Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Люди сидели у костров, грелись, ели трофейную тушенку, пили чай с шоколадом. Кто-то чистил оружие, готовясь к новому дню войны. Многие уже спали, устроившись у огня и накрывшись плащ-палатками.

В это время три майора, – Епифанов, Жабо и Васильев, – а также капитан Кравченко, собрались на оперативное совещание в уцелевшем крыле станционного здания.

– Железная дорога у нас в руках, – сказал Жабо, водя пальцем по карте при свете керосиновой лампы. – Немцы не смогут перебрасывать резервы в этом направлении.

– Трофеев много. Теперь хватает не только оружия, но и продовольствия, – добавил Кравченко. – Есть возможность организовать прочную оборону на этих позициях и продержаться пару недель.

– Да, мы пока закрепимся здесь, – поддержал Ловец. – Очень важно хорошо укрепить высоту 209. Она господствует над всей местностью. Немцы обязательно попытаются отбить разъезд и станцию, а наши позиции на холме помешают. У нас теперь есть артиллерия. Встретим, как надо.

– И трофейные зенитки хорошо бы поставить на боевое дежурство, – заметил майор Васильев.

– Если мы успеем взять Заячью гору с тыла до наступления с фронта, то немцы не смогут укрепиться так, чтобы прорыв стоил нашим огромных жертв. – сказал Ловец.

– А сил хватит, чтобы эту гору взять? – спросил Кравченко.

Ответил Жабо:

– Хватит. У нас теперь есть оружие, боеприпасы, продовольствие. И главное – люди, которые верят в победу.

– За день все разведаем, – сказал Ловец. – А к вечеру по результатам подготовим штурм.

– Тогда – по рукам, товарищи командиры, – сказал Жабо. – А сейчас надо организовать бойцам отдых. Пусть поспят, пока вражеские стервятники не налетели. Да и нам самим надо бы немного отдохнуть.

* * *

Когда пришла весть, что станция и разъезд взяты, Клавдия занималась привычной работой, перевязывая раненых вместе с санинструктором Скомороховым возле костра. Чодо с перевязанной ключицей, но с автоматом в здоровой руке, держался чуть поодаль, охраняя их на всякий случай.

Клавдия в очередной раз возвратилась к резервным санитарным саням за перевязочными материалами. И Рекс, которого она позвала, услышав знакомый голос, открыл глаза, поднял голову и лизнул ее руку.

– Живой? – спросила Клавдия. – Отогрелся немного от костра?

Пес чуть заметно вильнул хвостом.

– Валерку убили, – сказала она ему. – Я думала, что и ты умираешь. Но теперь вижу, что получше тебе. Ничего, мы тебя выходим. Осколки каким-то чудом тебя не задели. Значит, судьба тебе жить. А это просто контузия.

Она налила в миску теплой воды, прокипяченной на костре для медицинских целей, но уже остывшей, поднесла к морде пса. Рекс пил долго, с трудом, но пил.

– Молодец, – сказала она. – Молодец, дружок. Потихоньку выздоровеешь. Вот твой хозяин вернется, и сразу очухаешься.

Она гнала от себя мысли о Ловце, не зная, жив ли он? Ее волновало, почему он не возвращается? Почему оставил ее с обозом, приказав не высовываться на передний край, где она могла бы принести больше пользы? Ее мучили все эти вопросы, но, вроде бы, никто не приносил дурных вестей о Ловце. Наоборот, радисты сообщили, что Ловец взял высоту и захватил немецкие пушки. И Клава не понимала, почему же он не возвращается, хотя бы не к ней, а к своей верной собаке?

Тут по рации передали обозу приказ выдвигаться к станции. Прислали и лошадей. Еще две клячи для обоза. И, погрузив раненых на сани с помощью десантников, Клавдия, поехала с обозом на новое место.

Глава 19

Несмотря на приказ отдыхать и на то, что все ужасно устали, многие бойцы не спали. Партизаны, десантники, ополченцы из бывших узников – все они смешались, сидели у костров, делились трофейными сигаретами и консервами. Кто-то рассказывал о своем, кто-то слушал, кто-то просто молчал, глядя на огонь.

– А вы откуда? – спросил молодой десантник у партизана с окладистой бородой.

