Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Григорий Панасюк, услышав жалобы здешних десантников на отсутствие еды, тут же спросил:

– Как же это у вас еды нету? Вон же пасутся три лошади и две коровы. Разве не еда?

Десантники ответили:

– Это партизаны с нами поделились скотиной. Неприкосновенный запас нашего штаба. Если уж совсем худо будет, тогда под нож пойдут. Сначала коровы. А на этих лошадках мы припасы между частями корпуса перебрасываем на санях, да раненых эвакуируем. Даже не знаем, что без них делать будем.

С приходом новых людей лагерь в овраге ожил, пришел в движение. Десантники, охраняющие штаб своего 4-го корпуса, и бойцы отряда Ловца смешались, сидели у общих костров, делились махоркой, сухарями и трофейными галетами, рассказывали друг другу фронтовые истории.

Пес Рекс, который сначала держался настороженно, быстро стал всеобщим любимцем. Десантники, соскучившиеся по домашним животным, наперебой угощали его кто чем мог – кто сухарем, кто кусочком сала, кто просто гладил по голове, вспоминая своих собак, оставшихся дома.

– Хороший пес, не шумит попусту, – сказал рыжий десантник. – Сразу видно – умный. Не как наши некоторые, которые лают на своих.

– Он эсэсовца в плен взял, – похвастался Павел Ветров, который чувствовал себя героем дня, потому что все тянулись к связисту с Большой земли, как к главному источнику новостей.

– Да ну? – усомнился усатый здоровенный сержант из десантников.

– Честное слово, – подтвердил разведчик Гаспарян с рассеченной правой бровью, перевязанной бинтом наискось. – Я сам видел. Пес прыгнул из-за дерева, немца с ног сбил и руку прокусил, а тот орет, истекает кровью. А мы его – хлоп! – и связали да на волокушу кинули. Теперь в штабе у Жабо сидит, ждет приговора.

Десантники переглянулись. Потом кто-то рассмеялся.

– Ну, ребята, – сказал могучий сержант, – с такими бойцами и собакой нам сам черт не брат. Давай, что ли, знакомиться. Меня дядей Ваней все зовут. А вас как?

– Павел, командир взвода связи, – представился Ветров, пожимая руку сержанту по имени Иван, который назвался дядей Ваней. Впрочем, все его называли именно так за высокий рост и могучее телосложение.

– Арсен, – протянул руку Гаспарян.

– Сергей, – пожал его руку рыжий десантник из местных.

– Чодо, охотник, – кивнул эвенк, тоже присев к костру. Десантники не стали уточнять на кого он охотится. Но его особая удлиненная винтовка с оптическим прицелом сразу вызывала уважение.

Рукопожатия были крепкими. Война сближала незнакомых людей быстрее, чем годы мирной жизни.

* * *

Клавдия сидела у костра вместе с другими десантниками.

– А правда, что ваш командир видит в темноте? – спросил молодой парень, тот самый, что помог ей подняться, когда поскользнулась на склоне. – Нам партизаны рассказывали, что он через минные поля в темноте проходит.

– Нет, у него зрение обычное, – ответила Клавдия. – Просто у него собака обучена мины находить. Немецкая овчарка. Мы за ней шли след в след.

– А что ж у нас таких удивительных собак нет? – спросил десантник.

– Есть и у нас, – усмехнулась Клавдия. – Только не хватает на всех. Война, она большая. А служебных собак дрессированных для того, чтобы мины находить – мало.

Десантник задумался, потом спросил:

– А что сам Ловец? Он смерти совсем не боится? Слухи ходят, что не берут его пули.

Клавдия посмотрела на огонь.

– Все смерти боятся, – сказала она тихо. – Только он умеет действовать очень осторожно. Старается не подставляться под пули. Да и не имеет он права показывать свои боязни при подчиненных. Он же командир.

Подкрепившись у костра нехитрой походной едой, – жидким супом, разведенным из концентрата, который десантники делили с гостями, – Клавдия поинтересовалась, как обстоят дела с медицинской службой в корпусе.

– А где у вас тут госпиталь? – спросила она, оглядывая лагерь вокруг штаба. – Раненых куда свозите?

