Текст книги "Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Августин Ангелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Бронепоезд, стреляя на ходу, втягивался в зону поражения.

– Огонь из засады! – скомандовал Горчаков.

Замаскированные пушки ударили одновременно. Два снаряда попали в локомотив, третий – в броневагон.

В этот же момент Горчаков рванул мины на переднем стыке. Взрывы разметали пути, сбили несколько колесных пар. Бронепоезд дернулся, накренился, передняя платформа слетела с насыпи, но весь состав не перевернулся, продолжая стрелять. Из вагонов выскакивала пехота, целая рота, сотня солдат, не меньше. Паровоз, окутанный паром из пробитых трубок, все-таки сумел дать задний ход. «Толстый Фридрих» попятился, поливая все вокруг огнем из всех уцелевших стволов.

Но лейтенант не дал ему уйти. Он все продумал на подобный случай. В этот момент саперы Горчакова подорвали еще один фугас. Взрыв прогремел под задней частью бронепоезда, где находился немецкий танк «тройка». Его подбросило и перевернуло вместе с платформой. А многих немцев, которые успели выскочить из вагонов, посекло осколками и контузило.

– Огонь из пулеметов! – заорал Горчаков.

Пулеметы застрочили с флангов вдоль насыпи, стрелки ударили из траншей залпами из трофейных немецких карабинов. Да еще и орудия из засады добавили жару новыми выстрелами. В это время партизаны, поднятые по тревоге, зашли с тыла по лесу, отрезая немцам путь к отступлению.

Бой был жестоким, но коротким. Немцы, зажатые между пулеметными точками и железной дорогой с горящим бронепоездом, пытались контратаковать, но безуспешно. Через полчаса все было кончено.

– Докладываю, – сказал Горчаков в микрофон рации. – Бронепоезд уничтожен. В плен взяли двадцать пять солдат противника, остальные убиты.

– Трофеи? – спросил майор Жабо.

– Две пушки с бронепоезда и две зенитки. Еще есть перевернутый танк. Если поднять, то еще может пригодиться. Пулеметов – восемь.

– Добро. Молодцы, что удержались! – похвалил Жабо. – Значит, могу бросить резервы к высоте у Баскаковки.

* * *

Майор Васильев, которому Жабо приказал держать оборону возле Баскаковки, сменив лейтенанта Горчакова, отправленного на оборону разъезда Завальный, стоял у бруствера окопа, врытого в мерзлую землю на гребне высоты 209. Получив сообщение по рации, что немецкий бронепоезд атакует разъезд, Васильев внимательно смотрел в трофейный бинокль. Возле замерзшей речки за редким осинником темнели крыши деревни Ключики. Оттуда тянуло дымом – крестьяне, которые не ушли партизанить, топили печи, продолжая вести мирную жизнь, несмотря ни на что.

– Товарищ майор, – окликнул его помощник, сержант-кавалерист Егор Сабуров, с которым они прошли многое. – С запада движение.

Васильев повернул бинокль. И увидел их с холма. Пехота вермахта, не эсэсовцы, не фельджандармы, а обычные полевые части в серых шинелях без маскхалатов приближались по дороге, вытянувшись длинной колонной. Рассматривая их, майор подумал, что эти, пожалуй, сколочены неплохо в боях. Они подходили к деревне Ключики, демонстрируя свою дисциплинированность. Шли не густо, не толпой, а грамотно соблюдая дистанцию, чтобы имелась возможность прикрывать друг друга. Расчетливая немецкая школа. Оснащены как положено. С пулеметами на плечах в каждом отделении. Сзади на санях везли минометы.

«Триста, – прикинул майор. – Может, четыреста? Похоже на целый батальон».

А пушки с бронепоезда в это время стреляли на юге у разъезда. И эта канонада заставляла Васильева нервничать. Он не знал, удержится ли там Горчаков со своими саперами и артиллеристами, усиленными партизанской ротой и ротой окруженцев. У самого майора в строю после боя осталось чуть больше роты его «ополченцев», как он сам назвал это сводное воинство, собранное из бывших лагерных узников. Впрочем, среди них имелись представители почти всех воинских специальностей. В том числе и артиллеристы, которые сейчас колдовали возле трофейных орудий, готовясь встретить немцев снарядами со шрапнелью. Вот только, после взрыва грузовиков с боеприпасами, снарядов осталось совсем немного. Майор выругался сквозь зубы. Слишком много немцев. Слишком мало шансов удержаться против целого батальона.