– А мы здешние, – ответил тот. – Из Глухово. Немцы избу сожгли, семью убили. Ушел в лес, людей собрал. Теперича у Жабо в полку воюем.

– А мы из-под Москвы, – сказал десантник.

– Так мы с вами соседи получается, – усмехнулся партизан. – Воевать вместе будем.

– Вместе уже и воюем, – согласился десантник.

Ополченцы майора Васильева, – бывшие узники немецкого лагеря, – сидели отдельно. Они еще не отошли от плена, не привыкли к свободе. Но когда партизаны предложили им разделить трапезу, не отказались.

– Держите, – сказал какой-то старик, протягивая банку тушенки. – Ешьте, набирайтесь сил. Воевать еще много.

– Спасибо, – ответил старшина Шатунов, вскрывая банку ножом. – Спасибо, братцы.

А старшина из окруженцев, которого все называли по фамилии Корнеев, разливал трофейный спирт по кружкам.

– По сто грамм, – сказал он. – За победу!

– За победу! – повторили все.

Выпили. Кто-то закашлялся, кто-то из бывших узников вытер слезы – спирт пробрал до печенок после долгого воздержания. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел и смотрел на других. Но все чувствовали – это момент единения. Момент, когда забываются все различия по национальностям и землячествам. Остаются только люди, которые вместе воюют, вместе страдают и вместе стараются победить.

* * *

Медики, пришедшие с отрядами Жабо, развернули полевой госпиталь в одном из уцелевших домов деревни Вертерхово, находящейся недалеко от станции. Раненых свозили после боя со всей округи – из траншей, из леса, с высоты возле Баскаковки, с разъезда Завального.

Клавдия, несмотря на ужасную усталость и желание спать, довезла раненых и проследила, чтобы комиссара Липшица срочно прооперировали. Липшиц всю дорогу пролежал в санях без сознания, но пульс был ровным. Пуля вошла под ключицей, прошла рядом с артерией, но не повредила ее. А вышла между позвоночником и лопаткой.

– Жить будет, – сказал партизанский хирург, когда Клава, разместив всех своих раненых из обоза, дождалась окончания операции. – Отлежится месяц – и снова в строй.

– Спасибо, – сказала Клавдия.

– Не за что, – ответил он. – Это моя работа.

Клавдия повернулась к выходу. И тут в госпиталь вошли три женщины, накинув белые халаты поверх телогреек. Старшая – стройная, с русыми волосами, выбивающимися из-под белой медицинской косынки. Две другие – совсем молодые, румяные. Одна – чернявая, вторая – блондинистая. Обе с санитарными сумками.

Клавдия подняла голову – и замерла. Перед ней стояла Полина. Та самая Полина, которую Ловец освободил из немецкого плена. Та самая, которая потом дожидалась его в Поречной. Та самая, которая осталась при партизанском госпитале в Великополье.

– Здравствуй, Клава, – сказала Полина спокойно, узнав ее. – Нас прислали помочь. Тут очень много раненых.

– Здравствуй, – ответила Клавдия, стараясь не показывать удивления. – Мы справляемся.

– Вижу, – усмехнулась Полина, оглядывая избу, забитую ранеными, с операционной, устроенной в углу за печкой. – Но лишние руки не помешают.

Позади Полины стояли Маша и Валя – те самые молодые санинструкторы, которые вышли в поход вместе с Клавдией, а потом заболели и остались при партизанском госпитале.

– Клава! – заулыбалась Маша, бросаясь к ней обниматься. – А мы думали, вы не выберетесь! Как вы тут?

– Выбрались, – ответила Клавдия, невольно улыбнувшись в ответ. – И вы, я смотрю, живы-здоровы?

– Живы, – сказала Валя. – Полина нас выходила. Она хорошая.

– Хорошая, – повторила Клавдия, посмотрев на Полину.

Та встретила ее взгляд спокойно, без вызова.

– Давайте работать, – сказала Полина. – Раненых много. Некогда разговоры разговаривать.

И они начали работать. Вместе. Клавдия и Полина – женщины, которых связывал один мужчина. Но на войне, как на войне: медсестрам не до ревности, если надо спасать жизни.

* * *

Когда Ловец наконец-то добрался к обозу, сани с ранеными уже разгрузили. Клавдии не было видно, а Рекс лежал отдельно в сенях крестьянского дома на чистой подстилке, укрытый попоной. Рядом на лавке сидел молодой санитар Скоморохов.