Десантники, сидевшие у костра, переглянулись. Сержант с обветренным лицом тяжело вздохнул, помешивая угли в костре длинной веткой.

– Нет у нас при штабе госпиталя, сестра, – сказал он глухо. – Точнее, был. Но теперь – нет.

– Как это – нет? – Клавдия нахмурилась. – А раненые? Их же куда-то девать надо?

– Да, эвакуировать приходится, – ответил молодой десантник, тот самый, рыжий и конопатый, что помог ей подняться на заледеневшем склоне. – Только не сюда. Лечить их здесь некому. Начальника нашей медслужбы убили. А с ним – почти всех врачей. Остальных мы к партизанам отправили. У них сейчас располагается наш лазарет. Я тоже санинструктор, как и вы. Студентом мединститута был до войны. Анатолием меня зовут. Сам в том бою находился при госпитале и все видел…

Клавдия замерла. Рядом с костром притихли и другие бойцы – и свои, и местные десантники.

– Рассказывайте, Толик, – попросила Клавдия тихо. – Как так вышло?

– Было это совсем недавно, в начале марта, – начал молодой санинструктор. – Бои за Ключи шли жестокие. Наши тогда вперед выдвинулись от Ключей, ближе к Варшавскому шоссе пытались пробиться. А в самих этих Ключах санитарная служба нашей бригады развернула полевой госпиталь в большом доме на окраине. В бывшей даче какого-то богатея. Как раз там, где было сподручнее – и к передовой близко, и от обстрелов, вроде бы, подальше. Так поначалу казалось. Все тогда надеялись, что еще немного, и прорвемся мы, а навстречу нам двинется 50-я армия. Да все пошло наперекосяк. Немцы поднажали. Танки на Варшавское шоссе подтянули. Так вот. Командовал в том госпитале военврач второго ранга Исаев. Очень хороший был человек. Лучшим хирургом считался во всем нашем десантном корпусе. В тот день бой за Ключи как раз в самом разгаре был. Немцы подтащили артиллерию и давай лупить по деревне. Снаряды, мины – все по нам летело. Внезапно и лазарет наш накрывать стало. Не прямыми попаданием, но очень близко бахало. Окна выбило вместе со ставнями и рамами, крыша разлетелась. Пол заходил ходуном. Осколки насквозь пролетали через тонкие стены дачных построек. И почти весь медицинский персонал, кто в тот момент был в доме, выбыл из строя. Кого наповал убило, кого ранило. Только меня не задело и еще двоих санитаров. Повезло, наверное. А из врачей в живых один только остался. Сам Исаев. Он тоже был ранен. Осколок попал ему в левый бок. Кровь хлестала, а бинтов и ваты не хватало. Но я был рядом и помог перевязать его. Кое-как остановил кровь. Потом убедил врача прилечь, чтобы не беспокоить рану.

– И что? – спросил подошедший к костру Липшиц. Комиссар тоже хотел послушать рассказ санинструктора.

Толик замолчал, собираясь с мыслями. Потом продолжил:

– Бой шел долго. Немцы атаковали волнами. Но и наши продолжали отбиваться. Отогнали немного фрицев. Во всяком случае, они перестали стрелять в сторону госпиталя. Но раненых в Ключах набралось очень много, их все несли и несли. Когда Исаев увидел, что новые тяжелые прибывают, и некому их оперировать, он приказал мне помочь ему встать. Я ему говорю, мол, не вставайте, товарищ военврач, а то вы истечете кровью. А он мне: «Бойцы истекают кровью прямо сейчас. Им надо помочь в первую очередь».

Клавдия опустила глаза. Она знала это чувство, когда долг сильнее боли, когда надо работать, не обращая внимания на собственные раны. Сама она так делала не раз под вражеским огнем. И она понимала того врача…

– И что было дальше? – спросила она.

– Он встал и начал оперировать, – сказал рыжий санинструктор. – Стоял у стола, держался за край левой рукой, а правой скальпель держал. Первого раненого мы с другим санинструктором подтащили. В живот его ранили, Исаев несколько осколков извлек. И все зашил, как надо. Потом второго приволокли с ранением в грудь. Так Исаев пулю достал, все сделал, как положено. Спас того десантника. Еще нескольких потом раненый врач прооперировал.

