Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Ловец повернулся к овчарке. Афганец смотрел на него внимательно, с человеческой тоской.

«Что, боишься попасть под пулеметную очередь?» – спросил мысленно Ловец.

Пес показал клыки, словно усмехнулся.

«Я уже умирал, командир. Еще один раз – не страшно. Но я хочу умереть так, чтобы не зря».

* * *

Переправившись через болото, они залегли в осиннике. Наблюдение показало, что немцев в Калугинском пока мало. Ловец лежал в снегу, вжавшись в замшелую кочку, и смотрел на деревню через оптический прицел. Ночь уже накрыла болото, но в Калугинском горели редкие огни – немецкие тыловики не соблюдали светомаскировку. Они жгли костры, чувствуя себя хозяевами. А у Ловца было чувство, что не все там разведал Ковалев. Не все немецкие сюрпризы заметили разведчики. Они не могли подобраться слишком близко без риска быть обнаруженными. И потому он медлил.

– Надо дополнительно все разведать, – сказал Ловец Ковалеву и повернул голову, посмотрев на овчарку.

Пес, затаившийся рядом, поднялся. В темноте его силуэт сливался с пейзажем – серая тень среди серых осин. Ловец заглянул ему в глаза.

«Тебе, лейтенант, боевой приказ. Посмотри, что там у немцев. Сколько их? Где пулеметы? Где мины? Вернешься – доложишь. А мы пока тут подождем».

Пес моргнул – один раз, медленно, по-человечески. И исчез в темноте.

* * *

Афганец двигался бесшумно, как призрак. Лапы ступали мягко, не проваливаясь в рыхлый снег – он выбирал прочный наст и замерзшие кочки. Низко пригнувшись, перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, от сугроба к сугробу, он быстро приближался к деревне. Его беспокоило только одно: нет ли там других собак, которые могли бы учуять его самого. Но их не оказалось. Крестьянских собак на оккупированных землях немцы не любили и пристреливали, чтобы не лаяли. А своих служебных на все посты не хватало.

Первый часовой дежурил на дозорной вышке, поставленной на краю болота. Он курил, прислонившись к доске, заменяющей перила, но автомат висел на ремне под биноклем, готовый к стрельбе. Пес замер за штабелем дров в каких-то десяти метрах. Принюхался. Табак. Кофе. Пот. Страх. Немец боялся русского леса и темноты над болотом.

Дождавшись, когда часовой отвернулся в другую сторону, пес обогнул вышку, проскользнул под брюхом грузовика. Он остановился у крайнего дома, прижался к бревенчатой стене. Внутри храпели солдаты, целое отделение. В соседнюю избу входили другие. Еще четверо, только что вернувшиеся из патруля.

Овчарка скользнула дальше. Мимо колодца. Мимо сарая, где стояла полевая кухня. Запах тушенки ударил в нос, но Афганец не отвлекся. Он сосредоточился на разведке.

В центре деревни у большой избы, превращенной в штаб, стоял легковой автомобиль с работающим мотором. Внутри сидел шофер, готовился к отъезду. Обер-лейтенант курил на крыльце, нервно поглядывая на часы. Рядом с ним – двое. Молодой лейтенант и радист с рацией.

Афганец залег за поленницей в двадцати метрах. Прислушался. Немцы говорили негромко, но уши собаки ловили каждое слово. А пес-попаданец хорошо знал немецкий язык. Он изучал этот язык в школе, когда еще был человеком. А потом практиковался в запоминании слов и выражений, будучи уже в теле собаки. И он внимательно слушал, четко улавливая слова на приличном расстоянии своими чувствительными ушами.

– Вам приказано удерживать Калугинское. Есть вероятность, что русские попробуют пройти через болото. Другого пути к шоссе у них с этой стороны нет, – говорил старший офицер.

– А если русские не пойдут здесь, то куда прикажете выдвигаться? – спросил лейтенант.

– Тогда все равно оставайтесь на этом направлении. Не прозевайте их. Они пойдут не сегодня, так завтра. Не теряйте времени, Альберт. Оборудуйте завтра же дополнительные пулеметные гнезда. И проследите, чтобы снайперы дежурили круглосуточно. Я оставляю с вами моего радиста Ганса. Он всегда будет на связи.

