Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Значит, теперь лесной армией называетесь? – спросил Липшиц.

– Где полк собрался, там и армия соберется, – кивнул Кузьмич. – А как еще? Мы здесь в лесу живем, воюем, умираем. И побеждаем. Потому что стоим на своей земле, за нами правда и доброта наша русская. А за немцами – только ложь, злоба и насилие. А на этом далеко не уедешь.

– Отлично сказано, – похвалил Липшиц. – Обязательно возьму на вооружение.

* * *

Клавдия, закончив перевязки, подошла к обозу, где партизаны разгружали ящики с медикаментами. Рядом стояла пожилая женщина в телогрейке и платке. На плече у нее висела тяжелая брезентовая санитарная сумка с нашитым красным крестом.

– А вы кто? – спросила Клавдия.

– Фельдшер Ефросинья Ивановна Сидорова, – представилась женщина. – Из местных я. До войны в районной больнице работала, в Знаменке. А теперь вот, с партизанами.

– Опыт большой? – поинтересовалась Клава.

Женщина ответила:

– Четверть века, милая. И на Империалистической была, и на Гражданской, и теперь на этой вот новой войне с Германией приходится раненых выхаживать.

Клавдия почувствовала облегчение. Настоящий фельдшер, суровый профессионал. Крепкая женщина.

– Поможете с ранеными? – спросила она.

– Для того и прибыла сюда из нашего лесного госпиталя, дочка, – усмехнулась Ефросинья Ивановна, открывая свою сумку. – Показывай, кого первым брать.

Клавдия показала. Санинструкторы, помогали подтаскивать к саням.

– Ты, дочка, из каких будешь? – спросила Ефросинья Ивановна.

– Из смоленских, – ответила Клавдия. – До войны в больнице работала.

Фельдшер поинтересовалась:

– Давно на войне?

Клава кивнула.

– В окружении была. С 33-й армией выходила. Вон, Ловец нас всех вывел. Потом опять пошла сюда добровольно. С ним.

– С майором этим, что ли? – фельдшер кивнула в сторону Ловца, который что-то обсуждал с капитаном Кравченко.

– С ним, – подтвердила Клава.

Ефросинья Иванова, еще раз кинув взгляд в сторону Ловца, заметила:

– А он ничего, мужик видный.

– Да, – Клавдия улыбнулась. – Он хороший. И собака у него умная.

– Ты его береги, – неожиданно сказала Ефросинья Ивановна, понизив голос. – Такие командиры редко живут долго. Но если рядом есть баба, которая его любит, – то проживет дольше.

Клавдия покраснела, но промолчала.

– Я много повидала на своем веку, – продолжила фельдшер Сидорова. – И на Империалистической, и на Гражданской. Знаю, как мужики воюют, когда за них бабы молятся. Держись за него, дочка. И не отпускай.

– Не отпущу, – тихо сказала Клавдия.

Готовя раненых к транспортировке на санях, они работали вместе – быстро, слаженно, как будто всю жизнь были знакомы. Клавдия – молодо, напористо. Ефросинья Ивановна – основательно, без лишней суеты.

Чодо, проходивший мимо, остановился на минутку. Таежник внимательно посмотрел на пожилую Ефросинью, потом на молодую Клавдию. «Две шаманки, – подумал он. – Теперь две. Значит, немецкая пуля не страшна. Вылечат». Он потрогал свой амулет и пошел дальше, направляясь в дозор.

Глава 13

Через два часа, когда раненые были перевязаны и погружены на сани, когда бывшие узники получили одежду, обувь, сухари, махорку, многие даже оружие, когда партизаны тоже немного отдохнули возле костров и поели, Ловец построил свой отряд.

– Выходим через десять минут, – сказал он. – Васильев – твои люди идут с нами. Остальных тебе, Яковлев, фильтровать и отправлять в лес. Забирай раненых и освобожденных, которым оружия не хватило.

– Понял, – ответил капитан милиции.

Они пожали руки. Партизаны подняли свои походные котелки, начали грузиться в сани, прощались с десантниками.

– Удачи вам, – сказал Кузьмич. – Пули пусть летят мимо вас, а снаряды – стороной облетают.

– И вам того же, – ответил Ловец.