– Как он? – спросил Ловец.

– Доктора говорят, что контузия у собаки, – ответил санитар. – Но жить будет. Через пару дней встанет.

Когда Скоморохов ушел внутрь избы, Ловец присел на корточки рядом с овчаркой, положил руку на загривок. Шерсть была жесткой, в запекшейся крови – не Рекса, чужой, тех двух овчарок, которые разлетелись в клочья у него на глазах, прокладывая путь через минном поле.

– Рекс, – тихо позвал Ловец. – Ты как?

Пес шевельнулся, услышав его голос, и открыл глаза. Ловец вздохнул с облегчением. А Рекс дернул головой, поднял ее, чихнул – и вдруг посмотрел на Ловца. Не так, как раньше. Раньше в собачьих глазах была преданность, привязанность, желание угодить вожаку. Сейчас – что-то другое. Осмысленное. Глубокое. Совсем не собачье.

Ловец замер.

– Эй, – сказал он. – Ты меня слышишь?

Рекс моргнул. Один раз. Медленно закрыв глаза и открыв, глядя пронзительным взглядом. Попаданец почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он уже видел такой взгляд. У себя в зеркале. Когда понял, что не сдох в Бахмуте, а очнулся в сугробе у деревни Иваники в сорок втором.

– Знаешь, дружище, – сказал Ловец, стараясь говорить ровно, хотя внутри все дрожало, – ты какой-то слишком правильный для собаки.

Рекс смотрел, не отрываясь. А Ловец продолжал говорить:

– Ты слишком умный. Слишком понятливый. Никогда не лезешь на рожон без команды. Не лаешь по пустякам. Собаки так не делают. Даже самые дрессированные.

Рекс моргнул снова. Ловец наклонился ближе, почти коснулся лбом собачьей головы, глядя псу в глаза.

– Может, ты тоже здесь чужой?

И тут произошло то, чего он не мог объяснить.

Не слова. Не звуки. Что-то другое – обрывки мыслей, образов, чувства, ворвавшихся в его сознание, как радиопомехи. Ловец не слышал голоса, но понимал каждую мысль. Как будто кто-то говорил прямо в мозг.

«Да. Я чужой в этом времени. Но я не оттуда, откуда ты».

Ловец отшатнулся и чуть не упал.

– Твою мать, – выдохнул он.

Рекс приподнялся на передних лапах. Пошатнулся, удержался. Сел ровно и смотрел пристально. Прямо в глаза.

И снова волна – образы, звуки, чужая память. Пустыня. Жара. Пыль, которую ветер гонит по глинистым сопкам. Вертолеты, режущие небо винтами. Молодые парни с уставшими глазами в панамах военного образца, вооруженные автоматами АК-74. И он – один из них. Лейтенант Андрей Кондрашов.

Сначала Кабул. Потом Кандагар. Восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой. Мотострелки. Разведрота. Выход в ущелье. Засада. Духи бьют с трех сторон. Командир, капитан Бондаренко, убит. Лейтенант берет командование на себя. Организует оборону. Держится четыре часа. Но патроны кончаются, помощь не приходит, а духи продолжают атаковать. Тогда он приказывает разведчикам постараться уйти, а сам остается прикрывать отход у пулемета, вызывая по рации огонь на себя. «Град» работает по квадрату. И его накрывает вместе с духами.

Собака говорила мыслями: «Когда я очнулся, вокруг – темнота, теснота, тепло. Чей-то большой язык вылизывает меня. Потом понял – я просто маленький щенок. Немецкая овчарка. Питомник вермахта, где-то под Берлином. Меня растили, кормили, учили. Я прикидывался собакой. Долго прикидывался. Годы. Иногда забывал, кем был раньше. А иногда все возвращалось – человеческая сущность прорывалась наружу. Я быстро понял, в какое время попал и где очутился. Но не хотел служить немцам. Я боялся выдать себя, опасался, что немцы заметят странности в моем поведении. Тогда усыпят или вскроют череп для экспериментов, чтобы вживить какие-нибудь электроды. Так и продержался, затаившись. После учебки меня отправили охранять лагерь польских военнопленных. Оттуда послали на восточный фронт, прикомандировали к зондеркоманде моего дрессировщика – Клауса Хайница. Гнилой был человек. Лупил меня плеткой. Он чувствовал, что я какой-то не такой, не как другие собаки. И я делал вид, что слушаюсь. Что еще оставалось? А сам ждал удобного момента, когда смогу сбежать к своим. Когда ты появился в том лесу, где мы встретились, я учуял тебя за версту. Ты пах по-другому. Не как все. И я понял – ты свой. Не просто свой, потому что русский. Свой по сути. Такой же, как я. Может быть, с другого времени, но из той же породы».