Пес запомнил. Когда автомобиль уехал, он обернулся, посмотрел в сторону леса. Там, за болотом, затаился отряд своих. Его возвращения ждали. В него верили. И Афганец двинулся дальше – к пулеметным гнездам.

Первое – на въезде, в полуразрушенном амбаре с дырявой стеной. Двое солдат у пулемета играют в карты при свете лучины, третий спит на сене. Патронные ленты разложены веером, запасной ствол прислонен к стене. Второе – за штабелем бревен в окопчике справа. Там еще двое сидят на ящиках возле «МГ-34», греясь от самодельной окопной печурки.

Но это не все. Пес чуял: есть третье пулеметное гнездо – на пригорке, замаскированное под сеткой в неглубокой траншее. Самое опасное. Оттуда простреливалось все болото. И там же рядом под елкой дежурил снайпер в маскхалате с оптическим прицелом на карабине.

Афганец обошел траншею по дуге, принюхался. Мины. Два ряда – перед пригорком, вдоль болота и вдоль дороги. Проходы между ними помечены колышками – немцы, видимо, сами боялись подорваться. Пес запоминал эту безопасную тропу. Каждый шаг. Каждый поворот.

Глава 23

Афганец затаился за поленницей и слушал. Немцы в штабной избе обсуждали свои дела, не подозревая, что каждое их слово ловят чуткие уши овчарки-разведчика. Необычный пес давно научился разделять важное и неважное, отсеивать бытовую болтовню, выхватывать приказы, цифры, координаты. В прошлой жизни, когда он был лейтенантом Кондрашовым, его учили работать с разведданными. В этой – он превратился в идеального разведчика. Того, кого не замечают, кого не ждут враги, кому не нужна маскировка и бинокль, потому что есть звериный облик, нюх, слух и возможность подкрасться незаметно вплотную к вражескому логову.

Он аккуратно развернулся, бесшумно перебежал в темноте к следующему дому. Внутри храпели солдаты – человек двенадцать, сбившихся вплотную на нарах чтобы греться. Карабины в пирамиде у двери. Пес запомнил расположение. Потом – следующий дом.

«Похоже, неполная рота, – подсчитывал он мысленно. – Пятьдесят-шестьдесят человек. Пулеметов – три. Один на въезде, один за штабелем, один на пригорке. Снайпер под елью. Мины двумя рядами вдоль дороги. Проходы помечены колышками. Местных жителей не видно. Их немцы могли поубивать».

Афганец затаился у третьего дома и снова прислушался. Внутри ужинали четверо немцев. Они вели себя громко, развязно, по-хозяйски. Стучали ложками о жестяные миски, звенели кружками, смеялись над чем-то своим. Собачий нюх улавливал запахи тушенки, хлеба, лука, дешевого табака и дешевого же одеколона, которым кто-то из них щедро полился перед ужином.

Пес-попаданец, бывший советский лейтенант Кондрашов, знавший немецкий язык со школы и отточивший его в собачьей шкуре за годы службы у вермахта, вслушивался внимательно. Не потому, что ждал раскрытия какой-то важной военной тайны от этих солдат. Просто он умел, как настоящий разведчик, кем он и был до перерождения в собаку, собирать информацию по крупицам, даже когда казалось, что ничего важного в стане врагов не происходит.

Говорили солдаты о ерунде, обсуждая какую-то Гретхен, невесту одного из солдат, оставшуюся в Германии. Ее жених демонстрировал другим солдатам фотографию, взахлеб расхваливая девичьи прелести. А остальные подначивали его, выпив шнапса. Но сейчас важнее было не содержание глупых разговоров, а количество и расположение немцев. Тем не менее, пес-разведчик все слышал.

– Карл, ты только посмотри на нее! – голос молодой, с баварским произношением, звенел от восторга. – Настоящая красавица! Золотистые волосы до плеч, глаза – как васильки, фигура – закачаешься! Я каждый день молюсь, чтобы мы скорее раздавили этих проклятых русских, и я вернулся бы к ней.

Кто-то присвистнул. Кто-то одобрительно хмыкнул.

– Гретхен, говоришь? – спросил другой голос, постарше, с хрипотцой. – А что, Гретхен на фото хороша. Только ты, Лео, смотри, она тебя дождется или нет? Говорят, в Бремене сейчас английские летчики каждую ночь бомбят. Да и красивые бабы – они такие, им подавай героев. А ты пока здесь в грязи, во вшах и с отмороженными ушами…

– Заткнись, Карл! – обиделся Лео. – Гретхен меня любит! Она мне письма пишет! Она ждет!