Колонна двинулась. Партизаны еще находились в лагере – разбирали оставшиеся трофеи, грузили раненых, готовились к отходу в лес. На открытом месте вырубки, которое было хорошо известно немцам, никто оставаться не собирался. Все понимали: как только распогодится, снова прилетят «лаптежники», чтобы бомбить.

Ефросинья Ивановна, стоя у саней с ранеными, перекрестилась украдкой.

– С Богом, – прошептала она. – С Богом, родные!

Рекс с двумя немецкими овчарками бежал впереди колонны, разведывая путь вместе с разведчиками. Снег усилился, заметал следы позади. Метель снова кружила снежные хлопья.

«Повезло, – подумал Ловец. – Отличная погода для маскировки».

Он оглянулся. Лагерь оставался позади: дымящийся танк посередине, черные воронки вокруг, разбитые постройки, поваленные ворота, толпа освобожденных в теплой одежде, партизанские сани, груженные ранеными. И фельдшер Ефросинья Ивановна, которая махала им в след рукой.

– Не пропадите там, – сказала она негромко, но ветер донес ее слова.

– Не пропадем, – ответил ей Ловец и ускорил шаг.

Он думал о том, что партизаны отряда «Северный медведь» выглядели, как герои древних былин. Все бородатые, косматые, кажущиеся огромными в объемной теплой одежде и в самодельных маскхалатах поверх нее. При этом, каждый из них – явно закаленный боец, прошедший через все тяготы военной зимы, познавший, как говорится, огонь, воду и медные трубы. Командир обоза Яковлев – человек особой породы: спокойный, рассудительный, но с хитринкой. Типичный советский милиционер. А комиссар Кузьмич – настоящий оратор из народа, умеющий говорить с людьми просто и убедительно. Фельдшер Ефросинья Ивановна – тоже профессионал высокого класса, каких поискать. У таких людей незазорно поучиться стойкости и умению не падать духом в самых тяжелых условиях.

* * *

Колонна двигалась на запад уже второй час. Снегопад постепенно утихал, но видимость оставалась плохой – серая пелена стелилась над лесом, скрывая верхушки сосен и делая очертания деревьев расплывчатыми, как на старой фотографии.

Ловец шел на лыжах в голове колонны рядом с Рексом. Пес напряженно работал, шевелил ушами, то и дело останавливаясь, принюхиваясь к ветру. Две его новые «подруги» – бывшие лагерные овчарки, которых он переподчинил себе, – бежали следом, держа дистанцию в несколько метров. Они уже привыкли к новому вожаку и поглядывали на него с уважением, смешанным с легкой опаской.

– Командир, – окликнул Ветров, догоняя Ловца, – разведчики сообщили по радио: впереди чисто. Ковалев подтверждает, что карта, взятая у немцев, верная. А Горчаков передал, что саперы тоже уже на месте.

– Отлично, – ответил Ловец, сбавив темп, потому что сзади догонял Смирнов, наверняка собираясь о чем-то доложить на марше.

Ловец поинтересовался у него:

– Как там наши воины из бывших пленников?

Смирнов ответил:

– Немного устали с непривычки, товарищ майор. Лыж у них нет, потому по пояс в снегу продираются. Но идут замыкающими. Васильев их подгоняет. Партизаны, которых дал Яковлев – другое дело. У них охотничьи лыжи, идут бодро. Ну, а десантники Кравченко – тем более.

Ловец сказал:

– Ничего, скоро дойдем уже. Передай Васильеву: если кто не может идти в таком темпе – пусть поворачивает назад и остается с партизанами.

– Понял.

Смирнов кивнул, развернулся, прибавил скорости, помогая себе палками, и скрылся в снежной пелене, отдалившись в хвост лыжной колонны. Ловец вздохнул. Он и сам устал. Хотелось спать после бессонной ночи, боя и бомбежки. Глаза слипались, а мысли путались. Но он знал: нельзя расслабляться. Командир не имеет права уставать. По крайней мере, показывать свою усталость подчиненным.

Рекс, словно почувствовав настроение хозяина, ткнулся носом в его руку, посмотрел в глаза.

«Вожак, – пришла мысль, – я чую врагов впереди. Не только людей, еще зверей из железа». Две другие собаки тоже забеспокоились.