– Сколько же их было? – спросил Липшиц.

– После ранения он при мне сделал семь операций, – ответил Толик. – Последнюю – лейтенанту Петрову. Его хорошему другу. Еще до войны они подружились. Так лейтенанту осколки гранаты живот распороли. Кишки вываливались наружу. Исаев побелел, словно простыня стал, когда Петрова раненого увидел. Но зубы стиснул и принялся за дело. Шов за швом, сантиметр за сантиметром – почти все зашил, как полагается. Когда уже оставалось последний шов наложить, Исаев замер, выронил хирургический инструмент, упал прямо на пол. И больше не встал.

Клавдия промокнула глаза рукавом. В горле у нее стоял ком.

– И что, он умер? – спросил Липшиц.

– Скончался по дороге к партизанскому лазарету, – подтвердил Толик. – Мы с другим санинструктором погрузили его на сани, повезли к партизанам, но он так и не очнулся. Всему виной внутреннее кровотечение. Кровопотеря произошла слишком сильная, несовместимая с жизнью.

– А тот лейтенант? – спросила Клавдия.

Рыжий санинструктор, бывший студент, отрицательно покачал головой.

– Тоже не выжил. Слишком тяжелое ранение оказалось. Доктор Исаев его спасти не успел. Себе жизнь не спас, а ему – тоже не сумел. Но… – он запнулся, – он же не знал, что не успеет. Он боролся до конца.

Вокруг костра повисла тишина. Клавдия сидела молча, глядя на огонь. Мысли ее были далеко – там, в разрушенной усадьбе под Ключами, где военврач Исаев упал, не закончив последний шов. А еще она думала о том, как там в бывшей церкви Великополья Маша и Валя, которые остались с той самой Полиной?

– Хороший был человек, – сказал Анатолий. – Мы его похоронили на краю деревни. Под березой. Крест поставили, хоть он и не верующий был. Но мы поставили. Заслужил.

– Заслужил, – повторила Клава.

– Надо бы наградить его посмертно, – сказал Липшиц. – Представление написали?

– Командование, вроде бы, писало, – ответил Толик. – Да только вот связь сейчас с Центром плохая. Ничего не отправить.

– Отправим, – твердо сказал Липшиц. – Я с майором Епифановым поговорю. У нас рация есть. В Москву доложим. Таких людей, как этот врач, нельзя забывать.

Толик кивнул. Клавдия снова утерла глаза рукавом – старалась незаметно, но все равно все видели. Она смотрела на огонь и думала о своем. О том, что война не щадит никого. Она не выбирает, кто будет стоять у операционного стола в чистом халате с запасом стерильных инструментов, а кто – в прожженной шинели, в лесной землянке, при свете керосиновой лампы, с пинцетом и иглой, которые кипятили в походном котелке. В походе все труднее. Оказывать медицинскую помощь тяжелее, а результаты лечения в полевых условиях – непредсказуемы.

Клавдия вспомнила, как начинала, как впервые перевязывала раненого под пулями, – руки ее тряслись, голова отказывалась соображать, а сердце колотилось где-то в горле. Как ее учили на курсах медсестер: главное – не паниковать, помнить, что боец, который лежит перед тобой, доверил тебе свою жизнь. Ты – его последний шанс выжить.

Потом были бои под Вязьмой и окружение. Она научилась не обращать внимания на свист пуль, на вой снарядов, на грохот бомб. Она научилась работать в любых условиях. Днем и ночью. В стужу и в оттепель. Под артиллерийским обстрелом, когда земля ходила ходуном, и под минометным огнем, когда осколки кромсали все вокруг, а разрывы оставляли воронки, похожие на небольшие лунные кратеры.