Рекс замолчал. Ловец сидел, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами все еще стояла чужая жизнь. Афганские горы и пустыни. Пыль. Кровь на песке. Молодой лейтенант в разодранной полевой форме, который кричит в рацию: «Огонь на меня! Огонь на меня, мать вашу!»

– Ты же Андрей, – тихо сказал Ловец. – Тебя звали Андреем Кондрашовым!

Пес склонил голову. Шерсть на загривке приподнялась.

«Ты не боишься меня?» – пришла мысль.

– Я? – Ловец усмехнулся, и усмешка вышла кривой, нервной. – Я там у себя в говно вляпался из-за своей дурацкой любви, потом в Бахмуте взорвался и в сорок второй перенесся. Здесь уже прошел через ледяной ад. Чего мне бояться? Собаки, которая говорит со мной мыслями советского офицера, погибшего в Афганистане?

«Я не говорю. Не умеют собаки говорить. Я просто посылаю тебе, Николай, свои мысли, когда смотрю в глаза. Ты слышишь их, потому что мы оба не отсюда. Я быстро понял, что канал всей этой телепатии открывается, когда мы рядом и смотрим друг другу в глаза».

Ловец кивнул. Это объясняло многое. Почему пес понимал команды с полуслова. Почему никогда не ошибался на минном поле. Почему смотрел на мир не как зверь, а как человек, попавший в звериную шкуру.

– Сколько тебе лет? Ну, по человеческому счету? – спросил Ловец.

Пес посмотрел в сторону леса.

«Двадцать пять лет. Было. Родился в шестьдесят третьем. В училище поступил в восемьдесят первом. В Афган попал в восемьдесят седьмом. Там и кончился. Восемьдесят восьмой год, весна. Я умирал долго и мучительно. Пулевое в левую ногу, второе – в живот под бронежилет. Я уже не жилец был, когда огонь на себя вызвал. Потом еще три попадания по ногам осколками. Потом, видно, уже смертельное – в шею. Должен был получиться из меня „груз двести“. Но очнулся почему-то глупым щенком. Ничего не понял сначала. Думал – бред, галлюцинации. Потом – стало доходить, что это новая жизнь у меня такая в новом теле. Прямо, как у Высоцкого в той песне. „Хорошую религию придумали индусы“ и все такое про перерождения, мол, „этот милый человек был раньше добрым псом“. И ведь песня в точку! Только в моем случае наоборот получилось. Был человеком, а стал овчаркой».

Ловец поинтересовался:

– И сколько ты в этой новой собачьей жизни?

«Три с половиной года. Щенком необученным был несколько месяцев. Потом дрессировка, собачья учебка. Потом служба в охране лагеря с поляками, потом фронт. Многое пришлось учить заново. Нюхать мины – например. Я такое, понятное дело, не умел раньше. А тут пришлось все полезное подхватывать и хорошенько запоминать, чему учили. Я чувствовал, что пригодятся навыки. Выживать по-собачьи тоже учился. Там не так просто все. Свора, своя иерархия, свои вожаки. Сначала слушался. Потом понял, как самому стать вожаком».

– Вожаков на переправе не меняют, – машинально сказал Ловец, переиначив старую мудрость про коней.

Рекс, или уже Андрей? Снова внимательно посмотрел на него. Ответил мыслями:

«Не меняют до тех пор, пока не придет тот, кто сильнее. Ты сильнее. Я признал тебя сразу. Не только, как вожака. Как брата по оружию. По нашему с тобой положению, о котором никто, кроме нас, не знает».

Ловец протянул руку, погладил собаку по голове. Пальцы дрожали – не от холода.