«Танки, – подумал попаданец. – Значит, идем правильно, разъезд уже близко».

Они специально пошли не вдоль путей, а через лесную чащу. Ловец решил, что вдоль путей немцы обязательно устроят засады. А вот о том, что русские пройдут длинным маршрутом сквозь густой лес и через плохо замерзшее болото, они подумают в последнюю очередь. Он поднял кулак – колонна замерла. И он приказал:

– Кравченко сюда!

Капитан десантников, шедший на лыжах в середине, получив приказ, переданный по колонне, и выбрался вперед. Тяжело дыша, он подбежал на лыжах и спросил:

– Что случилось, товарищ майор?

Ловец объяснил:

– Разъезд рядом. Километра два, не больше. Рекс чует танки. Командуй привал, определиться нужно.

Кравченко скомандовал отдыхать. Они вдвоем с Ловцом развернули трофейную немецкую карту на березовом стволе, давно упавшем в бурю, промороженном насквозь и заиндевелом. Ловец разъяснял, показывая на карте пальцем.

– Сейчас мы здесь. Вот разъезд. Вот насыпь железной дороги. Дзоты немецкие здесь и здесь. Танки в лощине.

– А минные поля? – спросил Кравченко.

Ловец ответил:

– По карте – между лесом и первой линией траншей возле насыпи. Но мы туда не полезем. Зайдем с флангов.

Кравченко возразил:

– Там у немцев пулеметы. Рискованно.

– Война, капитан, – Ловец усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. – А на войне все всегда рискованно.

* * *

Привал устроили в лощине на краю болота, заросшей молодыми березками. Люди отстегивали лыжи. Кто-то шел оправиться за ближайшее дерево. Кто-то еще раз проверял оружие. Кто-то доставал сухари и жевал, глядя в одну точку и думая о чем-то своем. Партизаны Яковлева, привыкшие к долгим переходам, держались бодрее других – они развели несколько маленьких костров в ямках, прикрытых лапником, вскипятили чай в закопченных котелках, обходили бойцов, предлагая горячее.

Ловец присел у костра рядом с Яковлевым, который все-таки догнал колонну на марше, потому что Жабо прислал ему по радио новые указания. Командир партизанского обоза, который в последний момент передал командование обозниками комиссару Свекольникову, а сам двинулся с хорошо вооруженным партизанским взводом вместе с отрядом Ловца и остальными, скинув рукавицы, грел руки над огнем.

– Значит, Константин, ты милиционером был до войны? – спросил Ловец.

– Был, – кивнул Яковлев. – Участковым в Знаменке. Потом война – в партизаны ушел.

Попаданец поинтересовался:

– А кто ваш партизанский отряд организовал?

– Так по приказу райкома мы и организовали, милиционеры. А потом уже прибились к нам и другие. По-разному. Кто пришел из окруженцев. Кто – из местных. Кто из окрестных городов в леса убежал, когда немцы пришли. Собирались люди потихоньку. Сначала десятка два было, потом – больше. Сейчас – почти до полка наш отряд разросся.

– Майор Жабо хвалил вас, когда мы с ним встретились в Великополье, – заметил Ловец.

– Жабо – хороший командир, – Яковлев достал кисет, начал сворачивать цигарку. – Строгий, но справедливый. Дисциплину навел. Раньше у нас, бывало, как кто хотел, тот так и воевал. А кто не хотел – тот только вид делал, а сам прятался по деревням, грелся возле баб. Теперь не спрячешься. Приказ четкий – выполняй, или в расход пойдешь.

– Суровые у вас нравы, – проговорил попаданец. – А как с немцами? Не давят сильнее в последнее время?

– Давят, – Яковлев выдохнул дым, глядя в пасмурное небо, сереющее тучами между голых берез на краю болота. – Особенно после того, как мы с десантниками на большаке ударили и много фрицев положили. Они тогда взбесились – три деревни подряд сожгли, а всех жителей – под расстрел.

– Звереют оккупанты, – сказал Ловец.

Яковлев кивнул:

– Да. Звереют. Потому и воевать с ними надо по-звериному. Без жалости.

Они помолчали. Костер потрескивал, успокаивая. Но они понимали, что это их последнее затишье перед боем.