Сандружинница, санинструктор – это люди, которые лезут в самое пекло, когда даже стрелки на передовой прячутся в окопы и прочие укрытия. А они не прячутся, а примеряются к местности, передвигаются перебежками и ползком, маскируются за кустами, за камнями, за стволами деревьев, за любой неровностью рельефа – и добираются к раненому, который кричит от боли, ругается во всю глотку или просто зовет маму. Она много раз рисковала, прижимаясь к земле, потому что всегда знала, что пуля или осколок не разбирают в кого попасть, – хоть в красноармейца, хоть в гражданского, хоть в санитара. И если ты вовремя не пригнешься, не примешь меры предосторожности – летящий металл тебя настигнет.

Клавдия часто вспоминала свои первые выносы раненых с поля боя. Она была тогда еще неопытной, боялась каждого шороха, каждого разрыва. Но когда перед глазами искалеченный человек, который теряет кровь, и только ты можешь его спасти, страх отступает. Он не исчезает, лишь прячется куда-то в глубину, в подкорку, в самую потаенную часть сознания. Но он не проходит совсем.

А потом, после боя, когда все закончено, он возвращается. И тогда трясутся руки, и некуда деть эту дрожь, и хочется плакать, но нельзя, потому что вокруг люди, потому что ты – санинструктор, потому что на тебя смотрят бойцы и ждут, что ты будешь сильной. И ты не плачешь. Ты улыбаешься. И говоришь всем, что все будет хорошо.

Вынос раненого с поля боя – это целое искусство. Клавдия помнила, как учил их опытный фельдшер, прошедший Финскую: «Запомните, девки, раненый – он как ребенок. Он не может сам нормально двигаться. Вы должны его вытащить, даже если сами ранены. Даже если сил нет. Потому что, если вы его бросите – это предательство. А предателей война не прощает».

И они не бросали. Плащ-палатка, расстеленная на снегу, превращалась в волокушу. На ней, лежа на животе, отталкиваясь локтями и носками сапог, санитарка тянула раненого в укрытие. Иногда – на собственном горбу, если раненый был легкий и не мог идти. Иногда – ползком, метр за метром, сжимая зубы, чтобы не кричать от боли, когда осколок царапал спину или пуля сбивала шапку. А с Клавдией такое происходило уже много раз.

«Используй все, что есть вокруг, – учил ее тот фельдшер. – Каждый кустик, каждая канава, каждый камень, каждое дерево. Они – твоя защита. За ними можно спрятаться, за ними можно отдышаться, за ними можно переждать, когда немного стихнет стрельба. И чем быстрее ты доставишь раненого на медицинский пункт – тем больше у него шансов выжить. Кровопотеря, болевой шок – они убивают. Иногда очень скоро. Потому учитесь действовать быстрее. Бороться за жизнь нужно быстро, чтобы опередить смерть».

Она запомнила слова наставника на всю жизнь. И с тех пор Клава знала: она делает правильное дело. Не геройское, но очень нужное. Она встала от костра, отряхнула шинель.

– Покажите мне место, где предполагалось развернуть лазарет при штабе, – сказала она. – У нас есть с собой кое-какие медикаменты на волокушах. Бинты, жгуты, обезболивающее. Что-то и мы с тобой, Толик, сможем сделать.

– А вы умеете? – спросил рыжий. – Оперировать?

– Умею, – ответила Клавдия. – Не как настоящий военврач-хирург, конечно. Но раны обрабатывать, перевязывать, зашивать, осколки извлекать, если они не слишком глубоко – это я могу.

Анатолий посмотрел на нее с уважением.

– Молодец, сестра. Идем, покажу. Землянку под медпункт соорудили. Только там сейчас пусто. Без врача мы в этот медпункт не стали раненых относить. К партизанам на санях отвозили.

– Теперь можно задействовать, – сказала Клавдия.

Они пошли к дальней землянке, которую полковник Казанкин приказал выделить под медпункт. Сейчас землянка стояла пустая – нары из досок, печка-буржуйка, несколько ящиков с медицинскими принадлежностями, вытащенные из грузовых тюков, сброшенных с самолетов на парашютах из тех, что десантники смогли найти на земле.

Клавдия открыла один. Внутри оказалось целое богатство. Медицинские сумки ПД-1, ПД-2 – парашютно-десантные.

Внутри врачебно-фельдшерской сумки ПД-1 находились новенькие хирургические инструменты, перевязочный материал, которого должно было хватить на целое отделение, и медикаменты для первой помощи: лекарства в порошках и таблетках, ампулы, спирт, йод и прочее полезное.