Глава 21

Майор Васильев лежал за бруствером на наблюдательном пункте возле вершины холма. Вжавшись в мерзлую землю, он считал вражеских солдат, глядя в бинокль. Его развитый глазомер, натренированный еще в кавалерийской школе, работал безотказно. Колонна противника растянулась почти на километр.

Снег прекратил падать. И потому с холма перемещение неприятеля просматривалось отлично. Тем более, что с той стороны находились деревенские поля и редкие перелески, между которых петляла дорога мимо деревеньки Ключики, находящейся чуть в стороне, ближе к речке. Васильев насчитал примерно четыреста двадцать пехотинцев. Ни бронетранспортеров, ни даже обычных грузовиков при них не имелось, а в обозе были лишь лошади, тащившие сани с минометами и боеприпасами, да несколько 37-мм противотанковых пушек «3,7 cm Pak» образца 1936 года.

Внимательно рассмотрев все это «богатство», майор понял, что перед ним охранный батальон тыла. А в эти части немцы, обычно, отправляли тех, кто получил достаточно серьезное ранение на передовой, или же тех, кто как-то проштрафился, либо казался командованию не слишком благонадежным. А еще там служили солдаты старших возрастов, физическая форма которых не позволяла использовать их активно на передовой. Но шли эти тыловики четко, не расхлябано. Значит, батальон опытный, собранный из ветеранов.

– Серьезные гости, – прошептал Сабуров, лежавший справа. – Целый батальон, товарищ майор. Хорошо вооруженный.

– А мы что, голодранцы? – усмехнулся Васильев, хотя усмешка вышла невеселой. – У нас тут трофейные пушки, пулеметы, минометы и больше сотни мужиков, которые недавно были в немецком лагере, но не стали доходягами.

– А еще мы все очень злые на немцев, товарищ майор, – сказал Сабуров. – И нам терять нечего.

Васильев поднял руку. Артиллеристы замерли у орудий, замаскированных маскировочными сетями на площадке за гребнем холма. Наводчик Рома Сазонов, старший сержант, бывший командир орудия в 33-й армии, попавший в плен под Вязьмой, прильнул к панораме.

– Сазонов, – негромко сказал Васильев в полевой телефон, оставленный немцами, провод к которому тянулся прямо к позициям орудий. – Как наблюдаешь неприятеля?

– Хорошо вижу, товарищ майор, – доложил старший сержант, назначенный командовать батареей трофейных пушек. – Колонна немцев идет по дороге, как на параде.

Васильев приказал:

– Бей по голове колонны. И по передним саням. Отсекай их огнем от деревни.

Тот ответил:

– Есть! Сделаем, товарищ майор, попробуем перебить фрицев на открытом месте, раз уж они не таятся.

Сазонов выждал мгновение, пока пехота вермахта не поравнялась с покосившимся старым придорожным деревом, оставшимся без кроны еще в ходе прошлых боев. Потом скомандовал:

– Огонь!

Первое орудие ударило навесом. Снаряд со шрапнелью разорвался в воздухе над головами немецкой пехоты, – чуть выше, чем нужно, но десяток солдат все равно повалились в снег. Второй снаряд лег точно: взорвался прямо над передними санями, отчего они разлетелись в щепки, а от лошади и возницы осталось кровавое месиво.

Немцы не побежали. Не заорали в панике. Они просто упали в снег, перекатились в сугробы, рассредоточились вдоль дороги и открыли ответный огонь. Пулеметы застрочили с флангов, сбивая снег с брустверов траншей на склоне холма, в которых заняли позиции ополченцы.

– Перекати поле, чтоб их! – воскликнул Васильев, продолжая смотреть в бинокль. – Не бегут под шрапнелью. Видно, что привычные.

– Похоже, ветераны, товарищ майор, – согласился Сабуров. – На фронте не первый месяц.

Третье орудие батареи Сазонова выстрелило картечью по цепочке солдат, пытавшихся обойти высоту с юго-запада. Там находился овраг, по которому можно было подобраться поближе к батарее, оставаясь в мертвой зоне. Картечины скосили еще половину отделения немцев на входе в него, но остальные залегли за валунами и начали отстреливаться из пулемета. Еще два немецких пулеметчика расположились в сугробах на противоположном фланге, возле деревенской околицы. Несмотря на потери, вражеская пехота продолжала атаку. Цепи немцев побежали к траншеям, а у них в тылу прямо у дороги разворачивались легкие полевые пушки и минометы, которыми немецкие артиллеристы собирались поддержать свою пехоту.