– Значит, земляк, – сказал он. – Почти. Афган – это не Бахмут, но тоже мясорубка та еще. Прости, что пальцы дрожат. Ком в горле, как про Бахмут вспоминаю…

«Понимаю, – ответил пес мыслями. – В Афгане я тоже видел много смертей, терял товарищей. А в душе все болит до сих пор, как вспомню. Каждый день. Каждый бой. Да и здесь не лучше. Каждый раз, когда вижу, как немцы убивают наших, сердце мое собачье кровью обливается. Здесь даже хуже, чем в Афгане. Там жара донимала, а здесь на войне лютый холод. Хорошо еще, что у меня шерсть есть. Немного греет, но все равно в мороз очень мерзну».

– А сейчас ты как? – спросил Ловец. – Контузия что-то изменила в тебе?

Рекс, вернее Андрей, ненадолго задумался, потом взглянул в глаза, послал мысли.

«Контузия эта была – как удар током. Что-то щелкнуло внутри и словно бы переключилось. Собачье нутро отступило. Человеческое – вернулось. Теперь снова помню все очень ясно из своей прошлой жизни. Свою смерть под Кандагаром. Свою жизнь до нее. Свою жизнь после – в шкуре овчарки. Раньше я прятал в себе человеческое. Боялся. Думал – если узнают немцы, то усыпят. Теперь – плевать. Тем более, что ты рядом и в обиду меня не дашь. Это я о тебе сразу понял. Ты из тех, кто стоит за своих до конца».

Пес поднял голову, посмотрел в глаза Ловцу.

'Ты тоже из другого времени. Из будущего, которое теперь и для тебя – прошлое. Я знаю. Я видел тот твой приборчик с яркими фотографиями, который ты показывал Клавдии в Можайске.

Ловец воскликнул:

– Ах ты, маленький мерзавец, подсматривал, значит, за нами?

Пес потупил взгляд совсем по-человечески. Потом снова поднял глаза и передал мысль:

«Извини. Так вышло. Ты сам приказал мне быть рядом…»

– Ладно, проехали, – сказал Ловец. – В конце концов, я тоже видел, как ты драл тех лагерных собак, что потом на минах подорвались.

А пес снова заглянул ему в глаза, послал новую мысль:

«Командир, ты говорил про какой-то Бахмут. Это где?»

– Артемовск. Донбасс. 2023 год, – коротко ответил Ловец. – Ты прошел Афган. Я прошел Бахмут. Оба знаем цену жизни и смерти. Оба умерли там и воскресли тут. Почему – не знаю. Но, раз так получилось, то продолжим сражаться. Ты ведь тоже воин, хоть и четвероногий.

«Ты воскрес человеком. Я – собакой. Тебе повезло больше. Вопрос: почему и зачем нам судьба дала второй шанс?»

– Зачем? – Ловец усмехнулся горько. – Может, все-таки затем, чтобы эта мясорубка войны сожрала поменьше жертв?

Пес кивнул, совсем, как человек, взглянул на Ловца.

«Может, затем, чтобы мы помнили. Чтобы не забывали, что война – это всегда, в любом времени, одно и то же. Кровь, грязь и смерть. И свои, которых надо спасать от врагов. Поверь, я очень рад, что нашел тебя. Три с половиной года в этой шкуре. Один. Без единого слова. Ты даже не представляешь, каково это – молчать. Слышать все, понимать, но не суметь ответить».

– Теперь можешь говорить со мной, – сказал Ловец. – Мысленно я тебя всегда слышу, если в глаза смотришь.

«Ты слышишь, потому что мы оба переходы сквозь время прошли. Вот канал телепатический и открылся. Я читал про подобные вещи в фантастических книжках. Так что можем общаться, пока я не умру».

– Не умрешь, – жестко сказал Ловец. – Я не дам.

«Командир, – в мыслях собаки-попаданца вдруг проступила какая-то горькая усмешка, – ты такой же шальной, как мой комроты Бондаренко. Тот тоже говорил: „Не умрешь, я не дам, прикрою, если что“. А сам погиб через две недели от шальной пули. В том бою, что и я потом. Только он – раньше на несколько часов».

– Я живучий, – сказал Ловец. – Все говорили у нас в располаге под Бахмутом, что я упрямый и непробиваемый, как танк.

Они помолчали. Вокруг суетились санитары, принимали раненых, относили в сани тех, кого нужно было везти куда-то дальше.

