Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Выжить в битве за Ржев. Том 8

Пролог

Апрельская ночь над лесом была тихой, ясной и промозглой. Луна висела низко над горизонтом, заливая поляну холодным серебристым светом, и звезды мерцали на черном небе, словно осколки рассыпанного стекла. Ветер стих, и только где-то вдалеке слышались редкие звуки войны – глухие раскаты взрывов, похожие на далекий гром.

Ловец проснулся среди ночи. Он осторожно выбрался из землянки наружу, стараясь никого не разбудить, и присел на бревно у костра, возле которого грелись часовые. Глядя на огонь, он чувствовал, как усталость последних дней наконец-то отпускает. Лес вокруг надежно охранялся ночными караулами, а рядом лежал верный пес Афганец, положив голову на лапы. Он время от времени вздыхал, словно видел в своих снах что-то тревожное, но его уши все равно чутко слушали ночь.

Попаданец смотрел на пламя и размышлял. Он думал о том, что ждет их впереди. О том, что они едут под Ржев, в самое пекло, где уже несколько месяцев гибли тысячи и тысячи красноармейцев. О том, что эта война, которую он знал из учебников, оказалась совсем другой, когда он сам попал в ее центр и теперь находился в середине огромного фронта, протянувшегося на тысячи километров от Баренцева моря до Черного.

Он вспомнил, как учил историю этой войны в школе и в военном училище: основные даты, важные сражения, имена героев. Но про битву, развернувшуюся под Ржевом, сведений было очень мало. Говорилось только, что Ржевская битва – эта одна из самых трагических и противоречивых страниц Великой Отечественной. Разные авторы, статьи которых он прочитал по этой теме в интернете, называли ее «мясорубкой», «неизвестной битвой», даже «позором Жукова». Но, сидя у костра и готовясь идти в этот ад, он гораздо острее ощущал, что за каждой сухой фразой из тех учебников и статей стоят жизни бойцов, которые прямо сейчас умирают, сражаясь за каждый метр земли, за каждый окоп, за каждую высоту.

Глава 1

Попаданец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникла карта. Ржевско-Вяземский выступ – огромная дуга, вдающаяся в советскую оборону, нависающая над Москвой. Немецкие войска были там, как заноза, которую советские генералы пытались вытащить, но не могли. Сорок дивизий – 9-я, 3-я и 4-я армии вермахта. Тысячи орудий и минометов, сотни танков, десятки тысяч солдат. И все это стянуто на выступ, находящийся недалеко от Москвы, врытое в землю, укрепленное дзотами, дотами, эшелонированными линиями траншей полного профиля, противотанковыми рвами, минными полями и колючей проволокой.

«А что бы было, победи мы в этом месте не в первой Ржевско-Вяземской операции, так хотя бы в Ржевско-Сычевской? – подумал Ловец, и эта мысль начала разрастаться в его голове, как снежный ком. – Если бы удалось не просто оттеснить, а окружить и уничтожить эту группировку? Что изменилось бы тогда в истории?»

Он открыл глаза и снова посмотрел на огонь, чувствуя, как внутри него разгорается странное волнение. Он знал, что это лишь игра ума, сослагательное наклонение, которое не имеет смысла в реальной войне. Но он теперь смотрел на эти события не из будущего, а изнутри, являясь их участником. И потому не мог остановиться. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многое зависело от того, куда повернет колесо истории прямо сейчас, в апреля 1942 года.

Если бы Ржевская битва закончилась победой Красной Армии, – не просто тактической, а стратегической, – последствия были бы колоссальными. Он вспомнил архивные карты из будущего и те, которые видел в штабе у Жукова, и попытался представить, как изменилась бы линия фронта, если вместо того, чтобы долгими месяцами штурмовать укрепления, войска прорвали бы оборону немцев и вышли на оперативный простор. Смоленский коридор, Витебск, Орша, Белоруссия – все это оказалось бы в досягаемости ударов РККА.

