Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Десантники ворвались в ржавый ангар, где находилась казарма эсэсовцев, с криком «Ура!», но крик тут же захлебнулся автоматными очередями. Несколько длинных, в полмагазина, – от перевернутых коек, из которых немцы быстро сделали баррикаду. Но со стороны десантников внутрь полетели гранаты. Их «ППШ» работали безотказно. «окопная метла» выкашивала эсэсовцев, которые пытались отстреливаться, падали, ползли в своей крови, пытались стрелять из-под нар. Десантники, ворвавшиеся следом за первыми, добивали тех, кто еще шевелился. Эсэсовцев в плен не брали. Их беспощадно добивали ножами, прикладами, сапогами.

– Не брать пленных! – таков был приказ, и десантура его выполняла четко.

Отдельно стоящий барак с лагерной охраной штурмовали с флангов. Десантники Кравченко зашли с двух сторон, подорвали двери, забросали гранатами темные углы, где засели полицаи с охотничьими ружьями. Взрывы рванули глухо, стены заходили ходуном.

– Вперед! – скомандовал капитан Кравченко, первым юркнув во взорванный дверной проем.

За ним ринулись остальные. Внутри было темно, пахло кровью, порохом и мочой. Оставшиеся немцы и полицаи метались между койками, натыкаясь друг на друга в предрассветных сумерках, стреляли наугад. Десантники уничтожали их короткими очередями почти в упор.

– За Сталина! – кричал политрук первой десантной роты срывающимся голосом. – Убивайте фашистов!

– За Родину! – вторил ему политрук второй. – Эсэсовцев и полицаев в плен не брать!

Поскольку других врагов, кроме эсэсовцев и полицаев, в лагере военнопленных не было, их всех уничтожали беспощадно.

* * *

Когда десантники ворвались в бараки, бой перекинулся на внутреннюю территорию лагеря. Но в импровизированном дзоте у ворот, в подвале караульной избы, который в самом начале штурма закидали гранатами, немцы пришли в себя и снова организовали оборону. Пулемет, выставленный в подвальном окне, косил всех, кто попадал в сектор обстрела. Двое десантников упали сразу, еще один отполз за штабель с бревнами с пробитой ногой, остальные залегли в снегу.

Пулеметчики Панасюка открыли огонь на подавление. Но амбразура находилась под острым углом. И поразить немецкого пулеметчика с этой позиции не представлялось возможным. Липшиц быстро оценил обстановку. Он видел: вражеский пулеметчик сидит надежно, выстрелами так просто не достать. Надо заходить с другой стороны. Там можно было проползти незаметно за мешками с песком к самой караулке.

– Сейчас я его уберу, – сказал Липшиц Панасюку. – Подберусь сзади. Он не заметит.

Комиссар оставил «мосинку» – она мешала двигаться. Остался с «ТТ» и ножом, кинул дымовую шашку и нырнул в дым, быстро оказавшись рядом с караулкой. Потом бывший пластун проворно прополз несколько метров вдоль цоколя до амбразуры, закинув в нее сбоку одна за другой две гранаты. Пулемет перестал стрелять. Десантники, залегшие от огня этого пулемета, оказались рядом, вскочили на ноги, ворвались в караулку, добивая оставшихся немцев штыками и прикладами. Один из эсэсовцев сиганул в окно, выпрыгнув прямо перед Липшицем. Но комиссар не растерялся, выстрелил из пистолета трижды – пули попали в живот, в грудь и в шею. Немец упал уже мертвым. Вражеские пулеметы замолкли. Оказывается, в подвале караулки оставался самый последний, но и он теперь замолчал.

– Спасибо, отец, – сказал кто-то из десантников, хлопнув Липшица по плечу.

– Не отец, а комиссар, – ответил он строго, оборачиваясь.

– Простите, товарищ Липшиц, – пробормотал молодой боец, совсем еще мальчишка на вид.

«Шестой сегодня, – подумал политработник, глядя на убитого им немца. – Или седьмой? Сбился со счету».

Он знал, что в свободное время снова будет писать письмо мертвым друзьям и сыну, замученному гитлеровцами. И в этом письме обязательно попросит у них прощения – за то, что стал таким. За то, что не может остановиться в своей мести. За то, что убивает без сожаления. За то, что привык к смерти.