– Сазонов, бей по их огневым позициям! Не давай разворачивать артиллерию! – крикнул Васильев в трубку.

Но батарея стреляла редко, берегла боеприпасы. К тому же, не все снаряды попадали точно. А немецкие легкие пушки и минометы уже рассредоточились и открыли огонь по высоте.

– Выполняю, товарищ майор! – голос Сазонова доносился от орудийных позиций в паузах между залпами и разрывами. – Но снаряды кончаются. У нас на каждое орудие – по пять шрапнельных и по три фугасных осталось.

Майор ответил:

– Береги для короткой дистанции. Пусть подползут ближе.

Тут и немецкие снаряды начали взрываться вокруг. Они еще не попадали, но ложились с каждым залпом все точнее. Васильев собрался попросить помощь. Но телефон молчал, а связист доложил:

– Обрыв, товарищ майор! Провод перебило!

Васильев выругался. Он высунулся из-за бруствера с биноклем, чтобы оценить обстановку, – и тут же пуля чиркнула по каске, сбив ее набок. Он поймал шлем, нахлобучил обратно, перебежал к соседнему окопчику, куда Сабуров и радист уже тащили переносную рацию и запасные батареи питания.

– Немцы атакуют высоту 209 целым батальоном! – заорал Васильев в микрофон, вызвав штаб, как только радист настроил радиосвязь, как надо. – Плотно нас обложили, а снарядов на батарее мало. Пришлите подкрепление!

С холма стреляли не только пушки. Били и минометы с закрытой позиции. Стреляли и пулеметы. Но немцы не бежали в атаку. Достигнув ближних подступов, они поползли, постепенно продвигаясь вперед под огнем. Наступали не в лоб, а грамотно, с флангов. Две штурмовые группы по сорок-пятьдесят человек обходили высоту с севера-запада и с юго-запада, прячась за складками местности. В это время основные силы немецкого батальона залегли у дороги и вели плотный огонь, прижимая ополченцев к земле и отвлекая огонь на себя.

– Хотят связать боем и окружить, – сказал майор Васильев, глядя, как немцы на фланге у оврага перебегают от сосны к сосне.

– Отступать надо, товарищ майор, а то скоро окружат и ворвутся сюда, как только снаряды у нашей батареи кончатся, – предложил Сабуров.

– Нельзя отступать, – отрезал Васильев. – За нами – железная дорога. К югу – разъезд, к северу – станция, за станцией – штаб и госпиталь с ранеными. Если мы отступим, немцы рассекут всю нашу оборону надвое, отрежут отряд лейтенанта Горчакова на разъезде и начнут штурм Вертерхово. Так что отступать мы не имеем права.

Он подозвал командира пулеметного взвода, коренастого старшину с перебитым носом, которого звали Костя-Зверь – за то, что в лагере поймал и сожрал живую крысу.

– Зверь, бери свой пулемет и еще два. Иди на левый фланг, где выход с оврага. Займи оборону по краю и держись там, сколько сможешь. Если немцы оттуда пройдут – расстреляю лично.

– Не пройдут, товарищ майор, – оскалился Зверь. – Или я, или они.

Он схватил трофейный пулемет «МГ-34» и побежал в сторону южного ската, пригибаясь под пулями. Двое других пулеметчиков и несколько «вторых номеров», – молодые парни, которых Васильев даже не запомнил по именам, – потянулись за ними с ящиками лент.

Бой разгорался. Немецкие минометы, уцелевшие после залпов батареи с холма, открыли огонь с закрытой позиции за деревней. Мины падали хаотично, но плотно – одна рванула в десяти метрах от блиндажа, засыпав землей раненых, вторая угодила в окоп, где сидели трое ополченцев.

– Санинструктора! – заорал кто-то.

Маша, которую временно прикомандировали к отряду Васильева, пригнувшись, перебежала к окопу. Ей не нужно было приказывать. Она услышала крик, схватила сумку и побежала, не чувствуя холода, не слыша свиста пуль. В окопе лежали двое – одному осколком разорвало живот, второй, совсем молоденький, смотрел на оторванную руку и тихо, без звука, открывал рот.

– Тихо, тихо, – сказала Маша, накладывая жгут. – Сейчас, родной, сейчас.

Она работала быстро, механически, не глядя на лица, чтобы не заплакать. Сзади кто-то закричал по-немецки – коротко, отрывисто, по-командирски. И сразу же огонь усилился: пулеметы ударили с двух сторон, перекрестно.