А перевязочная сумка ПД-2 вмещала дополнительные хирургические инструменты, иглы и нитки для зашивания швов, и еще некоторое количество медикаментов. В других ящиках находились комплекты Б-1 и Б-2. В первом – стерильные перевязочные средства, готовые марлевые повязки, бинты, вата. Во втором – готовые шины для фиксации переломов.

– Да этого хватит, чтобы настоящий полевой госпиталь здесь сделать, – сказала она. – Жаль, что мои помощницы Маша и Валя остались в Великополье. Но я и одна справлюсь, если ты мне помогать будешь.

– Помогу, какой разговор, – сказал рыжий. – Вы только скажите, что делать.

Она кивнула, проговорила:

– Для начала – давай на «ты», Толик. Меня зовут Клавдией. И я не кусаюсь. Надо натаскать воды, дров, растопить печку, бинты подготовить, инструменты прокипятить.

– Сделаем, – бывший студент козырнул ей по-военному и ушел выполнять распоряжения.

А она стояла у входа в землянку, осматривая лагерь при штабе десантного корпуса и прислушиваясь к звукам канонады где-то за лесом. К ней подошел Ловец.

– Липшиц сказал, что ты здесь медпункт организуешь? – спросил он.

– Говорит правду, – ответила Клавдия, не оборачиваясь. – У них тут без врачей беда. Начальника медслужбы убили. Да и сюда они, как я поняла, совсем недавно свой штаб переместили не от хорошей жизни. Вон, слышишь, грохочет за лесом. Там немцы напирают.

– Я знаю, комиссар Оленин рассказал об их положении, – проговорил Ловец. – Про врача Исаева тоже. Тяжелая история.

– Тяжелая, – согласилась Клавдия.

Она повернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы – она до сих пор находилась под впечатлением этого рассказа о погибшем враче. И ничего не могла с собой поделать, хотя давно уже, вроде бы, отучилась плакать.

– Ты знаешь, он оперировал, когда сам был тяжело ранен. Семь операций сделал. И умер, когда последний шов накладывал. Это же что такое, Коля? Это героизм? Или безумие?

– И то, и другое, – ответил Ловец. – Это правда войны. Здесь люди не выбирают, когда и как им умирать.

Клавдия вытерла глаза.

– Я не хочу так, – сказала она. – Я хочу жить. С тобой. После войны.

– Я тоже, – проговорил Ловец. – Поэтому будем беречь друг друга. Договорились?

– Договорились, – Клавдия шагнула к нему, прижалась на секунду, поцеловала, потом отстранилась. – Иди, командуй. У тебя дел много. А у меня – своих полно. Вон уже Толик дрова на санках везет.

Тут и Рекс подбежал.

– Ну что, собака, – сказала Клава, погладив овчарку. – Будем работать? Ты поможешь?

Пес вильнул хвостом, показывая всем видом, что понимает шутки. Тут подошел и Толик с дровами.

– А вы надолго к нам, Клавдия? – спросил он.

– Не знаю, – честно ответила она. – Пока отряд Ловца здесь – я тоже здесь. А куда он – туда и я.

Глава 3

Павел Ветров, едва подкрепившись, уже лазил по соснам вместе со своими помощниками, натягивая антенну. Связисты из его взвода, молодые, но уже обстрелянные парни, все умные, из бывших студентов инженерных специальностей, помогали ему растягивать провода повыше, ловко карабкаясь на стройные стволы промороженных сосен с помощью «когтей», надеваемых на обувь.

Рекс бродил в сторонке и внимательно следил за их возней, поворачивая голову на звук очередной команды.

– Выше, выше поднимай! Чтобы свободно между кронами провод тянулся, – командовал Ветров, сидя на толстом суку и закрепляя конец антенны к стволу. – А то устойчивой связи не будет. Рация у нас мощная, но без хорошей антенны – как без рук. Тут еще здешние связисты ошиблись в том, что на елки антенны покидали. А елки эти стоят низко во впадине оврага, потому устойчивого сигнала не получается. Надо крепить на сосны. Да повыше.