– Товарищ комиссар, – обратился к нему молодой десантник, – полицаи в плен сдались. Что с ними делать?

За караулкой сбились в кучу пленные – пятеро парней с поднятыми руками. Некоторые плакали, просили пощады. Липшиц посмотрел на них внимательно. У одного на шее висел нательный крест – значит, православный, верующий. У второго – аккуратная форма, начищенные сапоги, сытая рожа. Явно их командир.

– Где служили? – спросил Липшиц.

– У немцев в полиции, – ответил сытый, опуская глаза. – Нас заставили. Силой.

– А над советскими людьми почему издевались?

Пленный молчал. Липшиц повернулся к десантнику.

– Мое мнение – предателей не жалеть. Они хуже немцев. Немец воюет за своего фюрера. А эти – против своей Родины за кусок хлеба. Он отошел, не дожидаясь ответа.

Через полминуты за караулкой грохнули автоматные очереди и раздались приглушенные вскрики. Но Липшиц даже не обернулся. Ему не хотелось смотреть на трупы полицаев.

* * *

В бараках для военнопленных стоял адский шум. Узники, услышав стрельбу, начали ломать двери. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал от неожиданной надежды.

– Открывайте! – били они кулаками в доски. – Свои! Свои пришли!

Владимир Смирнов отстрелил навесной замок, распахнул дверь.

– Выходи! – крикнул он. – Все свободны!

Люди валили наружу – обмороженные, оборванные, с ввалившимися глазами. Одни что-то кричали, другие – плакали. Некоторые подбегали к десантникам, обнимали их, благодарили.

– Сыночки, – бормотал пожилой красноармеец в рваной шинели, – родные, спасители наши… Оружие есть в цейхгаузе. Дайте нам. Мы с вами пойдем, отомстим немцам!

– Вам всем еще фильтрацию пройти нужно, – Смирнов отстранил его, но мягко. – Потом определимся, кто может дальше воевать, а кто эвакуируется в лес, к партизанам.

Полицаев, которые пытались затеряться среди освобожденных, Смирнов вычислял быстро – по сытым рожам и по добротной одежде без дыр и заплаток.

– Этих – в расход, – приказывал младший лейтенант госбезопасности своим десантникам-автоматчикам.

Полицаев тут же ставили к забору, расстреливали без суда и следствия. Трое попытались бежать – их догнали длинными очередями, добили прикладами.

– Ни одного предателя от меня не уйдет, – процедил Смирнов, внимательно вглядываясь в лица освобожденных, только что ставших свидетелями очередного расстрела.

* * *

Смирнов с бойцами подошел к воротам следующего барака, отстрелил замок, откинул засов. Двери со скрипом распахнулись. Наружу, щурясь от света, выходили люди. В рваных шинелях, в телогрейках, в одном исподнем. Сначала – по одному, недоверчиво оглядываясь. Потом – толпой, с криками, слезами, молитвами.

– Свои! Наши пришли! – кричал кто-то в толпе. – Слава красноармейцам! Смерть фашистам!

Один из них, тощий, но бойкий, говорливый, который кричал приветствия громче всех, вышел из второго барака, шатаясь, щурясь от света костров. Фуфайка на нем висела лохмотьями, шапки не было – голова обмотана какой-то тряпкой. Но глаза – бешеные, с той искрой, которая бывает у людей, прошедших ад и оставшихся в живых.

Он увидел бойцов Ловца и десантников Кравченко в белых маскхалатах – и не поверил сначала. Потом подошел к одному из освободителей, тронул за плечо.

– Свои, – сказал десантник, хлопнув его по плечу. – Мы здесь. Теперь вы свободны.

Освобожденный узник споткнулся, неловко сел в снег, но засмеялся. Потом вскочил и, подбежав к костру, который горел в железной бочке, протянул руки к огню.

– Жратва есть? – спросил он хрипло. – Я вторые сутки не жрал… Кишки к позвоночнику присохли.

Ему сунули сухарь и кружку горячего чая, налитого из трофейного термоса. Он схватил, обжегся, но не выпустил посудину из рук.

– Товарищ командир, – обратился он к подошедшему Смирнову. – Возьмите меня. Я воевать смогу. Я еще фашистов поубиваю.