* * *

А на другом конце колонны, далеко от того костра, где грелись Ловец и Яковлев, майор Васильев в арьергарде строил свой отряд. Недавние военнопленные, одетые в полушубки и валенки, с трофейными карабинами и автоматами, выглядели уже не как изможденные узники, а как настоящие бойцы. В гражданской одежде, пожертвованной им партизанами, небритые, тощие, с воспаленными глазами на регулярное подразделение Красной Армии они, конечно, пока не походили, но в качестве ополченцев вполне были способны поддерживать основные силы в бою.

– Смирно! – скомандовал Васильев, и люди в его отряде замерли.

Он прошелся вдоль строя, заглядывая в лица, проверяя внешний вид и оружие.

– Бойцы! – сказал он, остановившись в центре. – Вы прошли через ад. Вы видели смерть, голод, унижения. Вы выжили. Не сломались. Не предали. Теперь вы снова в строю. Теперь вы бойцы особого сводного отряда. Временного. Но нам оказана честь. Мы будем воевать вместе с десантниками и с бойцами ОСНАЗа НКВД. И потому нужно показать себя с самой лучшей стороны. Поняли?

– Поняли, – ответили десятки голосов. Не хором, не стройно, но искренне.

А майор продолжал:

– Сейчас мы идем в бой. Атакуем в сумерках. Возьмем разъезд, перережем железную дорогу, поможем своим. У каждого из вас есть личный счет к врагу. И вы сможете его закрыть.

– Сможем! – теперь голосов было больше.

Васильев подошел к старшине Шатунову, здоровому мужику, который, несмотря на лагерные мытарства, сохранил и силу, и злость.

– Егор, ты будешь старшим в штурмовом взводе. Возьми самых крепких. Человек тридцать. Пойдете вперед.

– Есть, – Шатунов кивнул, поправил свой трофейный карабин. – Товарищ майор, а эти… – он кивнул в сторону партизан, – они с нами?

– С нами. Яковлев и его люди идут на левый фланг. А десантники Кравченко – на правый. Отряд Ловца заходит с тыла. Мы – отвлекаем немцев по центру. Вперед не лезем. Перестреливаемся с ними с края леса. Атакуем только тогда, когда десантники на флангах пулеметы подавят, а саперы и бронебойщики с танками разберутся. Понятно?

– Сделаем, – уверенно сказал Шатунов.

– Должны сделать, – ответил Васильев, но в голосе его не было такой же непоколебимой уверенности, как у старшины.

Он знал, что такое штурм укрепленного узла немецкой обороны. Знал, что потери будут. И боялся не за себя – за этих людей, которые только что вышли из лагеря, а уже идут в суровый бой. «Ничего, – подумал он. – Иного выхода нет. Надо брать разъезд сходу, иначе немцы подтянут подкрепления и перебьют нас всех из пушек и минометов».

* * *

Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, переговорив с Ловцом и сверив часы, вернулся к своему походному штабу. Рядом маячили его командиры взводов – молодые лейтенанты, усталые, но рвущиеся в бой.

– Товарищ капитан, – обратился к нему старший лейтенант Захар Аксаков, – бойцы спрашивают: долго ли еще стоять?

– Спроси у майора Епифанова, – буркнул Кравченко. – Он командует.

– Люди настроены решительно, – доложил политрук 2-й роты по фамилии Рудковский, не то еврей, не то поляк. – Рвутся в бой. Надо бы воспользоваться, пока настрой боевой у всех.

Кравченко посмотрел на него внимательно, проговорил:

– Я знаю, что в бой ребята хотят поскорее. Мерзнуть в лесу долго никому не хочется. Но приказ есть приказ. Ждем, когда смеркаться начнет.

Комиссар кивнул и замолчал. Он понимал, что после череды неудач, когда проваландались в немецком тылу без связи и снабжения, десантники вошли в раж, разгромив лагерь для военнопленных и перебив там всю охрану. Потому и в бой им хочется поскорее, пока боевой кураж не иссяк. К тому же, все предвкушали новые трофеи. Ведь уже поползли слухи, что на разъезде у немцев есть склады с продовольствием и не только.