– Вот что, Андрей, – сказал Ловец псу тихо, улучив минутку, когда рядом никого не было. – Давай-ка, брат, я буду теперь называть тебя не Рекс, а Афганец. Так мне будет проще. Да и тебе пора уже новое имя заиметь. Не немецкое.

Глава 20

Когда уже рассвело, Ловец забылся тяжелым сном, растянувшись на жесткой лавке. Ему приснился Бахмут. Не тот, что показывали в новостях. А тот, что остался в подкорке – вонь мясной гари, перемешанная со сладковатым запахом разложившейся плоти. Он снова сидел в их располаге в подвале разбитой хрущевки, сжимая гитару. Не оружие. Обыкновенную гитару, найденную в развалинах брошенной. Пальцы щипали струны, извлекая мелодию. Подростком он баловался игрой на этом инструменте. Теперь играл для своих. Для Васи-«Шухера», для Паши-«Шамана», для их командира Сереги-«Охотника» и для фельдшера Сани. Они улыбались, грязные, злые, уставшие. Они верили в него, в снайпера их штурмовой группы. Как сейчас десантники верили в майора Епифанова.

А потом прилетела вражеская ракета «Хаймарс». Перекрытия подъезда сложились внутрь, как карточный домик. Гитара хрустнула, пробитая осколками. Ловец пополз в темноте, задыхаясь в пыли, поднятой взрывом. Он полз, царапая ногтями бетонную крошку, и нащупал лицо Шухера. Теплое, липкое. Раздавленное упавшим куском бетона.

– Ты обещал выжить, – сказал Шухер во сне голосом Ковалева. – Ты обещал, Ловец!

Ловец проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Рука сама метнулась к кобуре с «ТТ», но рядом был всего лишь Ковалев. В свете коптилки лицо разведчика казалось вырезанным из старой бересты.

– Товарищ майор, – шепотом сказал Ковалев. – Разведка вернулась. Плохие новости. Немцы нас ждут.

Ловец сел, потер лицо. Левая щека, задетая осколком, саднила. В землянке рядом с деревней Вертерхово, которую выделил им Жабо от щедрот, пахло сырой землей, махоркой и потом. Рядом, свернувшись калачиком, дремал пес-попаданец, но уши его торчали, как радары.

– Докладывай, – приказал Ловец Ковалеву.

– У Милятино не протолкнуться. Немцы перебросили туда пару полков. Не эсэсовцы, отборные пехотинцы. И главное, товарищ майор, – Ковалев развернул карту, подсвечивая фонариком, – они словно бы знают наш маршрут. Старые просеки заминированы. На высотах – пулеметные гнезда с перекрестным огнем. Мы нашли свежие окопы. Сориентированы именно с юга на север.

– Сориентированы, чтобы нас встретить? – Ловец почувствовал, как по спине побежал холод, не имеющий отношения к мартовскому утру.

Ковалев подтвердил:

– Так точно. У них там, в штабе, кто-то умный сидит. Он проанализировал наши вылазки. Немец понял, что мы всегда обходим через леса и бьем в тыл. И теперь они принимают меры. У них там на направлении в сторону Варшавского шоссе вдоль всего Милятинского водохранилища и речки Вороня к западу от него не просто засады, а эшелонированная оборона.

Ловец задумался. В голове защелкало, как в счетной машинке. «Просчитали, суки! Все-таки просчитали! Раньше я играл партитуру один, как хотел. Теперь и у немцев нарисовался свой дирижер».

Пес поднял морду, зевнул, показав клыки. Посмотрел в глаза. И Ловец невольно скинул ему свое возмущение действиями противника. А потом сразу уловил и знакомую ответную волну – не слова, но мысли и образы.

«У немцев аналитики из старых вояк, – пришла мысль. – Такие многое могут понять из наших действий. Они просто вычисляют, сопоставляя факты. И они понимают, чего мы хотим добиться и куда нацеливаемся. Потому и ставят засады на всех возможных направлениях».

Ловец кивнул псу, словно тот сказал это вслух.

– Ковалев, сейчас отдохни пару часов, а потом – снова в разведку. Я с вами пойду. Поменяем план. Пойдем не к Милятино, а в другую сторону. Выйдем к верховью речки Баскаковка. Попробуем оттуда разведать подходы к Зайцевой горе со стороны хутора Калуговский и озера Бездон. Сделаем крюк восточнее.