– Ты кто такой? – спросил Смирнов, оглядывая его.

– Я сапер, в 33-й армии воевал. Ефрейтор Иван Шмелев. 338-я стрелковая дивизия, 2-й отдельный саперный батальон, – он вдруг оживился, заговорил быстро, захлебываясь словами, как будто ему надо было выплеснуть все, что накипело. – Так я ж случайно в плен попал! Нас послали проволочное заграждение снять. Мы выползли на серединку речки Угра, а там как немцы начали по нам долбить! Лед стал раскалываться. И наши рванули кто куда. Все вокруг попуталось. Побежали мы куда-то в атаку за своим взводным. А там берег крутой был и ледяной, с откоса немцы из пулеметов стреляли. Вот и залегли наши. И я пополз. А перед глазами только валенки тех, кто впереди упал и не шевелился. И вдруг взорвалось что-то и оглушило меня. Когда очнулся, немцы меня и других контуженых повязали уже. Так я в плену и оказался.

* * *

Майор Васильев попал в плен не из-за глупости и не из-за трусости. Скорее – из-за упрямства, от нежелания убегать. И по причине неудачно сложившихся обстоятельств. Лошадь под ним убили, а пешком в чистом поле от немецких пехотинцев, развернутых в цепи, убежать спешенному кавалеристу непросто. Особенно, если контузило близким разрывом снаряда, убившим только что твоего коня осколками… Потому он, – командир эскадрона, дважды раненый и контуженый на этой войне, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, – лежал в снегу у лошадиного трупа и стрелял из нагана, когда немцы подошли вплотную.

– Рус, сдавайся! – кричали они, направляя стволы карабинов в его сторону.

Васильев хотел застрелиться. Для этого специально оставил один патрон в барабане. Он приложил дуло к виску и вспомнил семью. Жену, которая ждала в Москве. И мать, старую и больную. И дочек 15 и 17 лет. И сына, который служил при штабе генерала Ефремова. Он мысленно попрощался со всеми. Но револьвер подвел, не выстрелил, дал осечку.

На майора накинулись немцы, сильно избили. Прикладами по ребрам, сапогами по лицу. Потом связали, бросили на телегу и повезли в лагерь. Не убили только по той причине, что за пленение красных командиров немецким пехотинцам полагалось поощрение.

* * *

Лагерь на вырубке у железной дороги оказался адом. Бараки – на сто человек, но набивали по двести. Спали вповалку, на голых досках, без одеял. Кормили раз в день – баландой из гнилой картошки или просто кипятком с горсткой пшена.

Васильев не сломался. Он был кадровым офицером, служил давно, прошел Халхин-Гол и Финскую, знал, что такое война, голод и холод. Он учил молодых – тех, кто попал в плен и терял надежду.

– Держитесь, – говорил он, сидя на нарах после работы на лесоповале. – Держитесь, братцы. Наши придут. Не бросят.

– Когда же придут? – спрашивали его.

– Скоро. Я знаю.

А он не знал. Просто надеялся.

На работу их выгоняли каждый день – валить лес, грузить бревна на платформы. Эсэсовцы из зондеркоманды охраняли с собаками, били прикладами, за малейшую провинность ставили на снег коленями на несколько часов. Некоторые не выдерживали, падали лицом в снег, и их добивали тут же, не заботясь о похоронах.

Васильев пока выдерживал, но понимал, что долго в таких условиях не протянет. Он считал дни. Правда, долго ждать не пришлось. Сначала поздним вечером в лагере поднялась какая-то суета. Те, кто знал немецкий, говорили, что слышали фразы про нападение в лесу на патруль. Мол, нашли всех патрульных мертвыми.

Узников сразу заперли в бараках, а в лагере усилили охрану. Обычно, только на одной вышке ночью дежурил пулеметчик. Но тут выставили сразу троих: на всех трех вышках по одному. А еще откуда-то со стороны железной дороги немцы для усиления пригнали танк «тройку», загнав его в ангар с той стороны, где находилась автомастерская при лагере. И вот под утро раздалась стрельба.

* * *

Он проснулся от выстрелов и близких взрывов гранат.

– Наши! – крикнул кто-то в темноте. – К нам на помощь ломятся!