– Письма пишет? – третий голос, молодой, с гамбургским выговором, хохотнул. – А ты уверен, что она их сама пишет? Может, ее новый друг диктует? Может, она сейчас в обнимку с каким-нибудь летчиком или моряком сидит и над тобой смеется?

Лео взвизгнул от злости, табурет отодвинулся, солдат вскочил, топнул ногой в сапоге.

– Я тебе сейчас морду набью, Хельмут! За Гретхен морду набью, понял?

– Тише, тише, парни, – примирительно сказал четвертый, по имени Вильгельм, старший по званию, – унтер-офицер, судя по уважительным интонациям остальных. – Не ссорьтесь. Бабы – это бабы. А война – это война. Лучше давайте выпьем за то, чтобы все мы остались живы. И тогда ты, Лео, вернешься к своей Гретхен. И ты, Карл, – к своей фрау Шмидт. И ты, Хельмут, – к своей толстухе Марте. Англичане – они далеко. Они только и могут, что бомбить, да на море сражаться. Больше ни на что не способны. Лицом к лицу слабые вояки. А у нас здесь – наоборот. Русские плохо бомбят, и на море у них дела обстоят неважно, но они хорошо пробираются сквозь все эти замерзшие леса, чтобы резать глотки по ночам. И они умеют воевать храбро. Так что не орите так громко. Поменьше болтайте, побольше слушайте.

Немцы притихли. Слышно было только, как хлебают суп, как звякают кружки, как кто-то тихонько играет на губной гармошке, а кто-то негромко напевает:

– Auf Wiedersehen, mein Schatz, ich muss jetzt kämpfen, für dich, für uns, für Deutschland. Прощай, моя дорогая, я должен сражаться сейчас, за тебя, за нас, за Германию.

Афганец скользнул дальше, к следующему дому. В его собачьей голове крутилось то, что он услышал. Лео, Карл, Хельмут, Вильгельм. Гретхен, фрау Шмидт, толстуха Марта. Имена, судьбы – такие же, как у всех. «Тоже люди, – подумал он с тоской. – Тоже хотят жить. Тоже кого-то любят и ждут. Но пришли, гады, на нашу землю. И потому – смерть вам! Всем до одного! Не из злобы. Из необходимости. Вы с нами не церемонитесь, так и мы не станем».

* * *

Умный пес остановился у колодца, принюхался, прислушался к ветру. В четвертом доме – еще двое, играют в карты при свечах. В пятом – четверо, уже спят, громко храпят у печки. В штабной избе – лейтенант и два фельдфебеля о чем-то совещались. Пес подкрался поближе и прислушался.

Афганец замер у колодца, принюхиваясь к ветру. Ночь пахла снегом, дымом, хвоей, едой и потом десятков человеческих тел. Из штабного здания бывшей торфозаготовительной конторы, самого большого в Калугинском, пахло другим – бумагой, чернилами, кофе, сигаретами и тревогой.

Пес подкрался ближе, прижимаясь к бревенчатой стене. Собачьи уши, чувствительные к любому шороху, ловили каждое слово. Внутри возле печки совещались трое немецких командиров, рассевшись возле стола с картой.

– Унтер-офицер Шульц, вы уверены в этом источнике? – голос звонкий, молодой, с легкой хрипотцой, тот самый лейтенант, который недавно выслушивал указания своего непосредственного начальника, уехавшего в ночь на «Опеле». – Информация должна быть стопроцентной.

– Герр лейтенант Пфальц, источник проверен, – ответил хриплый голос, как у курильщика со стажем. – Наш агент из местных жителей. Сутки назад он вышел на связь. Передал, что в лесах под Вертерхово собираются крупные силы русских десантников. Их командир – диверсант Ловец, которого приказано уничтожить любой ценой.

– Тот самый неуловимый русский? Я много слышал о нем, – вставил второй фельдфебель, голос тихий, вкрадчивый, с саркастическими нотками. – Солдаты шепчутся о нем по ночам. Пугают друг друга его именем. Говорят, он появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. Говорят, у него есть огромная демоническая собака, которая чует мины за километр и рвет глотки часовым. Говорят, он сам – призрак, посланный русскими богами, чтобы наказать нас за нашу гордыню.