«Немцы потеряли бы сорок дивизий, – подумал он, и эта мысль показалась ему почти невероятной. – Сорок дивизий – это вдвое больше, чем они потеряют под Сталинградом! Это настоящая катастрофа, которая могла бы сломать хребет вермахту на Восточном фронте! Если бы это произошло до наступления немцев на юге СССР, то немецкие войска никогда не дошли бы до Кавказа и Волги. Их бы просто не хватило, потому что пришлось бы немцам восстанавливать фронт на центральном участке, снимая войска с других направлений, ослабляя их, оголяя фланги. Это могло бы изменить весь баланс сил».

Он представил себе цепочку событий: советские войска прорывают фронт, немцы в панике отступают, бросая технику и снаряжение. Группа армий «Центр» терпит поражение, группа армий «Север» оказывается под угрозой окружения, Демянский выступ теряет всякое значение. А южная группировка, – те самые немецкие войска, которые устремятся на Кавказ и в сторону Баку, чтобы взять под контроль добычу нефти, – оказывается отрезанной от снабжения. Горючего нет, боеприпасов нет, пути к отступлению немецких дивизий перерезаны. Они попадают в огромный «котел», который советские войска могут перемалывать без спешки, без лишних потерь.

«А что дальше? – думал Ловец, и его сердце забилось сильнее. – После такого грандиозного разгрома под Ржевом, путь на Берлин был бы намного быстрее. Немцы не смогли бы организовать оборону на Днепре, не смогли бы удержать Белоруссию. Война могла бы закончиться в 1944 году, а может быть, даже раньше! И тогда – никакой битвы под Курском, никаких потерь в „Белорусском балконе“, никакой кровавой Вислы и Одера. Победа могла стать быстрой и страшной для врагов своей неожиданностью».

Но тут же он вспомнил другие мнения, – те, что излагались в сетевых статьях и книгах, которые он читал в будущем. Он вспомнил полемику историков, которые спорили о значении Ржевской битвы. Одни утверждали, что это была бессмысленная мясорубка, где Жуков, Конев и другие советские полководцы гробили солдат ради личных амбиций. Другие оценивали события под Ржевом, как долгую заградительную операцию, вызванную страхом Сталина перед возможным новым ударом немцев на Москву с Ржевско-Вяземского выступа.

«А может быть, все иначе? – подумал Ловец, чувствуя, как сомнения начинают разъедать его прежнее понимание этой ситуации. – Может быть, постоянные атаки под Ржевом были неизбежностью? Может быть, без этих атак победа под Сталинградом не состоялась бы? Ведь немецкие резервы, которые могли бы спасти группировку Паулюса, оказались скованными на центральном участке. А уже потом армия Паулюса была разгромлена, и наступил перелом. Может быть, потери под Ржевом, это была плата – страшная, кровавая, но неизбежная плата Красной Армии за победу?»

Он вспомнил слова ветеранов, с которыми общался в будущем, когда с отцом ездил в те места в Долине Смерти под Иваниками, где пропал без вести дед. Тех немногих стариков, кто воевал под Ржевом, но выжил и даже сохранил ясность воспоминаний к очень преклонному возрасту. За чашкой чая они говорили о грязи, о холоде, о бесконечных атаках, которые захлебывались в немецком огне. Они говорили о товарищах, которые падали рядом, и о командирах, которые посылали их на смерть, но гибли и сами. Они не хотели вспоминать эту битву. И они не понимали, почему в тех местах воевали именно так. Им давали приказ наступать день за днем по одним и тем же направлениям, пристрелянным немецкими пулеметчиками. А они честно выполняли свой воинский долг и каждый раз шли на штурм укрепленной обороны противника, не считаясь с потерями. Просто такую тактику выбрал Жуков.

«А если бы мы там действовали по-другому, не в лоб, а хитро, и победили? – снова спросил себя Ловец. – Если бы Ржевская операция удалась, и немцы потеряли те самые сорок дивизий? Смогли бы мы переломить ход войны раньше? Или это привело бы к другим, еще более страшным потерям? Что, если бы, ослепленные успехом, мы начали наступать слишком быстро и угодили в ловушку, как, например, под Харьковом на Барвенковском выступе в мае 1942 года? Что, если бы немцы, собрав все резервы, нанесли мощный контрудар и отбросили нас назад, превратив победу под Ржевом в еще более кровавое поражение?»