Васильев не поверил, сначала подумал, что полицаи подняли мятеж. Но потом услышал армейскую речь. Матерную, злую, свою, которую ни с чем не спутать.

– Твою мать, Панасюк, прикрой на правом фланге! Не брать пленных! Освобождать наших!

– Вставайте! – заорал Васильев, поднимая соседей по нарам. – Вперед, братцы! Свои идут!

Двери барака вскрывали снаружи. Доски трещали под тяжелыми ударами. Потом кто-то отстрелил замок.

– Выходите! – крикнули им.

На пороге стоял боец в белом маскхалате, с «папашей» в руках.

– Живей! – крикнул он. – Немцев еще не добили. Кто может идти – за мной наружу!

Васильев вышел в тамбур первым.

– Кто такие? – спросил он бойца.

Тот ответил:

– Десантники мы. Десантура.

Майор Васильев кивнул, вышел на воздух. Их третий барак стоял с краю возле проволочного забора из колючей проволоки в два ряда. Теперь в ней зияли прорехи, явно проделанные профессионально с помощью кусачек.

– Эй, – окликнул его негромко знакомый голос, – ты кто такой, не Васильев ли?

Кавалерист обернулся. Возле дыры в проволочной ограде стоял знакомый командир. Время словно остановилось. Ловец был в маскхалате, с немецкой овчаркой у ноги, с необычно длинной винтовкой «СВТ» в руках. И он смотрел на Васильева так, будто увидел призрака.

Они стояли друг напротив друга – майор кавалерии, исхудавший, обросший щетиной, в рваной шинели с чужого плеча, и человек, который вывел его сына и всю армию генерала Ефремова из окружения.

Воспоминания нахлынули – недавние, всего лишь из конца февраля и начала марта, когда 33-я армия выходила из котла по пути, проложенному отрядом Ловца.

Васильев вспомнил: морозное утро, деревня Прудки, колонны усталых, обовшивевших, голодных бойцов, которые тянулись на восток, опираясь на винтовки. На волокушах – раненые. У многих – трофейные немецкие карабины. У некоторых вместо оружия одни лишь лопаты. Но глаза у всех горели надеждой.

Он тогда привел свой эскадрон по приказу генерала Белова, – второй из группы полковника Баранова. Но сам Баранов с первым эскадроном уехал к штабу Ефремова, оставив Васильева с одним эскадроном прикрывать фланг прорыва от немецкой пехоты с танками…

– Здравствуй, Епифанов! – крикнул он радостно, увидев Ловца.

– Михаил Семенович? Ты как здесь оказался? – спросил Ловец удивленно.

– В плен к немцам угодил, – ответил Васильев, и голос его дрогнул. – Как видишь.

Ловец шагнул навстречу, перекинул винтовку за спину, обнял недавнего узника, воскликнув:

– Рад видеть живым, майор!

– Да, жив я, Николай, только в плен попал, – усмехнулся Васильев. – Но, не я один. Много нас здесь таких собралось.

– А я думал, что не встретимся уже, – сказал Ловец. – После того, как мы разошлись в Прудках, я слышал, что твой эскадрон героически погиб, прикрывая отход основных сил армии Ефремова…

Васильев покачал головой, проговорив:

– Нет, Николай, не все в тот день погибли. Но в этот лагерь только меня из всего эскадрона попасть угораздило…

Рекс подошел к Васильеву, обнюхал, посмотрел в глаза. На боках у собаки застыла запекшаяся кровь. Но раны, кажется, не представляли опасности. Майор погладил овчарку, привычным жестом потрепал по холке, почесал за ушами, как тогда, в Прудках. Собака не отстранялась, признала за своего.

– Пес помнит меня, – удивился Васильев.

– Он всех помнит, – ответил Ловец, улыбаясь. – У него память лучше, чем у нас с тобой.

Бой закончился, а на востоке занимался рассвет. Небо из темно-синего стало серым, потом розовым. Свежий снег, выпавший накануне, искрясь, отражал первые лучи солнца, которое еще не взошло полностью, но уже пробивалось лучами сквозь рваные кучевые облака. Утро нового дня войны только начиналось. А посередине лагеря на плацу уже выстраивались в отряды недавние военнопленные. Почти шестьсот человек. Изможденные, больные, обмороженные. Но живые.