На батарее кончались снаряды. Орудия стреляли с холма все реже. И, почувствовав это, немцы поперли в атаку с новой силой. Картечь, конечно, не была потрачена впустую, но имеющихся зарядов было совершенно недостаточно, чтобы перебить целый батальон. Тем более, что много выстрелов ушло на подавление вражеских пушек, минометов и пулеметов. На северной стороне немцы прорвались к первой траншее. И там завязался рукопашный бой, пошли в ход штыки, ножи, приклады и саперные лопаты. Костя Зверь на южном фланге еще держался, но его пулеметчики едва сдерживали натиск немцев, атакующих из оврага. Васильев понял, что без помощи уже не продержится.

– Сабуров, надо организовать контратаку, отбросить немцев с правого фланга! – крикнул Васильев, – бери взвод и заходи к немцам в тыл!

Сабуров тут же поднял бойцов из верхних окопов.

– Кидайте дымовые шашки! – заорал он. – Вперед!

Дым быстро заволок склон. Ополченцы заслонились этим дымом от вражеских пулеметов и с яростью рванули навстречу врагам. А немцы, ошеломленные неожиданным натиском, на мгновение замешкались. Пулемет их штурмовой группы замолк, когда в сторону пулеметного расчета полетели гранаты. Этого хватило, чтобы два десятка человек проскочили открытое место и скрылись в нижней траншее, перебив там немцев и снова заняв ее.

Васильев выдохнул. Посмотрел на часы. Они держались уже полтора часа. Этого оказалось достаточно, чтобы дождаться помощи. И она проявилась уже в следующую минуту, когда из-за холма со стороны железной дороги с криком «Ура!» выскочила рота окруженцев из резерва Жабо. Обрушившись на немцев с правого фланга, они отбросили неприятеля к деревне Ключики. С другого фланга подоспели десантники капитана Кравченко. И опасность прорыва немцев к железной дороге удалось купировать.

* * *

Машу убили, когда она тащила четвертого раненого. Ополченцы отбивали контратаку немцев у оврага, где Костя Зверь держал оборону со своими пулеметчиками. Раненых было много – человек пятнадцать, не меньше. Маша перевязывала их в траншее, за штабелем ящиков из-под снарядов. Она работала быстро, молча, только губы едва шевелились – то ли молитву читала, то ли считала пульс.

Когда немцы в очередной раз пошли в атаку, пулемет Зверя захлебнулся – кончились ленты. И тогда немцы ворвались в траншею. Маша успела вытащить одного раненого, перекинуть через бруствер. Второго – уже тащила, когда пуля вошла ей в спину. Шальная. Неприцельная. Такая подлая пуля, которая всегда убивает внезапно.

Она упала лицом в снег, не выпуская из руки лямку от волокуши. Раненый, тот, которого она тащила, пополз дальше сам, волоча перебитую ногу. А Маша осталась лежать. И снег вокруг нее розовел, наливаясь теплом, которое уходило из тела вместе с жизнью.

Когда немцев отбросили, когда десантники Кравченко и ополченцы Васильева зачистили овраг и деревню Ключики, ее нашли после боя. Позвали ее соратниц. Клавдия подошла первой. Увидела знакомую косу, выбившуюся из-под шапки. Увидела руки – тонкие, в ссадинах, с обломанными ногтями. Увидела бинты, которые Маша так и не успела использовать.

– Маша, – позвала Клавдия тихо, присела по привычке, чтобы потрогать пульс, но наткнулась лишь на замерзший труп, сразу поняв, что Маша не ответит уже никогда.

Полина подошла сзади, положила руку на плечо Клавдии. Две женщины стояли над третьей, которая была моложе, совсем недавно смеялась громче, верила, что война кончится скоро, и они все поедут по домам, и будут печь пироги, и рожать детей, и не будут бояться звука самолетов в небе, потому что больше не будет бомбежек.

– Она хотела жить, – сказала Полина. – Она говорила мне вчера: «Полина, а ты веришь, что мы увидим Берлин?» Я сказала: «Увидим. Обязательно. Придем туда и убьем Гитлера». А она: «Я так хочу увидеть Берлин! Так хочу дождаться, когда победим». И вот, не дождалась. Не дожила.

Клавдия не ответила. Она опустилась на колени, закрыла Маше глаза – остекленевшие, смотревшие в серое небо. Потом встала, посмотрела еще раз на поле боя, где пленные немцы убирали трупы.