Попаданец чувствовал, как его разум увязает в этом болоте вопросов. Он понимал, что история не любит сослагательного наклонения, что она жестока и неумолима, и каждый иной шаг в точке бифуркации на развилке возможных событий – это решение, принятое в условиях неопределенности. И никто не знает, что было бы, если бы развитие событий пошло по-другому. Понимал он и то, что даже после разгрома немцев под Ржевом, у Красной Армии оставались бы проблемы, потому что воевать по-настоящему эффективно научились только к 1944 году, и это произошло не только по причине накопления боевого опыта, но и вследствие успехов военной промышленности.

Ловец уже изменил своими действиями конфигурацию фронта под Вязьмой, выведя из окружения 33-ю армию и устроив успешный прорыв 4-го воздушно-десантного корпуса к Варшавскому шоссе, но что с того? Фронт продвинулся значительно ближе к Вязьме, но и потери для удержания железной дороги из Вязьмы к Кирову были большими, а снабжение осуществлялось на пределе, отчего Вязьму все равно пока никак не могли взять. И, возможно, даже при самом благоприятном сценарии, дальнейшее наступление захлебнулось бы где-то на подступах к Смоленску? Ведь ресурсы для такого рывка были исчерпаны, да и Вальтер Модель, командовавший немецкой обороной на выступе, не был дураком. Немцы могли успеть перегруппироваться, подтянуть резервы, и война на центральном участке фронта продолжилась бы с не меньшей ожесточенностью.

«И все-таки это не отменяет того факта, – думал Ловец, – что Ржевская битва стала не только одной из самых кровавых, но и из самых важных. И кое-что в ней уже изменилось к лучшему: конфигурация самого выступа стала иной. Он „похудел“ в своем основании на десятки километров. Даже если продвижение к Вязьме и не привело пока к решающему перелому, оно, в любом случае, прочно сковало немецкие войска. Вынужденная оборона к югу от Вязьмы уже не давала немцам возможностей эффективно начать операцию „Ганновер“, а их операция „Мюнхен“ и вовсе провалилась. Теперь у немцев было больше потерь на выступе в обороне. Два их армейских корпуса окружены и почти полностью разгромлены. Следовательно, они поменьше войск смогут перебросить на юг. Значит, мои действия не напрасны. Я уже помог Красной Армии добиться успеха, пусть даже и не слишком большого. Но все-таки новая операция „Комета“ по уменьшению вражеского выступа, которой не было в той моей прежней истории, завершилась удачно. И это тоже своего рода важная победа, пусть пока и не на всем Ржевско-Вяземском выступе, а лишь на одном его участке. Но для немцев этот выступ значительно истончился, а Ржевско-Вяземская наступательная операция не завершилась полным провалом, а дала все же какой-то положительный результат».

Он снова взглянул на огонь, и перед его глазами возникли лица бойцов. Он хорошо представлял себе тех, кто прямо сейчас ходил в атаки под Ржевом. Молодые, усталые, обожженные войной, такие же, как и в его отряде. Они шли в атаку, зная, что многие из них не вернутся. Они умирали за каждый окоп, за каждую высоту. Они делали то, что должны были делать, потому что верили в победу и верили в Сталина. И в этом была их трагедия и их величие.

А потом он снова подумал о том, что сейчас, в этой реальности, он тоже идет под Ржев. Он тоже, возможно, будет штурмовать какие-то укрепления, терять боевых товарищей, видеть их смерти и страдания. И он не знал, изменит ли это что-то в истории в лучшую сторону? Сможет ли он сделать то, что не смогли сделать тысячи других? Но он знал одно: он должен попытаться. Он должен сражаться. Он должен выжить. Ради деда, ради бабушки, ради своего маленького отца, ради всех тех, кто верил в него.