– Чушь, Гофман, – отрезал лейтенант. – Никаких призраков не существует. Просто у русских есть хорошо подготовленные диверсанты, использующие наше незнание местности. Но теперь мы знаем их план. Агент сообщил, что Ловец намерен прорваться к Варшавскому шоссе. Через болота он собирается выйти к Милятинскому водохранилищу. Цель его отряда – соединиться с наступающими от фронта частями и перерезать трассу.

– И когда они начнут? – спросил Шульц.

Лейтенант ответил:

– В ближайшие дни, Герхард. Как только позволит погода. Их войска уже получили директиву начинать наступление. Нам же приказано укрепить Калугинское. Перебросить сюда еще резервы, усилить минные поля, подготовить позиции для дополнительных пулеметов. Если русские десантники и партизаны сунутся со стороны болот – мы их встретим достойно.

– А что с плотиной? – вкрадчиво спросил Гофман. – Если они прорвутся к водохранилищу, то смогут обойти нас с левого фланга.

Лейтенант объяснил:

– Плотина заминирована. Инженеры уже заложили взрывчатку. Ее подорвут в тот момент, когда русские пойдут в атаку на высоты Зайцевой горы. Вода сметет их на подходах. Там большое болото. Его уровень резко поднимется. Утонут тысячи русских. Легкая победа там обеспечена, Роберт. На тех высотах у нас устроен укрепрайон. Потерь с нашей стороны должно быть мало.

– Мало? – переспросил Шульц с сомнением. – Я слышал, что под Ржевом уже пробовали топить русских. Они все равно перешли. По грудь в ледяной воде. Под пулеметным огнем. Они не боятся смерти, герр лейтенант. Они – фанатики.

– Фанатиков лечат пулеметами и танками. У нас есть все, чтобы выиграть это сражение. Главное – не упустить момент, не дать отряду Ловца и русским десантникам соединиться со своими войсками.

Лейтенант помолчал. Потом заговорил тише, доверительнее:

– Нам приказано также усилить охрану дежурными снайперами. Русские любят нападать по ночам. Поэтому с сегодняшнего дня вводится круглосуточное дежурство снайперов. И патрули в половину отделения теперь будут ходить всю ночь. Мы не можем допустить, чтобы диверсанты просочились со стороны болота.

– А как же местные? – спросил Гофман. – Крестьяне из Калугинского? Мы расстреляли восемь мужчин. Но их же еще человек тридцать осталось: старики, женщины, дети. Они могут помогать партизанам. Их нужно куда-то вывезти…

Командир перебил его.

– Нет времени на транспортировку, Роберт. Завтра же на рассвете отловить всех оставшихся и расстрелять. А пустующие дома сжечь, чтобы русским диверсантам негде было укрыться. Таков приказ, – отрезал лейтенант. – Мы здесь для того, чтобы выиграть войну. А не для того, чтобы нянчиться с враждебным населением. Есть вопросы?

Гофман ответил:

– Нет, герр лейтенант.

А Шульц все-таки спросил:

– А где же служебные собаки, которых нам обещали?

– Привезут в ближайшие дни, – сказал лейтенант. – На все наши опорные пункты дрессированных собак не хватает. Но обер-лейтенант обещал. А пока ваша задача – быть готовыми вовремя почуять врагов самим вместо собак.

Они закончили совещаться, зашаркали сапогами, открыли дверь, вышли на крыльцо. Внутри остался только радист, который дежурил возле рации.

* * *

А в другой избе с занавешенными окнами Лео все еще глядел на фотографию, где смеялась его Гретхен, и не знал, что это – последний вечер, когда он видит ее лицо. Что уже совсем скоро он будет лежать в луже собственной крови, а фотография промокнет и превратится в розовую бесформенную кашицу. И никто никогда не скажет Гретхен, что ее жених умер, думая о ней. Потому что война не записывает предсмертные мысли. Она записывает только цифры: убитые, раненые, пропавшие без вести.

Лео улыбнулся, поцеловал фотографию, спрятал обратно в карман. Лег на нары, привалился спиной к Карлу, натянул шинель вместо одеяла до подбородка. Быстро заснул. Ему снилась Гретхен. Она шла по улице в светлом платье, и ветер развевал ее золотистые волосы. А в это время где-то рядом, в каких-то трех метрах, серая тень скользила вдоль наружной стены избы, и в собачьих глазах горел ледяной огонь осмысленного человеческого взгляда.