«На то и десантура, – подумал капитан Кравченко. – Нас для того и готовили, чтобы громить вражеские тылы, а не для того, чтобы замерзать в лесу без всякого толку».

* * *

Когда вышли из лагеря, Клавдия шла в середине колонны рядом с санями, на которых лежали медицинские принадлежности. Сани тянула тощая пегая лошадь, которую дали ей партизаны вместе с возницей. То был совсем молоденький партизан, подросток лет пятнадцати по имени Валерка Тюрин. Он, оказывается, выпросил у Яковлева разрешение править санями, чтобы помогать санитарке. Яковлев сначала отказывался, но паренек его упросил. Он явно интересовался медициной.

– Тетя Клава, – спросил он, – а вы много раненых перевязали?

– Много, – ответила она. – Не считала даже сколько именно.

– А это страшно? – снова спросил Валерка.

Клава уточнила:

– Что страшно? Воевать?

– Нет. Раненых перевязывать, – проговорил подросток. – Под обстрелом, под бомбами, наверное, перевязывать страшновато?

– Страшно, – сказала Клавдия честно. – Но, надо обязательно. Все боятся лезть под пули, когда атакуют. Но лезут же, потому что без риска врагов не победить.

– Я бы так не смог, – признался Валерка. – Я стрелять умею. Батя меня научил, когда еще немцы его не убили. А вот перевязывать не знаю, как. Вы меня научите?

Клава кивнула.

– Научу, раз интересно тебе это занятие. А потом уже попривыкнешь. На войне быстро ко всему привыкаешь.

Они замолчали. Валерка бросил взгляд в сторону леса, где между стволами сосен мелькали белые маскхалаты дозорных групп, идущих на лыжах параллельно основной колонне.

– А правда, – снова спросил Валерка, – что у вас в отряде есть стрелки, которые с одного выстрела немцев за километр в темноте валят?

– Чодо, что ли? Или сам Ловец? – Клавдия усмехнулась. – Есть такие. Только не за километр, наверное, а метров за триста.

Валерка сообщил:

– А у нас в отряде тоже меткий стрелок был. Дядя Митя. Егерь бывший, еще царский. Немца с пятисот метров снимал в сумерках. Но его убили в прошлом месяце, когда на заставу напали возле деревни.

– Жалко, – сказала Клавдия. – Таких хороших стрелков всегда мало. Не каждый так умеет.

– Про Ловца много у нас рассказывают. А Чодо ваш – он кто? Сибиряк? – поинтересовался подросток.

Клавдия объяснила:

– Он эвенк. Охотник из тайги. Всю жизнь на зверье охотился до войны.

– Ого! – Валерка восхищенно выдохнул. – Настоящий лесной человек! Я про таких только в книжках читал.

Клавдия улыбнулась.

– Увидишь еще и поближе. Может, познакомлю, если будешь себя хорошо вести.

Глава 14

Несмотря на ранний час, в штабе Абвера в Вязьме не спали. Майор фон Браухвиц стоял у карты и курил. Сигарета за сигаретой, отчего дым висел в кабинете коромыслом. Рядом навытяжку застыл обер-лейтенант Клаус Вернер, который явился с очередными донесениями.

– Операция «Мюнхен» началась, – доложил Клаус. – Наши силы выдвинулись от Починка на Ельню. Теперь партизан, русских десантников и кавалеристов будут давить с двух сторон в районах Ельни и Дорогобужа. 221-я пехотная дивизия первой идет на выручку нашему гарнизону и берет под контроль дорогу Починок – Балтунино с целью ослабить давление противника на Ельню.

– Это хорошие новости, – сказал фон Браухвиц, глядя на карту и не оборачиваясь. – Но вы же знаете, Клаус, что не они интересуют меня сейчас в первую очередь. Что там Ловец и его отряд?

Обер-лейтенант ответил удрученно:

– В этом отношении новости для нас плохие. Все указывает на то, что группа Ловца перед рассветом напала на наш лагерь военнопленных, недавно организованный на вырубках в урочище Пильня. Накануне там русские перебили патруль. А утром лагерь был разгромлен. Оттуда успели передать по радио, что десантники напали из леса неожиданно, что они сходу штурмуют, окружают и близки к успеху. Просили срочно выслать помощь. Сообщили, что многие из охраны лагеря уже убиты.