Глава 10

– Ты как, воевать сможешь? – спросил Ловец, глядя на исхудавшего, но не сломленного майора.

Васильев кивнул.

– Смогу. И хочу. Очень хочу.

– Тогда организовывай людей. Отбирай надежных к себе в ополчение. Вон, Володе Смирнову помоги провести фильтрацию, – Ловец кивнул на группу освобожденных, которые уже стояли навытяжку перед особистом на фоне догорающего немецкого танка.

Васильев усмехнулся.

– Я без лошади, Николай. А пеший кавалерист – это не то, не се. Такой же плохой боец, как танкист без танка или летчик без самолета.

– А ты воюй пока, как партизан, организуй свой отряд, вооружи трофейным оружием, – посоветовал Ловец. – Мы немало захватили. На пару рот точно хватит. Пойдете с нами к разъезду в качестве усиления. А лошадь тебе потом найдем. У немцев отобьем.

– Договорились, – Васильев повернулся к бывшим узникам, которые уже смотрели на него, как на своего командира.

– Стройся! – скомандовал он хорошо поставленным командирским голосом, которого не слышал сам от себя с момента пленения.

Люди выходили из бараков – обессиленные, исхудавшие, обмороженные, но решительные.

– Мы снова идем бить немцев! – крикнул Васильев. – Тех, кто морил нас голодом, бил прикладами, травил собаками! Тех, кто думал, что мы сломались! Но враги не смогли сломать нас!

– Смерть фашистам! – закричали десятки голосов.

* * *

После боя в лагере военнопленных царила суета. Недавние узники, прошедшие ускоренную фильтрацию, организованную особистом Смирновым, вооруженные трофейными карабинами, автоматами и пистолетами, строились в колонну, готовясь к маршу под командованием майора Васильева. Те, кого Смирнов определил в неблагонадежные, оружия не получили. Они занимались черной работой, таская трупы, складывая их аккуратно в ряд для предстоящих похорон. Своих в одну сторону. Немцев и полицаев – в другую. Вражеский танк все еще дымился, догорая под лучами рассветного мартовского солнца.

Врагов в лагере уничтожили всех. Но и своих потеряли во время штурма. Среди десантников капитана Кравченко – восемь убитых, пятнадцать раненых. В отряде Ловца – двое убитых, пятеро раненых.

Когда всех попавших под пули или осколки перевязали и разместили внутри барака охраны, в котором имелась печка, Клавдия Иванова, уставшая, с пятнами крови на маскхалате, вышла на воздух и присела на бревно.

– Есть будешь? – спросил подошедший санинструктор Петр Скоморохов, ее помощник, протягивая девушке немецкие галеты и кружку с чаем.

– Да, надо бы поесть, – ответила она. – Только спать хочу больше, чем чаи гонять.

– Поспи. Я покараулю, – предложил парень.

– Нельзя. Раненые ждут. Еще и всех освобожденных надо осматривать. У многих обморожения и раны. Кто меня сменит?

Скоморохов ответил:

– Так вон, среди них есть фельдшер и два санинструктора.

Она сказала усталым голосом:

– Ну, раз так, то давай их сюда. Посмотрим, что за медработники.

* * *

Они сидели в стороне от бараков – трое, сбившиеся в кучу, как озябшие вороны. Дмитрий Потапов, пожилой фельдшер с Урала в рваной телогрейке, и двое молодых – Сергей Шалимов и Василий Харитонов, оба в рваных шинелях с воспаленными глазами и обмороженными ушами.

Потапову недавно исполнилось пятьдесят. Он служил в санитарном поезде еще в Первую мировую, потом в Гражданскую, потом демобилизовался, работал в районной больнице. В сорок первом попросился на фронт добровольцем. В военкомате поначалу не хотели брать, считали староватым, но все-таки взяли. Потом его часть попала в окружение под Вязьмой в октябре, и он оказался в этом лагере. Здесь его унижали не так сильно, как остальных – немцам нужен был фельдшер для лечения узников, хотя лечить было нечем. Оккупанты не давали ни бинтов, ни лекарств, ни даже йода. Только какая-то рванина для перевязок, да кипяток.

