трупами и обрывками колючей проволоки. Хорошо еще, что умный пес вел их тем путем, где не было мин.

Когда все-таки пробрались по коридору, пробитому артиллерийским ударом в узкой полосе между немецкими траншеями, равноудаленными от ближайших опорных пунктов, то оказались возле болота. Ночь была лунной, и проводники вывели их сходу на заброшенную гать, ведущую на островок посередине болот. Он находился в паре километров за открытой и насквозь простреливаемой местностью. Прошли туда с риском провалиться в трясину, местами по грудь в воде и болотной жиже. Но прошли. А на самом островке наткнулись на следы жестокого боя. Старого, зимнего, но так и застывшего между секторов обстрела, потому что после зимы на этот болотный остров никто не пробирался.

Десятки мертвых тел лежали там, где их настигла смерть. Трупы почти еще не разлагались: апрельский холод пока не поощрял гниение. Но мертвецы выглядели в лунном свете жутковато. Они лежали в самых разных немыслимых позах, многие уже почернели, осели, стали похожи не на людей, а на какие-то темные бесформенные мешки с руками и головами. К востоку от поляны посреди острова находились останки красноармейцев. А к западу валялись немецкие трупы. Между ними в середине острова виднелась узкая полоска ничейной земли, изрытая воронками и тоже мертвая.