Фон Браухвиц повернулся, в глазах его была тревога, когда он спросил:

– И что же? Как развивается ситуация?

– Не знаю, герр майор. Это было последнее сообщение оттуда. От разведчиков, которых отправили туда из ближайшего опорного пункта, тоже пока ничего не слышно…

Фон Браухвиц посмотрел на карту, потом проговорил, строго глядя на своего помощника:

– А что с разъездом Завальный? По всей видимости, если там на самом деле отряд Ловца, они не остановятся на захвате лагеря, а двинутся дальше к разъезду вдоль железнодорожной ветки.

Клаус сообщил:

– Там все готово к встрече. Две трети зондеркоманды «Штайн-3», усиленной полевой жандармерией и охранными ротами, удержат оборону. Выставлены минные поля. В резерве есть танки и артиллерия. Русские не пройдут. Если только с ними нет этого призрака с позывным Ловец.

– Вы и в прошлый раз надеялись! – раздраженно воскликнул майор. – И вы ошибались. Вместо действенных мер вы завели свою глупую папку про приведений.

– Я понимаю, герр майор, – сказал Клаус, опустив голову. – Все это выглядит глупо. Я готов понести наказание.

– Наказание? – фон Браухвиц хищно усмехнулся, продолжая теребить пальцами рукав кителя. – Наказание – это для тех, кто не может исправить ошибку. А я хочу, чтобы вы ее исправили. Найдите этого человека. Уничтожьте его. И тогда, возможно, мы еще сможем переломить ситуацию. Не прямо сегодня, но через месяц или через два. Но если мы сейчас не ликвидируем Ловца, то вскоре наше положение на Ржевско-Вяземском выступе станет критическим. Я не верю в призраков. Но я точно знаю, что он умеет неожиданно наносить нам очень болезненные удары, которые имеют крайне негативные последствия для всей нашей обороны. Вы это понимаете? Потому я приказываю вам ликвидировать его любой ценой, используя все доступные средства.

– Jawohl! Так точно! Будет сделано, – обер-лейтенант вытянулся, щелкнув каблуками.

А майор посмотрел на него с укором, проговорив:

– Вы и в прошлый раз обещали мне приложить все усилия, чтобы ликвидировать этого русского. Почему же вы до сих пор не сделали этого?

Клаус промямлил:

– Подобное приказание выполнить быстро не так просто. Тем более, когда объект ликвидации почти неуловим, словно призрак. Насчет Ловца я излагал вам все свои предположения…

Фон Браухвиц перебил:

– То, на чем вы настаиваете, предполагает, что докладная записка в Берлин пойдет следующего содержания: «Русские воюют с нами приборами с Марса или из будущего, снайперами-призраками и необычно умными собаками». И вы хотите, чтобы я подписал нечто подобное этому абсурду?

– Нет, герр майор. Сейчас я хочу, чтобы вы дали разрешение на тотальную зачистку квадрата, – проговорил Клаус. – Нужно авиацией стереть в порошок весь этот чертов шталаг. Потому что, если этот русский призрак Ловец соединит десантников с партизанами и пополнит их силы военнопленными, мы потеряем не только разъезд Завальный. Мы потеряем еще один путь снабжения. И я полностью разделяю в этом вопросе ваше мнение, что, в конце концов, подобные диверсии могут привести к потере всего выступа. Массированная бомбардировка – единственный шанс покончить с этим неуловимым русским снайпером прямо сейчас.

Фон Браухвиц наконец взял бумагу и написал приказ:

«Учитывая возможный прорыв русских к разъезду Завальный, немедленно запросить силы авиации особой группы 7-го авиационного корпуса, выделенные для операций против партизан. Уничтожить занятый противником лагерь в урочище Пильное бомбардировкой. Вместе с пленными и отрядом Ловца».

Майор поднял глаза на Клауса и сказал, протягивая ему лист приказа:

– Я не верю в призраков, обер-лейтенант. Но я верю в наши бомбы. Отправляйте самолеты. Срочно. И будем считать, что никого из наших в том лагере, захваченном русскими, уже не осталось в живых.