Шалимов и Харитонов были совсем молодыми. Одному восемнадцать лет, второму – девятнадцать. Оба призваны в сорок первом, оба прошли краткие курсы санинструкторов, оба попали в плен под Вязьмой. В лагере их заставили работать в лазарете для пленных вместе с фельдшером, если эту дощатую конуру с земляным полом и щелями в стенах можно было назвать лазаретом.

Они проявляли чудеса изобретательности. Не имея специальных медицинских инструментов, вытаскивали пули и осколки самодельными. Ампутировали отмороженные пальцы без всякой анестезии, зашивали раны нитками, выдернутыми из одежды. И ни разу не сломались морально – потому что, если медицинский работник ломается, его пациенты умирают.

– Слышь, Дмитрий Палыч, – прошептал Шалимов, глядя на снующих повсюду десантников через щель в стенке лазарета, когда штурм только начался, – это точно наши? Не немцы в маскхалатах?

– Наши, – подтвердил Потапов, тоже заглянув в щель. – Немцы своих эсэсовцев и полицаев не расстреливают.

Поняв, что это все-таки свои дошли до лагеря, затерявшегося в лесу, все трое приободрились. Бой вышел скоротечным, и когда уже все закончилось, как раз рассвело. Они выбрались наружу и обсуждали происходящее.

– Вон тот, с собакой, пожалуй, их командир, – заметил Харитонов. – Указания всем дает. Овчарка у него немецкая, и здешние две ее боятся, даже не лают. Вон как хвосты поджали. Видели?

– То умная собака, служебная, – ответил Потапов. – Видать, переучили. А эти две сучки здешние просто подчинились этому кобелю, потому и молчат пока.

– А вон там у караулки, по-моему, комиссар бродит с пистолетом в руке, – заметил Шалимов. – Немолодой, еврейской наружности, а тоже пришел с десантниками на лыжах.

– Комиссар – он и есть комиссар, – буркнул Потапов. – Там без разницы, сколько лет и какой национальности. Лишь бы идея в голове сидела правильная.

Он замолчал, потирая левую руку, которая плохо сгибалась после старого ранения, полученного еще в Гражданскую, а теперь еще и разболелась на холоде. Тут какой-то человек из освобожденных узников, назвавшийся майором кавалерии Васильевым, начал призывать остальных вступать в его партизанский отряд, чтобы мстить немцам. Шалимов вздохнул, Харитонов зябко передернул плечами. Им не хотелось воевать в холодном мартовском лесу. Трое медиков ждали своей участи.

Тут к ним подошел плотно сбитый высокий и широкоплечий старшина с немецким пулеметом на плече и весь в пороховой копоти. То был Панасюк.

– Эй, косомордые, чего сидим на завалинке? – сказал он, ругнувшись. – Вы, говорят, медики?

Потапов поднялся, опираясь на палку – ноги у него страдали, колени болели от разыгравшегося на холоде ревматизма.

– Так точно, товарищ старшина. Фельдшер Потапов, призван в сорок первом, попал в окружение в октябре, потом – в плен…

– Ладно, ладно, – перебил Панасюк. – Разберемся, как в плен попали. Но не сейчас. Там, – он махнул рукой в сторону барака охраны, где дымила печка, – начальство вас зовет. Наша старшая по медицине. Клавдия Иванова. Она строгая. Не перечьте, не спорьте. И не смотрите на нее слишком пристально, а то наш командир майор Епифанов с нее глаз не сводит, неровен час, приревнует, сам голову свернет или свою овчарку натравит.

Старшина хохотнул своей нелепой солдатской шутке, повернулся и пошел дальше.

Потапов переглянулся с молодыми.

– Женщина старшая по медицине? – переспросил Харитонов. – Среди десантуры? Что-то я, Палыч, о таком не слышал.

– Бывают такие, – сказал Потапов. – Я видал. Есть санитарки посмелее мужиков. Пойдемте, не заставляйте ждать эту бабу.

* * *

Клавдия по-прежнему сидела на бревне и пила чай из жестяной кружки, но теперь у ее ног сидел Рекс и внимательно смотрел на подходящих узников. А рядом бродили еще две немецкие овчарки, которые еще вчера кидались на военнопленных. Но теперь они поджали хвосты и никого не трогали, косясь на нового вожака стаи, который загрыз прежнего у них на глазах.