«В конце концов, – подумал он, – война – это не только танки и самолеты, не только приказы и стратегии. Это люди. Именно люди приказывают и выполняют приказы, воюют, умирают, надеются и верят в победу. И если я смогу спасти хотя бы еще одного человека, – одного бойца, который мог бы погибнуть, – я сделаю больше, чем если бы просто выиграл сражение. Потому что настоящая победа – это не только захват территории, это еще и спасенные жизни своих».

Он закрыл глаза, чувствуя, как сонливость снова наваливается на него. Где-то вдалеке на полигоне под Можайском слышались подрывы неразорвавшихся немецких снарядов и мин, но здесь, у костра, было тихо и спокойно. Пламя освещало его лицо, и он чувствовал, как тепло разливается по телу, согревая его изнутри.

«Мы победим Германию, это неизбежно, – подумал он. – И не только по той причине, что так уже распорядилась та история, которую я знаю, а потому что за нами правда. И потому что мы сражаемся не за славу и чужие земли, а за жизни своих. И, возможно, на этот раз мы победим быстрее».

Отгоняя сон, он снова открыл глаза и посмотрел на звезды, которые мерцали над головой. Они были такими же, как и в его мире, в 2023 году. Такими же далекими, холодными и загадочными. Но здесь, в 1942 году, они казались ему даже более близкими. Более родными. Потому что под этими звездами он нашел свою семью и новую любовь.

Луна поднялась выше, вышла из-за облака, и ее холодный свет залил поляну серебристым сиянием. Костер почти догорел, и только красные угли еще тлели в темноте, отбрасывая на лицо Ловца дрожащие тени. Афганец по-прежнему спал, положив голову на лапы, и изредка вздыхал во сне. Часовые ушли в очередной обход. А Ловец все еще сидел у костра, глядя на догорающий костер, и чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть. Тяжесть, которую он не мог сбросить. Тяжесть, которая давила на плечи, на сердце, на душу.

Он думал об Угрюмове. Петр Николаевич умер очень не вовремя. Для попаданца он был не просто майором государственной безопасности. Его наставник, его друг, его единственный союзник в этом жестоком мире. Человек, который поверил в него, когда никто другой не поверил бы. Человек, который дал ему шанс изменить историю. Человек, который знал его страшную тайну о том, что он пришел из будущего, из 2023 года, из мира, которого еще не существовало. А теперь Угрюмов был мертв.

Ловец закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло лицо Петра Николаевича. Суровое, со шрамом во всю щеку, с глубокими складками у губ и проницательными серыми глазами. Он видел его в кабинете, склонившегося над картой с карандашом в руке. Он слышал его голос, – хриплый, уставший, но всегда спокойный и уверенный. Он вспоминал их разговоры, их споры и планы майора ГБ когда-нибудь построить на месте СССР «социальную империю», основанную не на узких классовых интересах, а на настоящей справедливости. Ловцу это казалось несбыточной утопией, но он не возражал, потому что Угрюмов был тем, кто научил его выживать в этом времени. Тем, кто дал ему цель. Тем, кто стал для него опорой.

«Петр Николаевич, – подумал Ловец, и его сердце сжалось от боли. – Почему ты ушел? Почему именно сейчас, когда ты так нужен мне?»

Он вспомнил их последнюю встречу. Угрюмов лежал в госпитале в Юхнове бледный, обессиленный, но все еще пытающийся улыбаться. Он говорил о будущем, о том, как важно не сдаваться, о том, что Ловец должен продолжать свою миссию. Он сжал его руку и сказал: «Ты – единственный, кто может это сделать. Я верю в тебя, Коля. Верю в то, что ты изменишь эту войну. Потому что ты не такой, как все здешние. Ты не только видишь дальше, но и мыслишь по-другому. Без рамок. И я знаю, что ты не подведешь».

Ловец сжал кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Он не смог сдержать слово. Он не смог спасти Угрюмова. Он не смог быть рядом, когда тот умирал. Он был в лесу, в своем лагере, готовился к новому рейду, а его друг и наставник уходил из жизни в одиночестве, в больничной палате где-то в Москве.