– И что, теперь связь достанет до Москвы? – спросил снизу один из десантников 214-й бригады, наблюдавший за работой связистов.

– Не только до Москвы, – усмехнулся Ветров. – Мы, если надо, и до самого Берлина достанем. Только пока не надо.

Десантники засмеялись. Шутка была из разряда «окопного юмора», но с горчинкой – до Берлина еще очень далеко, и каждый это понимал.

Вскоре из главной рации, которую установили и настроили в штабной землянке, раздалась долгожданная морзянка. Шифровки пошли друг за другом в обе стороны. И сам Ветров, внимательно слушая в наушниках, едва успевал их записывать и расшифровывать, не забывая и отправлять шифрованные донесения в Центр. Связь наладилась в полном объеме.

Заодно умелые связисты Ветрова наладили в штабе и обычное радио. Голос из динамика был далеким, пробивался сквозь шипение и треск помех, но это был голос с Большой земли. Голос, которого десантники не слышали все последние недели. Голос, который означал, что они не забыты, что о них помнят, что их ждут.

Новость разнеслась по лагерю мгновенно. Люди выходили из землянок, бросали свои дела, толпились у штаба, прислушиваясь к потрескиванию репродуктора, вынесенного наружу. Кто-то подпевал бодрым маршам, которые транслировало радио, кто-то просто улыбался, впервые за долгое время.

– Связь есть! – кричали десантники, хлопая друг друга по плечам. – Радио работает! Теперь мы не одни!

Казанкин, выбравшийся наружу из штабной землянки, сдержанно улыбнулся, но в глазах его стояло облегчение. Командир корпуса не показывал виду, как тяготило его отсутствие связи с Центром все эти последние дни, но Ловец видел – этот немолодой человек словно сбросил с плеч тяжелую ношу.

– Молодцы ваши связисты, товарищ Епифанов, – сказал Казанкин. – Теперь дело пойдет быстрее.

– Рады стараться, товарищ полковник, – ответил попаданец, прекрасно понимая, что означает надежная связь для успеха десантников в тылу врага.

* * *

Комиссары тоже взялись за привычную работу сразу же. Политинформации в десантных частях не было уже больше недели – радисты не могли поймать ни одной волны, батареи сели, а те газеты, что привозили партизанам Жабо с Большой земли на самолетах, всегда оказывались уже устаревшими, пока попадали к десантникам окольными путями. Потому актуальной информации в частях просто не было. Теперь же, когда связь наладили, заработала и привычная машина агитации и пропаганды.

Бригадный комиссар Оленин, до того молчаливый и хмурый, оживился. Он записывал сводки Совинформбюро, которые передавали по радио, размножал их, переписывая от руки, раздавал политрукам десантных полков и батальонов.

– Товарищи бойцы! – громко вещал Оленин, глядя в переписанные сводки в кружке десантников, собравшихся у костра на обед. – 'За истекшую неделю наши войска вели упорные бои с противником на всех фронтах. Особенно ожесточенные – на ржевско-вяземском направлении. Немецкие войска несут большие потери в живой силе и технике. За истекшие сутки нашей авиацией уничтожено и повреждено 87 немецких автомашин с войсками и грузами, 115 повозок с боеприпасами, 3 автоцистерны с горючим, 20 орудий, 18 зенитно-пулеметных точек, 31 миномет, взорваны склады с боеприпасами и склады с горючим, рассеяно и частью уничтожено до пяти рот пехоты противника, подбиты 3 самолета.

За последние два дня наши части, действующие на отдельных участках Ленинградского фронта, уничтожили свыше двух тысяч вражеских солдат и офицеров. Артиллерийским огнем и действиями разведывательных групп разрушено 12 блиндажей, 15 землянок и 3 наблюдательных пункта противника. Уничтожено 4 танка, 2 полевые артиллерийские батареи, 2 противотанковых орудия, 12 станковых пулеметов и склад боеприпасов. Захвачены трофеи: 8 орудий, 25 пулеметов, 15 минометов, 9 противотанковых ружей, 28 автоматов, 5 радиостанций, 20000 винтовочных патронов, больше тысячи мин, полтысячи ручных гранат, ракет и другого военного имущества.