* * *

Афганец таился за углом дома, прижавшись к промерзшей земле, и в его собачьей памяти откладывалось каждое слово. Плотина заминирована. Резервы подтягиваются. Собак скоро привезут. Крестьян убьют. Старики, дети – для немецких солдат не важно в кого стрелять. Им важен приказ.

«Сволочи, – подумал он с тоской и злобой. – Сволочи, каких свет не видывал! Для немцев русский человек – пустое место, унтерменш, грязь под сапогами. Но мы отомстим. За каждого старика. За каждого ребенка. За каждую сожженную избу».

Пес отполз от стены, скользнул в сторону окраины к другому дому. Но не к тому, где спали солдаты. К маленькому и неказистому, покосившемуся от времени, прилепившемуся на краю деревни. Внутри не пахло немцами. Внутри пахло страхом и стариками. Застарелой затхлостью, въевшейся в бревна, в половицы, в тряпье, которым были завешены окна.

Афганец принюхался. За дверью – тишина. Не та мертвая, которая бывает в пустом доме. А та напряженная, когда люди затаились и боятся дышать. Он толкнул дверь носом – она подалась. Не заперта. Добрые русские люди не запирали двери в деревнях. Даже от немцев. От них запирать тем более бесполезно: сразу дверь вышибут.

Пес скользнул внутрь. В темноте угадывались фигуры – скорченные, сбившиеся в кучу у печи, на лавках, в углах. Дети, женщины, старики. Большая семья. Они не видели пса во тьме, но что-то услышали те, кто не спал. Афганец сразу уловил нервное прерывистое дыхание, шепот молитвы, всхлипы.

– Тш-ш-ш, – прошептал кто-то старческим голосом. – Тише, дети. Это не немец. Какое-то животное. Может, это собака. Сейчас зажгу лучину.

Когда лучина зажглась, пес подошел ближе к людям. Он остановился у печи и столкнулся нос к носу с маленькой девочкой. Лет семи, с огромными испуганными глазами, расширившимися от страха.

– Мама, – прошептала она. – Это большая собака. Она смотрит прямо на меня.

– Не бойся, дочка, – ответила женщина, прижимая к груди еще одного ребенка, младшего мальчика, еще грудного. – Собаки не трогают детей. Они чуют добро.

Афганец лизнул девочку в щеку. Шершаво, тепло, очень по-собачьи. Она замерла, потом медленно подняла руку, погладила пса по голове.

– Хороший песик, – прошептала она. – Ты пришел нас спасти?

Пес не мог ответить по-человечески. Он мог посылать мысли только Ловцу, такому же попаданцу, как он. А эти люди его не понимали. Но Афганец посмотрел на них, кивнул, повернулся к двери, сделал несколько шагов, оглянулся. И повторил – шаг, оглядка, шаг, оглядка. Приглашая. Зовя их за собой.

– Пес хочет, чтобы мы пошли за ним, – сказал косматый старик с длинной седой бородой, тот самый, что шептал молитву. – Я много повидал на своем веку. Звери чувствуют беду. Они загодя уходят из горящего леса. Они прячутся, если что-то плохое назревает. А эта собака… Она, может быть, не простая. Я молился. И вот она появилась. Значит – от Бога прислана, чтобы спасти нас.

– А если это ловушка, Митрофан? – спросил еще какой-то старик из темноты. – Если немецкая собака? Если она приведет нас к ним?

– Немецкие собаки не лижут русских детей, – ответил старик. – Немецкие собаки рвут их на куски. Я видел. В соседней деревне. Пойдем, Никифор. Другого шанса у нас нет. Утром немцы обещали нас расстрелять. Я воевал в Империалистическую. Немного знаю немецкий, слышал, как один их офицер говорил другому: «Надо зачистить деревню от враждебных элементов». Наших сыновей они уже расстреляли. А теперь это о нас. О стариках, о бабах, о детях, кто тут остался. Пойдем, говорю. Уходить надо, пока не поздно. Собака – это знак.

Люди зашевелились. Женщины подхватили детей, старики натянули рваные полушубки. Вышли на крыльцо – все девять человек. Афганец повел их – не к лесу напрямик, через открытое место, а в обход, задами, по огороду за сараями, через пролом в заборе, где не было мин и не ходили патрули.