Клаус Вернер сразу отправился на узел связи, чтобы передать по радио распоряжение майора летчикам. В кабинете тикали часы, отсчитывая время до бомбардировки, которая могла изменить все. Фон Браухвиц подошел к окну. За стеклом в разрывах облаков сияло утреннее весеннее солнце. А где-то далеко на аэродроме самолеты прогревали моторы. Скоро они полетят над промерзшими лесами, понесут бомбы, чтобы постараться убить проклятого Ловца, кем бы он ни был, хоть марсианином.

* * *

Как только сумерки опустились над лесом, Ловец приказал остальным командирам:

– Поднимайте людей. Через пятнадцать минут выступаем. До темноты нужно выйти на исходный рубеж.

И по колонне передали команды:

– Подъем! Через четверть часа идем дальше! Проверить снаряжение, оружие, боекомплект!

Люди зашевелились, засобирались. Кто-то ворчал, задремав на отдыхе, кто-то молча пристегивал лыжи, кто-то проверял затвор.

– Еще немного, – сказал Ловец, обращаясь ко всем. – Осталось пройти с километр и будет бой.

Липшиц подошел к Ловцу, который стоял у головы колонны, проверяя связь вместе с Ветровым.

– Комиссар, как у вас с ухом? – спросил Ловец, – В бою участвовать сможете?

Липшиц кивнул.

– Смогу. Я и не в таком положении на врага ходил. В Гражданскую меня контузило так, что три дня не слышал ничего. А воевал.

– Тогда вам поручение. Командуйте прикрытием наших связистов, раненых и всего тыла. Скоординируйтесь с Ветровым. Он выделит вам радиста с рацией. Будете во время боя на связи. Нам предстоит координировать усилия с Жабо и с основными силами партизанского отряда «Северный медведь». Они начнут прорываться на Вертерхово, как только мы ударим по разъезду. А я могу быть слишком занят во время боя. Так что продублируйте, если я отвлекусь на огневой контакт с противником.

– Сделаю, – Липшиц поправил сумку-планшет, затянул ремень.

Колонна двинулась в сумерки. Впереди – разведчики. Вместе с ними – Ловец с Рексом. Потом – основные силы. А саперы лейтенанта Горчакова, которые заранее ушли вперед, уже должны были заложить взрывчатку в расчетных точках.

Липшиц шел в центре с радистами, которые держали рацию наготове. За плечом у него висела верная «мосинка». В ухе все еще звенело после контузии, но он привык. Ветер усиливался. Снова пошел мелкий снег – предвестник новой метели. Лыжи скрипели по насту. И этот скрип казался Липшицу тревожным звуком, предвещающим скорое начало боя.

«В сумерках мы пошли к разъезду Завальный. Путь лежал через болото по насту сквозь пургу. Ветер дул в лицо, снег забивал глаза, но мы шли. Потому что за нами были освобожденные узники, партизаны и просто советские люди, которые верили в нас. Потому что впереди находился враг, которого нужно уничтожить. И нам надо было спешить. Война никогда не ждет» (Из неотправленного письма батальонного комиссара Липшица погибшему сыну).

* * *

Когда вышли к намеченному рубежу, уже наступила темнота. Лишь свежий снег, да отсветы зарева со стороны Вертерхово, где недавно шел бой отрядов майора Жабо с охраной станции, позволяли увидеть хоть что-то. Рекс остановился первым. Он замер, подняв лапу, и зарычал – тихо, но так, что шерсть на загривке встала дыбом. Две овчарки, бежавшие за ним следом, держась с боков, тоже замерли, прижав уши.

– В чем дело? – спросил Ковалев, подходя к Ловцу.

Ловец объяснил:

– Собаки чуют немцев и мины. Пошли вперед двух-трех своих разведчиков, только осторожно.

Ковалев исчез в темноте. Через десять минут он вернулся. Сам в разведку смотался.

– Так и есть. Дальше лес кончается и начинается минное поле. Метров двести открытой местности от леса до первых траншей, которые прикрывают железную дорогу. В траншеях немцев сидит человек пятьдесят. И пулеметы возле насыпи.

– Обходим с флангов, действуем по плану, как договорились, – сказал Ловец.