Одна наша часть на Юго-Западном фронте в результате упорных боев с противником заняла три населенных пункта. Захвачены 2 танка, 4 орудия, 10 пулеметов, 88 винтовок и 140 ящиков патронов. На поле боя остались сотни вражеских трупов. Подразделение лейтенанта Полищука после упорного боя выбило немцев из деревни С. Товарищ Полищук в этом бою меткими выстрелами из винтовки уничтожил 8 гитлеровцев. В ходе боя на отважного лейтенанта напала группа немецких автоматчиков во главе с офицером. Выстрелом в упор Полищук убил офицера, схватил его автомат и, открыв огонь по вражеским автоматчикам, обратил их в бегство'.

Десантники слушали, раскрыв рты. Даже те, кто обычно скептически относился к политинформациям, сейчас глотали каждое слово. Потому что это были не просто слова – это были вести с Родины, от тех, кто остался там, за линией фронта.

– А на Москву немцы больше не попрут? Как вы думаете? – тихо спросил молодой десантник.

– Что значит – попрут? – возмутился политрук. – Москва стояла, стоит и будет стоять! Немцев отогнали от столицы еще в декабре. Надежно отогнали.

– Почему же тогда мы здесь? – спросил другой.

– Потому что здесь – все еще сохраняется немецкий ударный кулак, – ответил Оленин. – Вот потому здесь мы немцев с тыла бьем. Не даем им этот ударный кулак укреплять, чтобы и не подумали в сторону Москвы ударить. И наша задача – не позволить немцам перебрасывать резервы, перерезать им дороги, взрывать мосты, по которым они везут подкрепления. Каждый из вас, товарищи, – это гвоздь в крышку немецкого гроба. Запомните это.

Десантники притихли, больше вопросов не возникало. Они понимали, что комиссар говорит правду. Если не они остановят этот самый немецкий кулак, занесенный над Москвой на Ржевско-Вяземском выступе, то кто, кроме них?

* * *

В это время в штабной землянке собрались командиры. Комкор Казанкин. Новый начальник оперативного отдела его штаба Кравченко, назначенный на замену недавно пропавшему без вести на самолете при попытке связаться с Большой землей по воздуху. Особист Салов. И, разумеется, новоприбывшие Ловец, Липшиц и Смирнов. В углу возле рации по-прежнему дежурил Ветров. Карты местности лежали на столе, подсвеченные керосиновой лампой. Снаружи в овраге слышались голоса десантников – они переговаривались, смеялись впервые за долгое время.

– Отлично, что связь наладили, – сказал Салов. – Молодцы ваши связисты. Теперь мы слышим Центр, и Центр слышит нас.

– А почему вы не слышали раньше? – спросил Ловец. – Я понимаю, что батареи сели. Но неужели вы не пытались отправить связных за эти две недели?

Салов помрачнел.

– Тут, товарищ майор, дело похуже, чем просто батареи, – ответил он. – Когда мы высаживались в январе, несколько радистов вместе с рациями и таблицами кодов попали в плен. Приземлились они не в расчетных местах, а прямо на головах у немцев. Часть их немцы перебили, но некоторых взяли живыми.

– И кто-то заговорил? – спросил Липшиц.

– Мы подозреваем, что да, – кивнул Салов. – Единую таблицу радиосигналов, которую утвердили в январе перед началом операции, пришлось срочно менять. Немцы ее, скорее всего, расшифровали или получили от перебежчиков.

– А что же новая таблица? Она тоже до вас не дошла? – спросил Ловец.

– Не дошла, – ответил Казанкин. – Ее вручили начальнику штаба 250-го полка. Он вылетел с Большой земли к нам сюда, в немецкий тыл, – и пропал без вести вместе с самолетом. Из-за отсутствия связи мы и не смогли наладить взаимодействие с 50-й армией при попытке прорваться через Варшавское шоссе.

В землянке повисла тяжелая тишина. Сбитый самолет, погибший начальник штаба, отсутствие связи, повлекшее потери, которых можно было избежать, если бы не роковое стечение обстоятельств.