Ковалев сказал:

– Там же незамерзающая трясина, товарищ майор. Даже на лыжах не пройти.

– Значит, будем ползти, но пролезем, – Ловец был непреклонен. – Главное, что немцы нас там пока не ждут.

* * *

Клавдия не спала вторые сутки. Тени под глазами стали черными, как пороховая гарь. В импровизированной процедурной, отгороженной наскоро шторой из простыни, она накладывала швы на рану очередного бойца, находившегося без сознания из-за кровопотери, когда вошла Полина.

Она встала рядом. Стояла и молчала, скрестив руки на груди и глядя на Клавдию.

– Хорошо шьешь, – сказала Полина. – Как на фабрике.

Клава ответила сдержанно:

– Училась в Смоленске. Окончила курсы медсестер.

– Я тоже училась. В Москве. В мединституте. Да не закончила учебу. Пошла добровольцем в санинструкторы после второго курса. Меня война всему научила. – Полина помолчала. – Ты его любишь?

Клавдия на миг замерла. Потом продолжила шить, медленно и аккуратно, не желая отвечать. А Полина продолжала:

– Ты знаешь, Клава, о ком я говорю. О Ловце. О Коле. Я его знала до тебя. Мы познакомились под пулями на фронте возле деревни Иваники. А когда он меня из немецкого плена достал, я думала, что он – ангел. А он просто командир. Храбрый, отважный, но который иногда смотрит сквозь людей. И только на тебя он глядит иначе. А ты, небось, планы на него строишь?

Клавдия подняла глаза. В них не было ненависти, были лишь усталость и решимость, когда она проговорила:

– Я не собираюсь с тобой соревноваться, Полина. У нас война. Его могут в любой момент убить. Меня – тоже. И тебя. Какие планы? Просто надо держаться друг за друга, а не выяснять вопросы, которые сейчас не имеют смысла.

Полина кивнула.

– Да, так легче выжить. И, знаешь, я поняла, что выбирать из нас двоих будет все равно он, – Полина вдруг улыбнулась, криво, одними уголками губ. – Я пробовала разлюбить. Не получается.

Она подошла ближе и сказала:

– Иди отдыхай, Клава. Я подменю. И поешь там еды трофейной в комнате у девочек. А то свалишься. И мне будет некого ревновать, – Полина снова криво улыбнулась. – Война войной, а женщина всегда женщиной остается.

* * *

Снег продолжал идти. Облака затянули все небо и нависали низко. Март 1942 года выдался совсем не весенним. Долгая военная зима никак не желала отступать из-под Вязьмы. Это и спасало пока от авианалетов. Но немецкая атака началась в этот день не с бомбежки.

Бронепоезд «Panzertriebwagen Nr. 72», который немцы называли «Толстый Фридрих» за его медлительность, издали напоминал сцепку из огромных утюгов. Он вальяжно выполз со стороны станции Милятинский завод, когда мартовский день подходил к полудню. Первым его увидел старший сержант Валерий Козырев, дежуривший у разъезда Завальный на трофейной зенитке «8,8 cm FlaK 18/36/37», больше известной, как «ахт-ахт».

Настроение у сержанта-артиллериста было хорошим, даже благодушным. Он отдохнул и подкрепился трофейным немецким пайком. И с утра Козыреву, попавшему в окружение еще с октября, казалось, что после такой славной победы, как та, что случилась сегодняшней ночью, немцы оправятся не скоро. Да и погода была нелетной. А значит, за его дежурство возле зенитного орудия не должно произойти ничего плохого. Но только он свернул цигарку, как замер, обнаружив перемену в пейзаже.

Из молочной снежной дымки выдвигалась из леса серая туша. Две бронеплощадки с башнями от танков «Pz.IV», на каждой – по 75-мм короткоствольной пушке и по пулемету. Между ними – паровоз, обшитый бронелистами, с зарешеченными окнами кабины. Сзади – открытая платформа, где стоял наспех закрепленный тросами «Pz.III», а за ним – вторая бронеплощадка с зенитной пушкой и прожектором. Впереди бронепоезд толкал платформу с запасными рельсами на случай подрывов путей и их ремонтов.

– Господи… – прошептал Козырев. – Бронепоезд немецкий ползет…

Он бросил цигарку, крутанул наводку зенитки, закричал, не дожидаясь команды от вышестоящих командиров:

– Огонь! Быстрее, вашу мать!