«Прости меня, Петр Николаевич, – прошептал он в пустоту. – Прости, что я не был рядом. Прости, что не смог помочь. Ты верил в меня, а я подвел в последний момент».

Он снова посмотрел на небо. Звезды мерцали холодно и равнодушно, словно им не было дела до его боли.

«Без тебя, Петр Николаевич, я не знаю, справлюсь ли, – думал Ловец, и эти мысли жгли его изнутри. – Ты был моей опорой, моим щитом, моим проводником в этом времени. Ты знал, как действовать, кому звонить, с кем говорить. Ты знал этот мир и эту систему изнутри. А я… Я всего лишь попаданец. Я знаю будущее, но я не знаю здешнего настоящего, не имею влияния на тех, кто принимает решения. Я знаю, что должно произойти, но я не знаю, как это предотвратить».

Он вспомнил все те моменты, когда Угрюмов помогал ему. Когда он вытаскивал его из-под интриг Судоплатова и Эйтингона. Когда он организовывал «Объект-12» и собирал ученых для изучения его «приблуд». Когда он давал ему задания, которые казались невозможными, но Ловец уверенно выполнял их, потому что знал: за его спиной стоит сильный и влиятельный человек, который прикроет его, который защитит его от любых нападок. А теперь этого человека не стало.

И Ловец чувствовал, что остался один против целого мира. Против Цанавы, против Берии, против системы, которая не прощала тех, кто был не таким, как все. С горсткой своих диверсантов он остался один на один со всем Ржевским выступом, с этой кровавой мясорубкой, в которой гибли тысячи и тысячи людей. И он не знал, сможет ли он изменить что-то без Угрюмова?

«Смогу ли я? – спрашивал он себя, и этот вопрос терзал его изнутри. – Смогу ли я сам повлиять на изменения истории? У меня есть знания, есть опыт, есть отряд. Но у меня больше нету покровителя. Нет человека, который мог бы прикрыть меня на уровне руководства. Нет человека, который мог бы дать мне дополнительные ресурсы, связи, доступ к информации. Угрюмов помог мне сделать здесь карьеру, но все равно я всего лишь майор ПО НКВД, один из многих. И я теперь в непосредственном подчинении у Жукова, который относится ко мне только как к полезному инструменту и даже не скрывает этого. Если я сделаю какую-нибудь ошибку, он меня просто раздавит. Меня сотрут в порошок, уничтожат. Значит, ошибаться нельзя».

Он вспомнил все те моменты, когда сомневался в себе. Но тогда Угрюмов был рядом. Он говорил ему: «Ты сможешь, Коля. Ты – особенный. Ты – тот, кто должен изменить эту войну. Ты не зря прошел сквозь время. Я в тебя верю». И Ловец не сдавался. Он шел вперед, потому что знал: за его спиной есть влиятельный человек, который верит в него. А теперь все изменилось, и попаданец больше не был уверен, что сможет и дальше действовать столь же эффективно, как это ему удавалось под Вязьмой. Но, он все-таки решил идти до конца, несмотря ни на что.

Глава 2

Зибер и Горбин шли по пустынным улицам Вязьмы. Они сменили одежду. Теперь на них сидела обычная военная форма вместо поношенных гражданских пальто. Внешне они ничем не отличались от других военнослужащих вермахта, расквартированных в Вязьме. Вот только форма и документы у них были не свои собственные, а те, что удалось добыть в лесу. Когда переходили линию фронта, они в заброшенной траншее на нейтральной полосе наткнулись на трупы фельдфебеля и ефрейтора с пробитыми головами, подходящие размерами. И Зибер предложил переодеться, чтобы меньше вопросов возникало к ним у своих.