– А вы не пробовали наладить связь через аэродром? – спросил Липшиц. – Через легкие самолеты, которые к вам все-таки иногда прилетают?

– Пробовали, – ответил Кравченко. – Когда на наш аэродром сел очередной У-2, Казанкин отправил с ним прежнего начальника оперативного отдела. С донесением в штаб Западного фронта.

– И что? – спросил Ловец, хотя уже понял, каким будет ответ.

– Самолет не долетел, – тихо сказал Казанкин. – Тоже пропал без вести. Совсем недавно. Пятнадцатого марта. Сгинул где-то в заснеженных просторах. Хорошие были ребята тот летчик и начальник оперотдела. Молодые. У обоих жены остались, дети.

Все помолчали. Никто не знал, что сказать. Потери на войне случаются каждый день, но терять людей вот так, – где-то на необъятном просторе без шанса найти и хотя бы достойно похоронить, – было особенно горько.

Салов, чтобы разрядить обстановку, постучал пальцем по лежащей на столе радиограмме, только что полученной и расшифрованной Ветровым.

– Есть и хорошие новости, – сказал он. – Наш Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин подписал приказ. Товарищу Казанкину присвоено звание генерал-майора.

– Поздравляю, товарищ генерал-майор, – Ловец первым протянул руку. Следом – Липшиц, потом остальные.

Александр Федорович, – теперь уже генерал-майор, – пожал руки, но улыбка его была сдержанной.

– Спасибо, товарищи, – сказал он. – Только вот немцы поздравлять будут по-своему. Они атакуют наш периметр по всей линии. Бои уже вторые сутки не стихают.

– Линия обороны у вашего корпуса слишком длинная, – заметил Ловец, глядя на карту. – Тридцать пять километров.

– Тридцать пять, – подтвердил Казанкин. – А людей – меньше двух с половиной тысяч осталось в строю после неудачной попытки прорыва навстречу 50-й армии. Теперь получается, что на километр – меньше роты. Сил не хватает.

Ловец подошел к карте.

– Надо сокращать линию фронта, – уверенно сказал он. – Уходить с тех участков, где немцы сильно укрепились, и концентрировать силы там, где позиции будут выгоднее. Нужно грамотно использовать рельеф и высоты для создания опорных пунктов.

– Но, нам же приказали активизировать диверсии, а не отсиживаться в обороне, – заметил Кравченко.

– Отсиживаться не надо. Но и нахрапом ничего добиться не получится. Только потери увеличатся. Диверсии будем производить осторожно, но эффективно. С помощью тактики просачивания, – объяснил Ловец. – Мой отряд готов организовать взрывы мостов на дорогах, по которым идет снабжение. Если немцы останутся без подвоза боеприпасов, они не смогут долго держать оборону.

– Это легко говорить, – вмешался Салов. – А немец – он не дурак. Он тоже готовится.

– Что вы имеете в виду? – спросил Липшиц.

Салов развернул карту местности южнее Вязьмы.

– По линии особого отдела Угрюмов только что передал мне шифровкой. Его агентура докладывает: немцы готовят большую операцию против партизан. Называют ее «Мюнхен». Начало – уже завтра, 19 марта. Фон Браухвиц, начальник службы Абвера при штабе в Вязьме, лично разрабатывает.

Услышав новость, попаданец подумал о том, что Угрюмов использует сведения из его смартфона достаточно эффективно. Вовремя вскрыть подготовку немцев к операции «Мюнхен» – это дорогого стоит.

– И куда они ударят? Есть данные? – спросил Казанкин.

– Собираются двинуться на Ельню. Пока известно не все, – ответил Салов. – Но то, что ударят серьезно, – сомнений нет. Формируют особый корпус из пехоты и танков. Две танковых дивизии, одна пехотная. Артиллерия, авиация. Цель – очистить тылы от партизан, от десантников и конницы Белова раз и навсегда.

Казанкин задумался, постукивая пальцами по столу.

– Значит, времени у нас мало, – сказал он. – Если немцы начнут операцию и в нашем направлении, то они, считай, скуют нас со всех сторон. Мы не сможем ни прорваться, ни даже обороняться нормально, потому что тяжелого вооружения у нас нету.