– Похороним ее достойно, – сказала она. – На этой высоте. Она заслужила.

* * *

– Ну что, орлы, – сказал Жабо, собрав командиров в своем штабе на совещание. – Общими усилиями мы взяли под контроль участок железной дороги от разъезда Дебрянский на севере до разъезда Завальный на юге. А это, между прочим, 36 километров путей.

– И это дорога, которая ведет в обоих направлениях прямиком к немцам, – вставил капитан Кравченко. – И немцы ее все время атакуют, потому что она у них как кость в горле.

Жабо кивнул.

– Да, но нам поставлена Ставкой задача удержаться возле нее и пробиться по этой дороге на юг к Милятинскому заводу и дальше к Варшавскому шоссе. Если выполним боевую задачу, то соединимся вдоль дороги с Большой землей.

– Должны выполнить, – сказал Ловец. – Прорвемся.

На это начальник штаба партизанского полка капитан Шаповалов посмотрел на него скептически и сказал:

– И как же вы себе это представляете, товарищ Епифанов?

Ловец ответил:

– Очень просто. Для этого надо организовать четкое взаимодействие и координацию действий с нашими войсками. Они скоро ударят в этом месте от фронта через Варшавское шоссе в направлении железной дороги. Надо объяснить, что штурм Зайцевой горы в лоб не имеет смысла. Пусть обходят справа и слева. Ну и еще нужно перед их ударами провести несколько диверсий в немецком тылу.

– А где взять для этого силы? У немцев там подготовлены линии обороны в обе стороны, – проговорил начштаба своим скептическим тоном.

Но Ловец парировал:

– Как это где? Вот же десантники Кравченко. Да и мой отряд. Опять же, саперы Горчакова, усиленные окруженцами. А еще и основные части 4-го корпуса ВДВ можно задействовать. Надо связаться с Казанкиным. Пусть он не распыляет сейчас силы на второстепенные направления, а придаст их нам для решения основной задачи. Я проведу тщательную разведку. Попробую установить прямой контакт с нашими за линией фронта в направлении прорыва. Согласуем с ними действия, навалимся все вместе с двух сторон и пробьемся.

Жабо слушал Ловца, барабаня пальцами по крышке ящика, на котором была разложена карта. В землянке пахло сырой землей, махоркой и керосином из коптилки. Собрались не все – теснота не позволяла, да и на позициях кому-то нужно было командовать, а командиров всегда не хватало. Их немцы постоянно выбивали первыми. Но многие присутствовали: капитан Кравченко, капитан Шаповалов, майор Васильев, лейтенант Горчаков, младший лейтенант госбезопасности Смирнов, капитан милиции Яковлев, сам Жабо и Епифанов.

– Значит, так, – подвел черту Жабо, когда Ловец закончил. – План у нас есть. Теперь давайте четко, по-военному: кто что думает? Не стесняйтесь. Может, кто-то не согласен?

Капитан Кравченко, командовавший двумя ротами 4-го воздушно-десантного корпуса, приданными в помощь отряду Ловца, поддержал его. Он постучал пальцем по карте в том месте, где находилось Милятинское водохранилище.

– Смотрите, товарищи. Немцы сейчас сосредоточили основные силы на Заячьей горе или Зайцевой. На разных картах название почему-то обозначено по-разному. В любом случае, эти две высоты у Фомино Первого и Фомино Второго – ключ. Если мы возьмем высоту, то откроем коридор к Варшавскому шоссе. Но в лоб лезть – самоубийство. У них там минометные батареи на обратных скатах, доты в три ряда из бетона, танки вкопанные. Потому я согласен с Епифановым: надо обходить.

Глава 22

Как только немцев отогнали, люди потянулись к кострам. После боя, когда спадает адреналин, когда ярость утихает в крови, а уши закладывает от тишины, вдруг понимаешь: ты жив. А боевой товарищ не дожил. И он лежит там, на склоне, и никогда больше не выкурит с тобой папиросу, не обматерит врагов, не толкнет локтем в бок, чтобы передать патроны.

Костер горел и недалеко от командирской землянки Ловца. В распадке между двумя большими валунами, которые когда-то в древности приволок сюда ледник, бойцы зажгли огонек. Пламя, пожирая дрова, отбрасывало вокруг пляшущие тени на замшелые и почерневшие от времени камни, на лица бойцов, на стволы сосен, растущих вокруг.