Они уже пару дней находились на территории, занятой немецкими войсками, но внутри каждого из них наростала тревога по поводу того, как прикажет их встретить штурмбанфюрер Карл Хорстер. А то, что Зибер слышал об этом человеке, наводило на мысли, что он способен даже дать приказ на их ликвидацию, если сочтет, что они обманули его, не выполнив задание до конца, потому что взорвали другого человека и ушли, вместо того, чтобы продолжить поиск возможностей для ликвидации Ловца. Про то, что они подорвали не того, Зибер узнал очень быстро, как только они на отходе включили рацию, спрятанную заранее в тайнике, и прослушали эфир, где сами русские вопили открытым текстом, что взорвался Сергеев, а не Епифанов.

И теперь Зибер и Горбин не знали, что их ждет в Вязьме. Они знали только одно: они должны доложить начальству все обстоятельства, попытаться убедить Хорстера в том, что в сложившихся условиях, – после гибели фон Розена и предательства связного Фрица, – успешно продолжать операцию они не могли. Тогда, может быть, Хорстер не подвергнет их обструкции, а если и подвергнет, то не так сильно. Главное, чтобы не пристрелил со злости.

Когда они подошли к конспиративной квартире, куда Зиберу приказано было явиться в случае возвращения, их встретила тишина. Дверь была приоткрыта, и Зибер на мгновение замер, чувствуя неладное. Он вытащил пистолет, жестом показал Горбину следовать за ним, и они бесшумно вошли внутрь. То, что они увидели, заставило их застыть на месте и поднять руки. Со всех сторон на них были наставлены стволы. Конспиративная квартира Хорстера представляла собой засаду. Спасло от пуль лишь то, что командовал этой засадой знакомый Зиберу гауптштурмфюрер Рудгер Пфальц. И он был в курсе, что после задания Зибер должен явиться по этому адресу.

Пфальц сразу узнал Зибера в лицо и выслушал его объяснения, потом приказал подать кофе, и на кухне рассказал, что произошло:

– Когда я прибежал на выстрел, в спальне лежали два тела. Карл Хорстер, – на спине в своей форме штурмбанфюрера, с застывшим лицом и кровавым пятном на груди. Рядом с ним, – его заложница Анна Зуева с простреленным виском. Она лежала на боку, и в ее руке все еще был зажат пистолет, из которого она застрелила Хорстера, а потом – себя. Каким-то образом она завладела оружием нашего штурмбанфюрера. Очень драматическое происшествие.

Зибер медленно кивнул. Но он не чувствовал скорби, – только пустоту. Хорстер был его начальником и его связью с высшим командованием. Он всегда нависал над Зибером, словно грозовая туча. Но теперь этой тучи больше не было. И Зибер вздохнул свободнее.

– Значит, она убила его, – сказал Зибер, выслушав Пфальца. – Она застрелила Хорстера и застрелилась сама.

– Да, – ответил Пфальц, и в его голосе Зибер тоже уловил странную смесь досады и облегчения, те же чувства, что и у себя внутри. – Она была агентом советской контрразведки. Хорстер хотел сделать из нее рабыню, он хотел полностью сломать ее волю, чтобы потом использовать ее в игре с русскими, но просчитался. Она оказалась сильнее, чем он думал.

Он допил кофе, потом поднялся и пошел к своим людям, дежурившим на конспиративной квартире в надежде на то, что сюда забредут связные от партизан, которым Хорстер рассылал шифрованные приглашения от имени Зуевой. Но, видно что-то в тех шифровках настораживало советских подпольщиков. Потому они никак не появлялись.

– Теперь у нас нет начальника. Нового вместо Хорстера еще не назначили. Мы сами по себе, – сообщил Пфальц, прощаясь.

– И что нам делать? – спросил Горбин уже на улице, и в его голосе послышалась тревога. – Мы провалили операцию. Ловец жив. Сергеев мертв. И Хорстер тоже… Что мы скажем командованию?

Но Зибер лишь усмехнулся, сказав:

– Ничего. Сергеева мы все-таки ликвидировали, не так ли? А он, между прочим, был порученцем Цанавы, который заместитель самого Абакумова. Так что неплохо мы поохотились. Ну а то, что к Ловцу не подступиться малыми силами – это не наша вина. Что могут всего два человека с ограниченными ресурсами на чужой территории? Пусть дают отряд побольше, тогда сможем попробовать еще раз.