Рекс вел их правильно. Он шел по минному полю, как по проторенной тропе – уверенно, без колебаний. Пес останавливался, нюхал снег перед каждым шагом и безошибочно угадывал где заложена взрывчатка, а где можно пройти. Люди держались позади него на безопасном расстоянии, точно следуя по собачьим следам.

Но никто из них не принял во внимание, что овчарки из лагеря, которых Рекс взял под свое начало, не обучены минному делу. Они привыкли рвать беглых узников, лаять на чужих, но не чувствовать взрывчатку под снегом. Их такому и не учили. Потому обе сучки, шедшие вместе с Рексом в качестве его прикрытия с флангов, вдруг забеспокоились. Одна из них внезапно остановилась, повернула голову в сторону и заскулила.

Сучка рванула куда-то вбок, отвлекаясь на запах убитого зверя, лежащего неподалеку. Крупный заяц не так давно подорвался, неосторожно прыгая на минном поле. И собака, засмотревшись на его труп, не заметила, как сама наступила лапой на противопехотную мину. Взрыв разорвал тишину. Полетели осколки, снег, и клочья окровавленной шерсти. Собака взлетела в воздух и рухнула вниз уже мертвая. Вторая сучка, испугавшись, бросилась назад по тропе, но сошла с размеченного прохода, наткнувшись на мину. И еще один взрыв разметал в клочья и ее.

Рекс уцелел чудом. Взрывной волной его сбило с ног, отбросило в сторону, снег засыпал псу глаза и уши. Но он не подорвался, смог подняться, отряхнулся и, оглянувшись на убитых подруг, побежал обратно по своим же следам, раскачиваясь из стороны в сторону от контузии, но все-таки не получив серьезных ран.

* * *

Ловец, услышав взрывы, ругнулся сквозь зубы. Все пошло не по плану! Тишина и внезапность, – главные козыри, на которые рассчитывал попаданец, – пропали. Собаки подвели. Взрывы мин послужили сигналом тревоги для противника. С немецких позиций тут же взлетели осветительные ракеты. Сначала одна, потом вторая, третья. Вскоре их было больше, чем надо. Белый свет полыхнул над лесом, выхватив из темноты верхушки сосен, снежные поля, просеку и их. Весь отряд Ловца, растянувшийся по краю поля, еще не успевший рассредоточиться.

– Приготовиться к бою! – скомандовал Ловец, упав в снег. – Ложись!

– Проклятье! – выругался Смирнов рядом, ведь его взвод автоматчиков должен был неожиданно влететь в немецкую траншею, а эта самая неожиданность исчезла.

Пулеметы ударили со стороны немецких траншей. Очереди прошили снег там, где только что стояли люди. Кто-то замешкался, попал под пули, кто-то закричал, но большая часть успела отползти обратно к краю леса.

– Панасюк! – крикнул Ловец. – Пулеметы к бою! Огонь на подавление!

Взвод Панасюка, уже сходу разворачивавший свои трофейные «МГ», ответил из леса длинными очередями в сторону немецких огневых точек. Но осветительные ракеты продолжали взлетать. Их яркий свет казался неестественным. Все вокруг – слишком белое, мертвое, враждебное. Белизна слепила глаза. А тут, как назло, следом за немецкими пулеметами ударили и минометы.

Бой начался хаотично. В первые мгновения бойцы просто залегли и отстреливались. Не было ни четкого плана, ни выверенных направлений атак. Все стреляли друг в друга наугад, не видя толком целей за ослепительным светом. Немцы явно переборщили от страха с освещением. Разрывы мин, трассеры пулеметных очередей, одиночные выстрелы винтовок и карабинов – все смешалось в какофонии начавшегося сражения.

Но попаданец старался во чтобы то ни стало восстановить управление своим «оркестром». Он понимал, что сейчас, когда весь четкий план нарушился, полетел к чертям, все зависело только от четкости его приказов. В эти минуты бывший «музыкант» Вагнера чувствовал себя дирижером оркестра, который внезапно начал сильно фальшивить. И потому он изо всех сил старался снова навести порядок, чтобы вернуться к гармоничной мелодии с единым звучанием всех боевых инструментов.

– Второй, доложи обстановку! – закричал Ловец в микрофон рации, подозвав Ветрова к себе. Позывные они распределили заранее.