Первый снаряд ударил под острым углом в бронированный бок паровоза. Толстая сталь накладной брони выдержала – только искры посыпались и черная полоса осталась, когда произошел рикошет. В ответ, заметив замаскированную позицию зенитного орудия на краю леса в том месте, где начинались запасные пути разъезда, ударили обе башни.

«Бум! Бум!» Фонтаны мерзлой земли взметнулись в тридцати метрах от зенитки. Осколки застучали по щиту, заставив Козырева пригнуться.

– Целься по паровозу! Бей в стыки между бронелистами! – заорал подбежавший лейтенант Горчаков, командовавший обороной, пока вышестоящие командиры отсыпались после ночного боя.

Горчаков подозвал радиста, тут же доложил в штаб, развернутый в Вертерхово. Он понимал: сейчас решится все. Если бронепоезд прорвется, то разнесет всю оборону, перебьет бойцов в траншеях возле железной дороги, а потом двинется дальше на штурм Баскаковки. Тут как раз и в той стороне началась стрельба. Из Баскаковки по радио сообщили, что немецкая пехота пошла в атаку с запада, пытаясь прорваться к высоте 209 со стороны деревни Ключики, пока бронепоезд сковывал силы у разъезда.

– Семенчук! – крикнул Горчаков, перебегая ко второй трофейной пушке. – Бронебойными!

– Нет бронебойных, тащ лейтенант! Остались только осколочно-фугасные! Сплошные «чемоданы»!

– Тогда подкалиберными! Что есть?

Семенчук заглянул в ящик, выругался, достал снаряд с красной полосой:

– Кумулятивные. Три штуки. Остальное – осколочные.

Лейтенант скомандовал:

– Три, так три. Заряжай по одному!

* * *

Немцы на бронепоезде действовали профессионально, без суеты. Офицер-артиллерист, который командовал башнями, не палил вслепую – он поджидал, когда зенитка Козырева выдаст себя дымом выстрела, и накрывал позицию залпом.

Первое попадание пришлось в расчет зенитки на третьем залпе. 75-мм снаряд разорвался прямо под щитом. Козырева и двоих заряжающих разметало в клочья, орудие опрокинуло, ствол согнуло, словно пластилиновый.

– Козырев! – заорал Семенчук от второго орудия, которое было замаскировано в полусотне метров от первого.

Козырев не ответил. Вообще никак и никто не подал голоса.

И тогда Семенчук доложил:

– Товарищ лейтенант, их больше нет! Первое орудие потеряно.

Горчаков стиснул зубы. Его заградительная артиллерия таяла на глазах. Из шести трофейных пушек, выставленных возле разъезда для отражения возможной атаки с южного направления, одну сразу потеряли вместе с расчетом. Правда, оставалась еще одна такая же зенитка и четыре полевых пушки по 75-мм. Но немцы только наращивали обстрел. И каждую минуту кто-то из защитников разъезда умирал.

– Огонь по паровозу! – кричал лейтенант. – Надо продержаться до подхода помощи!

Кумулятивный снаряд ударил в бронированный борт паровоза. Дым, искры, звон металла. Паровоз дернулся, чихнул паром, но двинулся дальше. Только скорость чуть сбавил.

– Есть! – обрадовался Семенчук. – Зацепили!

– Рано радуешься, – проговорил Горчаков, глядя в бинокль. – У них еще танк на платформе.

Танк «Pz.III» ожил почти сразу. Башня развернулась, 50-мм пушка быстро наводилась на цель. Выстрел – и вторая пушка батареи, – на этот раз полевая «7,5 cm le.IG.18», – взлетела на воздух вместе с расчетом. Ее командир выстрелил преждевременно. И потому орудие оказалось мишенью. Оставшиеся замаскированными еще три подобные пушки пока молчали. Они представляли собой орудийную засаду, устроенную хитрым Горчаковым.

Бронепоезд двигался медленно, осторожно – немцы знали, что пути могут быть заминированы. Но саперы Горчакова очень умело заложили взрывчатку в нескольких незаметных местах – на срезе стрелки, под стыками рельсов.

– Пускай еще немного подползет, – сказал Горчаков, наблюдая из укрытия. – А как ближе подъедет – рванем!