Они пришли в штаб по адресу и с паролем, который назвал им Пфальц. Там их принял офицер в чине майора. Он был высоким, худым, с холодными глазами, которые смотрели на них высокомерно.

– Гауптштурмфюрер Франц Зибер и граф Всеволод Горбин? – уточнил он ледяным тоном, достав какую-то папку и что-то там отметив карандашом. – Вы вернулись живыми. Это уже хорошо. Думаю, генерал Вальтер Модель захочет вас видеть. Ожидайте вызова.

* * *

В лесу на базе особого отряда майора Епифанова с позывным Ловец кипела работа. Бойцы готовились к рейду – проверяли оружие, упаковывали продовольствие, изучали карты. Ловец стоял у штабной палатки, склонившись над самодельным столом, и разбирал формуляры. Накануне он сам организовал и возглавил учебный ночной марш-бросок с полной выкладкой, предназначенный для слаживания костяка отряда с новичками, прибывшими с младшим лейтенантом Олегом Еремеевым. Новички показали себя неплохо. И на утро, возвратившись в лагерь, Ловец чувствовал себя уставшим, но удовлетворенным.

Полина подошла к нему, держа в руках папку с медицинскими документами. Она была в новой форме, с новенькой санитарной сумкой через плечо, и выглядела сосредоточенной и решительной на новой должности старшего санинструктора.

– Коля, – сказала она, стараясь привлечь его внимание, – я хочу обсудить организацию медпункта. Мы должны быть готовыми к оказанию помощи раненым в условиях, когда их будет некуда эвакуировать в тылу врага. Я составила список дополнительных медикаментов.

Ловец поднял голову от карты, но его взгляд был рассеянным. Он смотрел на нее, но словно бы видел что-то другое – карты, планы, маршруты. Или, может быть, Клавдию.

– Хорошо, Полина, – сказал он, не возражая, но и не особо вникая в ее слова. – Организуй и запроси все, что нужно. Если что-то понадобится дополнительно, скажи Панасюку. Он всегда поможет.

Он снова опустил глаза к картам и документам, и Полина почувствовала, как внутри нее поднимается разочарование. Она хотела поговорить с ним, хотела стать ближе, но он постоянно был занят. Он взял ее в отряд, но относился к ней как к другу, как к товарищу по оружию, но не как к женщине, которую он любил.

«Он словно бы не видит меня, – подумала она, и ее сердце сжалось от боли. – Он видит только войну, только карты и маршруты. А я для него – просто санинструктор с тех пор, как появилась возле него эта Клавдия. Но сейчас она болеет тифом в Юхнове. И неизвестно, выздоровеет ли? А я здесь, рядом».

Она хотела сказать ему что-то еще, но в этот момент к палатке подошел Володя Смирнов.

– Товарищ майор, прибыло пополнение, – доложил он. – Приехали саперы, и с ними двое бойцов из нашего старого состава. Они были в госпитале, но теперь выписались и получили предписание вернуться к месту службы.

Ловец поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление.

– Кто? – спросил он.

– Петя Скоморохов и Валя, – ответил Смирнов, и на его лице появилась улыбка. – Они живы. И они здесь.

Через несколько минут к штабной палатке подошли двое. Петр, – высокий, худой парень, и Валентина, – Валя, как ее все называли, – невысокая, но стройная брюнетка с карими глазами. Они были в форме, с санитарными сумками, и выглядели уставшими, но более или менее здоровыми. Валя лишь едва заметно прихрамывала, а Скоморохов придерживал левую руку правой уже больше по привычке.

– Товарищ майор! – крикнул Скоморохов, подходя к Ловцу и неуклюже козырнув на ходу. – Докладываю о прибытии! Мы готовы к службе!

Ловец улыбнулся и пожал им руки.

– Я рад, что вы вернулись, – сказал он. – Очень рад. Мы уже думали, что вас долго не увидим.