– Тихо, – шипел старик Митрофан на остальных. – Тихо, ради Бога! Ни звука!

Шли долго. Маленькие дети мерзли, плакали, но матери затыкали им рты ладонями. Пес бежал впереди, останавливался, прислушивался, нюхал воздух. Обошел минное поле, припорошенное снегом, – показал путь в обход. Обогнул по дуге через лес немецкий патруль, ходивший в дозоре у дороги. Потом наконец-то свернул к краю болота, где в осиннике ждали свои.

Глава 24

Ловец начинал нервничать. Афганец отсутствовал уже больше часа. Ковалев шептал:

– Товарищ майор, может, собаку немцы засекли? Может, пристрелили?

– Нет. Громких звуков оттуда не было слышно. Подождем еще, – ответил Ловец, вглядываясь в темноту.

И тут из снежной мглы вынырнул пес. А за ним – люди. Женщины, старики, дети. Девочка с косичками, которую он лизнул, шла первой, держась за его хвост.

– Это кто? – спросил Смирнов, хватаясь за автомат.

– Мирные, – ответил Ловец, вглядываясь в ночь при свете луны. – Похоже, крестьяне из Калугинского.

Косматый старик подошел, упал на колени в снег.

– Спасите, товарищ командир, – прошептал он. – Ради Христа, спасите! Нас утром немцы хотели расстрелять. Всех. Стариков, баб, детей. Собака ваша пришла. Вывела. Спасибо ей. И вам спасибо, что таких умных собак обучили.

Ловец поднял старика, заглянул ему в глаза.

– Сколько вас?

Тот ответил:

– Девять. Пятеро детей, две бабы, да я старый с братом своим младшим Никифором.

– Вам здесь оставаться нельзя. Скоро будет бой, – Ловец повернулся к Ковалеву. – Отправь их в тыл с проводником за болото в партизанский лагерь. Пусть накормят и обогреют.

Ковалев кивнул.

– Сделаем, товарищ майор.

Женщины заплакали – от облегчения, от неверия, что они спаслись. Девочка с косичками подошла к Афганцу, обняла его за шею.

– Спасибо, добрый песик, – прошептала она ему в ухо. – Ты наш ангел. Пушистый и теплый.

* * *

Пес лизнул девочку в щеку, потом повернулся к Ловцу. Глаза пса излучали поток мыслей.

«Докладываю. Плотина в Милятино заминирована. Немцы знают о нашем выдвижении в сторону Варшавского шоссе. У них есть предатель из партизан. Они готовятся, ждут нас. Но пока не доделали систему обороны. Я все разнюхал и знаю, где кто находится. Въезд с юга патрулируется. Вдоль болота стоят две дозорные вышки и тоже ходит патруль. Часовые на вышках меняются каждые два часа. По периметру деревни – три пулеметных гнезда. Первое – в амбаре у въезда на левом фланге. Там полный расчет, три пулеметчика. Второе – у штабеля бревен справа. Там сидят двое, есть окопная печурка. Третье гнездо – по центру на пригорке за деревней ближе к болоту. Там пулемет с тремя пулеметчиками и дежурный снайпер под елью. Это главная опасность. Снайпер в маскхалате и с оптикой. Его сменяют каждые два часа. Его надо снимать первым. Мины расставлены в два ряда – вдоль дороги на въезде и вдоль болота. Проходы помечены колышками. Но можно обойти кругом. Я нашел безопасную тропу. Личный состав – половина роты. Спят в пяти избах. В штабной – лейтенант и двое взводных унтеров. Радист дежурит постоянно. Я вывел мирных, которых должны были расстрелять на рассвете. Но не всех. Там остались еще мирные в трех домах на восточной окраине».

Ловец погладил пса по голове, почесал пальцами жесткую шерсть на загривке.

– Ты молодец, Афганец, – сказал он тихо, глядя в глаза овчарке. – Настоящий разведчик. Все видел и все запомнил. Никто из нас бы туда не пробрался. А ты – смог. Теперь дело за нами. Наш человек, хоть и пес.

«Пойдем, командир, – пришла мысль. – В деревне шестьдесят три немца. Еще пятеро в патруле. Ходят вокруг деревни. Лейтенант приказал расстрелять оставшихся мирных жителей на рассвете. Нельзя медлить. Я проведу тихо. Зайдем с тыла по тропе мимо минного поля».