– Фельдшер Потапов и санинструкторы Шалимов и Харитонов по вашему приказанию прибыли, – проговорил Потапов, останавливаясь в трех шагах.

Клавдия подняла голову. Она внимательно окинула взглядом этих троих: старого, прихрамывающего, но держащегося прямо фельдшера; и двоих молодых, почти мальчишек, темноволосого и рыжего, глазеющих на нее голодными глазами. Все трое – в рваной одежде с запекшейся на ней кровью раненых.

– Садитесь, – сказала она, указав на бревно рядом. – Рассказывайте. Кто, откуда, где служили, когда попали в плен?

Они сели. Потапов – тяжело, с кряхтением. Шалимов и Харитонов – осторожно, будто боялись, что их прогонят.

– Я, значит, Дмитрий Павлович Потапов, – начал старый фельдшер. – Из Свердловска. За плечами – две войны, не считая этой. В Империалистическую служил на санитарном поезде. В Гражданскую был старшим фельдшером артиллерийского полка. Много лет проработал в больнице. С самого начала этой войны с Германией пошел на фронт добровольцем. Попал в окружение, потом – в плен. Здесь, в лагере, – он кивнул в сторону бараков, – организовал лазарет. Из ничего. Подручными средствами людей мы спасали. Сколько могли.

– Аж двести тридцать человек за зиму выходили, я учет вел, – вставил рыжий. – Дмитрий Палыч – золотые руки. Он нам все премудрости показывал, обучал по ходу дела, как раны зашивать, как ампутировать, как кишки вправлять.

– Не вправлял я кишки, – строго сказал Потапов. – Осколки извлекал. И то не все. Инструментов не было, только ножи. Даже пинцета нормального немцы не давали.

– А вы как здесь оказались? – спросила она у молодых.

Темноволосый парень ответил:

– Я Сергей Шалимов, санинструктор. Призван в июле сорок первого. Прошел курсы при госпитале в Саратове. Попал в плен под Ржевом в январе. В этом лагере – с середины февраля.

– Василий Харитонов, – представился рыжий. – То же самое. Только курсы в Свердловске. И попал в плен раньше – в октябре еще под Вязьмой, как наш Палыч.

Клавдия слушала внимательно, не перебивая. Она смотрела на их руки – у Потапова пальцы длинные, цепкие, как у настоящего хирурга, у Шалимова – свежие ожоги, видно грелся слишком близко к огню. У Харитонова – пальцы короткие, толстые. Явно не хирург.

Клавдия устало кивнула.

– Ладно. Поверю на слово.

Она допила чай, встала, повела их в барак, где лежали раненые. Там Клавдия дала указания:

– Работайте, как работали. Все трое. Потапов – за старшего в лазарете. Нужно будет быстро осмотреть всех освобожденных, определить годных к дальнейшей службе. Раненым, тем, кто может идти – помочь выстроиться в колонну. Тем, кто не может – организовать волокуши. Я оставлю вам половину своих медикаментов, запасной комплект инструментов и перевязочный материал.

– А вы? – спросил Потапов, глядя на ее уставшее лицо.

– А я – с отрядом, – ответила Клавдия. – Мы идем дальше.

Фельдшер спросил:

– Как же мы без вас? Немцы снова нас здесь в плен возьмут. Или убьют.

Она объяснила:

– Скоро сюда подойдут партизаны. Вас и раненых заберут с собой в лес. Ветров с ними уже связался.

* * *

Павел Ветров сидел на каком-то ящике, расположив рацию перед собой еще на одном – из-под минометных мин. Антенну на скорую руку подняли повыше, закрепив на одной из пулеметных вышек. Помощники, двое молодых связистов из его взвода, – Щукин и Горелов, – уже растянули провод, как надо. Ветров сверился с часами и с новыми таблицами частот и позывных, выданными ему Угрюмовым перед рейдом. Он включил рацию за пару минут перед сеансом связи, чтобы лампы внутри аппаратуры успели разогреться и выйти на устойчивый тепловой режим. И, в то же время, чтобы не тратить заряд батарей на большее время работы рации.

Ветров покрутил настройки, поймал волну. В наушниках шипело и трещало, но что-то пробивалось далеким голосом:

– … «Кречет»… «Кречет», я «Беркут»… Прием…

– Есть! – Ветров оживился, подкрутил настройку, проговорил в микрофон. – «Беркут», я «Кречет». Слышу вас!