– Мы были в госпитале в Москве вместе с Угрюмовым, – сообщила Валя, и в ее голосе послышалась грусть. – Там было трудно. Угрюмов умер у нас на руках. Но мы выздоровели. И мы вернулись.

Услышав про смерть Угрюмова еще раз, Ловец застыл с грустным видом. А Полина подошла к ним, чувствуя, как внутри нее разливается тепло. Она радовалась их прибытию. Они, как и она сама, уже были с Ловцом в рейдах. И они стали частью его отряда, доказав свою пригодность в боевой обстановке. И теперь они снова были здесь, чтобы помочь.

– Добро пожаловать, ребята, – сказала она, улыбаясь. – Я назначена старшим санинструктором отряда. Так что со всеми вопросами обращайтесь ко мне.

Валя кивнула, а на ее лице тоже появилась улыбка.

* * *

Попаданец смотрел на Валю и Петю, чувствуя, как внутри поднимается странное беспокойство. Они вернулись в отряд, но словно бы не слишком этому радовались, словно несли в себе тяжесть, которую не могли сбросить. И Ловец знал, что эта тяжесть связана с Угрюмовым.

– Расскажите, как он умер, – попросил он тихо. – Я хочу знать.

Скоморохов и Валя переглянулись. В их взглядах мелькнула боль, которую они пытались скрыть. Потом Валя вздохнула и начала говорить.

– Это случилось ночью в госпитале в Москве, – сказала она, и ее голос дрожал. – Мы приехали туда вместе с ним, когда его перевезли из Юхнова. Он был в тяжелом состоянии. Температура не спадала, рана гноилась, и врачи говорили, что началось заражение крови, что шансов на выздоровление мало.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Полина взяла ее за руку, чувствуя, как та дрожит.

– Мы дежурили в его палате, – продолжила Валя. – Скоморохов и я. Мы сменяли друг друга, чтобы он не оставался один. Он часто бредил, говорил странные вещи. Иногда мы не могли понять, что он говорит, но иногда слова его были такими четкими, такими ясными, что нельзя было не понять…

Она снова замолчала, и Ловец почувствовал, как внутри него нарастает тревога.

– Что он говорил? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Валя посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то, что Ловец не мог определить. Возможно, какой-то страх?

– Он говорил о вас, товарищ майор, – сказала она. – Он говорил о вас и о вашей собаке. Он говорил, что вы не отсюда. Что вы из будущего.

В штабной палатке повисла тишина. Ловец замер, чувствуя, как кровь застывает в его жилах. Он не знал, что сказать. Он не знал, как реагировать. Он просто смотрел на Валю и ждал, что она скажет дальше.

– Это было и в последнюю ночь, – продолжила Валя, и ее голос стал еще тише. – Он лежал на койке, бледный, слабый, уже не мог поднять голову, но его глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая сила, что я не могла отвести глаз. Он сказал: «Валя, ты должна запомнить то, что я скажу. Это очень важно».

Она перевела дыхание, и Ловец почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. А Валя продолжала:

– Он сказал: «Майор Епифанов – не обычный человек. Он пришел из другого времени. Из будущего. Я знаю это точно, потому что видел его вещи. Видел его оружие, его приборы. И его собаку, которая тоже из будущего. Ловец – это наш шанс на скорую победу. Но он не должен знать, что я сказал тебе это. Ты должна хранить эту тайну и защищать его».

Скоморохов кивнул, подтверждая ее слова.

– Это правда, – сказал он, и в его голосе слышалась нервная хрипотца. – Я тоже слышал это. Он и мне говорил, что вы – ключ к победе. Что вы знаете то, чего не знают другие. Что вы можете изменить ход войны.

Полина слушала, открыв рот от изумления. А Ловец молчал, глядя на них. Он чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство: смесь страха и облегчения. Он боялся, что его тайна раскрыта, но в то же время он знал, что Угрюмов никогда не предал бы его. Он знал, что Угрюмов верил в него до последнего вздоха.