Как только гражданские в сопровождении проводника скрылись в лесу, Ловец поднял руку, сжатую в кулак. И бойцы отряда замерли, ожидая указаний.

– Внимание, – сказал он. – Афганец разведал деревню. Шестьдесят три немца внутри периметра и пятеро в ночном патруле. Три пулемета. Дежурный снайпер. Мины вокруг. Но пес проведет нас. Пойдем за ним шаг в шаг. Накопимся на восточной окраине в домах мирных жителей. Ударим с тыла. Смирнов, Ковалев – прикрутить глушители к оружию. Автоматчики пойдут за моей группой. Сзади прикрывают пулеметчики Панасюка. Впереди – пес. За ним я, Ковалев и разведчики. Наши снайперы прикроют нас с флангов. Ветров, держись за группой Смирнова. Действовать без шума. Не стрелять без глушителей до того, как немцы откроют огонь. Через час к рассвету Калугинское должно быть нашим. Вопросы?

Вопросов не было. Люди смотрели на пса. На его умные, совсем человеческие глаза. На его торчащие уши, ловившие каждый звук. На его клыки, которые уже отведали вражеской крови. Они не понимали, как собака смогла все разведать, и как она могла рассказать о результатах разведки Ловцу. Но они верили, что пес не подведет. Верили, что он выведет куда надо, раз сам Ловец посчитал эту собачью разведку надежной.

А он-то точно знает. Значит, как-то узнал о том, что видела овчарка. И никто не решался задать вопрос: откуда это ему стало известно? Неужели командир выучил собачий язык за время общения с умным псом? Но бойцы полностью доверяли своему командиру. Они знали уже, что он необычный снайпер и диверсант, человек с совершенно удивительными способностями. И потому все молчаливо кивали, не задавая лишних вопросов, готовые идти за Ловцом и его собакой в самое пекло.

– Вперед, – сказал Ловец. – Афганец не подведет.

Он сам не знал, откуда в нем эта уверенность. Может, от того, что пес был не просто псом, а переродившимся человеком. Может, от того, что они оба прошли сквозь время и смерть, понимая друг друга без слов.

Когда уже подошли ближе и затаились в последнем перелеске перед деревней, Ловец повернулся к Ковалеву и Смирнову, которые ждали последних указаний перед штурмом, сказал тихо:

– Слушайте боевую задачу. Пост на пригорке в центре, – самый опасный. Я сам сниму их снайпера под елью первым выстрелом. Потом – пулеметный расчет. Одновременно Ковалев снимет часовых на вышках. Пулемет в амбаре и тот, что за штабелем – тоже на Ковалеве с его снайперами. Смирнов, твои автоматчики расправляются с патрулем. Потом зачищаете дома. Постарайтесь без шума. Применяйте ножи и глушители. Радиста в штабной избе взять живьем вместе с шифрами – он нам пригодится. Офицера и унтеров тоже, если получится. Надо узнать, кто предатель в партизанском отряде. Ветров, держись недалеко от меня и немного сзади.

– А как же мои пулеметы? – спросил Панасюк.

Ловец ответил:

– Расставь огневые точки в домах у мирных на восточной окраине. Крестьян придется пока спрятать в погребах. Как только начнется стрельба, будешь прикрывать.

Бойцы переглянулись. Вопросов больше не было.

– Пошли, – сказал Ловец. – Осталось пройти через минное поле. Атакуем тихо.

Он снова заглянул в глаза псу, послал ему приказ: «Вперед, лейтенант. Веди нас, Андрюха. Мы за тобой».

Афганец ответил: «За мной, командир. Пойдем быстро. И ни шага в сторону. Идите по моим следам. Я отвечаю».

В его глазах горел холодный огонь – тот самый, что бывает у разведчиков перед боевым выходом.

Афганец обходил мины стороной, показывая путь. Люди шли при лунном свете за овчаркой гуськом, ступая след в след. Разведчики и снайперы Ковалева, автоматчики Смирнова, Ветров с рацией. Даже грузный Панасюк и его пулеметчики двигались в этот момент мягко, как рыси.

– Вот это да, – прошептал Ветров сзади. – Собака нас по минному полю ведет. Туда, куда мы сами бы ни за что не сунулись.