«Беркут» – таким был новый позывной Жабо, того самого майора НКВД, который командовал партизанским полком. Ветров регулярно связывался и с ним, не только с Казанкиным и с Угрюмовым. Через Жабо шла связь с партизанами, потому что его штаб партизанами в этих местах и командовал.

– «Кречет», как вы? – спросил связист из штаба Жабо.

Ветров ответил условленным голосовым шифром:

– Успешно. Точка под контролем. Ждем вашу посылку.

– Понял вас, «Кречет», – ответил радист Жабо. – Ждите. Примите сообщение: Альфа. Два. Три. Повторяю: Альфа. Два. Три.

– Принял.

– Конец связи.

Голосовой шифр в конце означал, что помощь идет. Ветров подозвал Щукина, приказав ему:

– Беги, передай майору Епифанову, что обоз с партизанами будет здесь через два-три часа.

«Хорошо, что есть связь, – подумал Ветров. – Без нее мы бы в этих лесах пропали, как слепые котята».

* * *

И тут в небе загудело. Сначала звук был далеким, едва различимым – как гул пчелиного роя за горизонтом. Но он нарастал, становился плотнее, тяжелее, неумолимее. Это был гул смерти, летящей на крыльях с черными крестами.

– Воздух! – заорал первым пулеметчик из взвода Панасюка, поставленный дежурить на вышку.

По всему лагерю командиры орали команды:

– Рассредоточиться! Залечь! Быстро!

Немецкие самолеты подлетали вместе с рассветом. Солнце только-только вылезло из-за леса, окрасив снег в розоватые тона, а летчики люфтваффе уже использовали этот момент. «Юнкерсы-87» заходили со стороны востока, чтобы целиться в них зенитчикам против солнца было сложнее. Впрочем, в лагере имелись лишь пулеметы на треногах. А зенитных пушек не было.

– Проклятые «лаптежники»! Сейчас вы у меня получите, мать вашу! – ругнулся Панасюк, когда над лесом пронеслась первая пятерка «Юнкерсов».

Подпустив вражеские самолеты поближе, он скомандовал:

– Огонь!

Пулеметы его взвода били, казалось, отовсюду – с дозорных вышек, с крыш бараков, со штабелей бревен, с захваченных железнодорожных платформ. Трассеры резали небо, пытаясь достать вражеские машины, но те уходили слишком высоко. Тем не менее, увидев перед собой плотный огонь с земли, пикировщики все-таки не решились пикировать, ограничившись бомбометанием по площадям.

– Выше берите, выше! – орал Панасюк своим пулеметчикам, но сам понимал – бесполезно.

Самолеты набрали высоту, развернулись, заходя на боевой курс. И оттуда, с приличной высоты, полетели бомбы. Некоторые падали в стороне от лагеря. Но какие-то все же наносили урон. Одна упала в паре десятков метров от барака охраны, где лежали раненые. Взрыв выбросил в небо фонтан снега, щепок и кусков мерзлой земли. Ударная волна прокатилась по лагерю, сбивая с ног тех, кто не успел укрыться.

– В укрытия! – кричал Ловец.

Но настоящих укрытий в лагере не имелось. Только ров, который немцы заставили выкопать заключенных, чтобы сбрасывать туда мертвых. Тех, кто умер в лагере, или кого расстреляла охрана. А тонкие стены бараков бомбы разносили в щепки.

Еще одна бомба упала в тридцати метрах от цейхгауза. Взрывом выбило дверь, разметало бревна, но детонации ящиков с боеприпасами не произошло.

– Там мины для минометов могут взорваться! Уходите от цейхгауза! – кричал майор Васильев своим ополченцам.

Люди бросились врассыпную, падая в снег.

Быстро появились и новые раненые, которых настигли осколки бомб. Они не могли идти, только ползли, оставляя за собой кровавые следы на снегу.

Клавдия, находившаяся возле лазарета, бросилась вперед.

– Помогите! – кричала она, подхватывая раненого десантника с оторванной ногой подмышки и оттаскивая его в сторону неглубокой канавы, чтобы там как следует перевязать. – Быстрее!