– Заткнись и смотри под ноги, – ответил Смирнов.

Как только минное поле преодолели, Афганец замер у крайнего амбара, поднял лапу, оглянулся на Ловца. В глазах – вопрос.

«Пулемет внутри, командир. Спальник справа от входа. Один немец спит. У ствола – двое. Начинаем?»

Ловец поднял руку. Снайперы рассредоточились, замерли, зайдя с тыла, вжавшись в снег. Ковалев укрылся за поленницей, Смирнов с автоматчиками заходил к патрульным со спины. Панасюк с пулеметчиками направился к крайним избам, где еще оставались мирные жители. Ловец залег между сараями, выставил вперед свою особую винтовку, удлиненную «СВТ» с глушителем.

Вокруг словно звенела от напряжения тишина морозной мартовской ночи. Ветер замер, не шевелил замерзшие ветки, словно бы чего-то ждал. Только где-то далеко в предрассветном лесу ухал филин. Луна, клонившаяся уже к горизонту, снова вышла из-за рваных туч, залив снег мертвенным светом.

Ловец жестом приказал:

– Начали!

Едва слышно прозвучал выстрел Ловца. И немецкий снайпер под елью на пригорке ткнулся пробитой головой в приклад своего карабина с оптикой, так и не поняв, кто его убил. Второй выстрел – и сонный пулеметчик, сидевший за «МГ-34» в пулеметном гнезде, уткнулся лицом в снег, заснув уже навсегда. Еще один – и второй номер осел рядом.

Выстрел Ковалева из такой же винтовки, как у Ловца, прозвучал, словно щелчок по сухой ветке. Пуля вошла в затылок часовому на вышке. Второй дернулся, возможно, услышал падение тела своего соседа или непонятные щелчки выстрелов, произведенных через глушители. Он потянулся к автомату – но второй выстрел Ковалева лег ему точно в сердце, заставив упасть с вышки головой вниз.

Одновременно Смирнов с десантниками тихо вошел в амбар. Две коротких очереди из модернизированных автоматов с особыми глушителями, и оба немца возле пулемета умерли на месте, не успев даже пошевелиться.

Третий немец, спавший на сене, даже не проснулся – его зарезали во сне, не став тратить специальные патроны для бесшумной стрельбы с уменьшенным пороховым зарядом.

Расчет третьего пулемета разведчики Ковалева Арсен Гаспарян и Василий Суслов взяли в ножи, тихо подкравшись сзади. Немцы не успели издать ни звука. А в это время автоматчики Смирнова настигли за деревней немецкий патруль, быстро положив его неожиданными и почти бесшумными очередями из-за деревьев.

* * *

– Пулеметы обезврежены, – доложил Ковалев шепотом.

– Патруль ликвидирован, – добавил Смирнов.

Ловец поднял руку, разжал кулак.

– Зачистить дома!

Автоматчики бесшумно рассыпались по деревне. Афганец рванул к штабной избе. Пес знал, что там самое важное.

* * *

Лео проснулся не от звука. От ощущения. От того, как вдруг стало не хватать воздуха в избе, будто стены сдвинулись внутрь на метр. Он открыл глаза. Луна, пробившаяся в щель между полинялыми занавесками, выхватывала из темноты белые фигуры у дверей. Они вошли почти бесшумно. Только тихое, почти неслышное шуршание ног по половицам и короткие глухие щелчки, похожие на то, как ломаются сухие сучья в лесу.

Стреляли через глушители. Лео понял сразу. Он метнулся к карабину. Пальцы почти достали до оружия, но не успели обхватить его. Еще одна белая тень оказалась рядом. Удар ножом последовал без предупреждения. Лезвие вошло под ребра, точно и безжалостно, отнимая голос до того, как Лео успел закричать. Он рухнул обратно на нары, упав на свою шинель. Карл, спавший рядом, только дернулся, что-то прохрипел, но замолк почти сразу, изрешеченный пулями. Раненый Хельмут пытался вскочить, но его тут же добили, пырнув ножом под челюсть. Вильгельм, который спал отдельно, даже не пошевелился на своей койке. Его убили первым во сне. Все происходило так быстро, что мозг отказывался верить. Лео казалось, что война не должна заканчиваться так. Без сопротивления. Без возможности хотя бы ответить огнем.