Ловец подошел к костру, держась чуть поодаль, хотя возле костра сидели только свои. Он не любил эти посиделки после боя. Не потому, что был против нерегламентированного отдыха личного состава, а потому, что в такие минуты ему вновь вспоминались Шухер, Шаман, Охотник, фельдшер Саня, гибель Шухера, фельдшера и многих других. Бывший «музыкант» вспоминал смерти своих товарищей там в Бахмуте, откуда он пришел на эту войну. И он боялся, что кто-нибудь заметит его дрожащие пальцы. А командир не имеет права показывать слабость. Даже когда перед глазами снова встают лица погибших друзей.

Рядом, положив морду на выставленные вперед лапы, лежал Рекс и грыз какую-то кость. Угощался тем, что дали добрые люди. Пес-попаданец, бывший лейтенант из Афгана, выглядел в этот момент самой обыкновенной овчаркой. Уши его подрагивали от удовольствия. Ловец улыбнулся ему, похлопал его по холке и сказал негромко, но так, чтобы все услышали:

– Кстати, мужики. Рекса я переименовал. Теперь он не Рекс. Он – Афганец.

Наступила пауза. Люди у костра переглянулись. Старшина Панасюк, который поддержал в самый трудный момент контратаку десантников Кравченко у высоты 209 пулеметами своего взвода, склонил голову набок, глядя на овчарку.

– Афганец, значит? – переспросил он. – Чудно как-то, товарищ майор. Почему не Кавказец, или не Украинец? Почему вдруг Афганец? Он же овчарка немецкая. Пусть бы оставался Рексом. Все уже привыкли.

Майор Васильев тоже подошел к костру после совещания. Кавалерист сидел на перевернутом ящике, грея руки над огнем. Он усмехнулся, достал трофейную сигарету, прикурил от уголька.

– Афганец – это, братцы, для меня не просто кличка, – сказал он, выпуская дым в низкое небо. – Это напоминание для меня о моей молодости. Я не только на Халхин-Голе был. Монголия, понимаешь, степь, жара. Но Афганистан тоже помню не хуже. Мне и там повоевать пришлось, когда был моложе. Наша кавалерия туда ходила еще в двадцатых годах, когда басмачей лупили. Так что Афганец – это серьезно. Там непримиримые воины живут. Не зря майор Епифанов так пса назвал.

Капитан Кравченко, присевший напротив на бревно, покачал головой. Опытный парашютист, имеющий за спиной десятки прыжков с самолетов, он не любил ничего, что пахло экзотикой.

– А мне не нравится такая кличка, – буркнул он. – Я бы назвал тогда пса просто Сапером. Он грамотный, дисциплинированный, не лает зря. По минному полю ходит – не ошибается. А афганцы слишком далеко от нас. Они же где-то за тридевять земель живут. Не ближний свет. Но, впрочем, хозяин – барин.

– Это точно, поддерживаю, – вставил Горчаков. – Я видел, как овчарка в тот раз на минном поле путь прокладывала… Она же вела нас, а мы, саперы, за ней шли. Ни одна собака так не умеет. Во всяком случае, ни одна из тех, которых я до этого видел. Сапером пса назвать в самый раз.

Яковлев, капитан милиции, который еще до войны служил в Знаменке, потер небритый подбородок. Он смотрел на пса долго, внимательно, как смотрят на подозреваемого на допросе.

– Афганец, значит, – Яковлев помолчал, словно бы что-то обдумывая. – Я вот что скажу, мужики. Всякая кличка – она не с потолка берется. Значит, есть что-то в этой собаке такое, что нас всех заставляет задавать вопросы. Ты посмотри, как эта овчарка воюет. Как ведет себя под огнем. Словно бы и не боится совсем войны. Прямо не пес, а человек, настолько все понимает. Как старослужащий бывалый боец. Соображает очень быстро. Я бы так и назвал его – Бывалым. Или просто Сержантом. Но раз майор Епифанов решил, что Рекс теперь Афганец, то, значит, пусть так и будет. А мы привыкнем.

– А по мне главное, чтобы сам пес отзывался на новую кличку, – заметил особист Смирнов.

– Отзывается, – сказал Ловец и повернулся к собаке. – Афганец, голос!

Пес перестал грызть кость и звонко гавкнул. Потом оглядел всех присутствующих внимательным собачьим взглядом, словно оценивая эффект, и вернулся к своему занятию.

Чодо сидел чуть в стороне, поглаживая туго перевязанную ключицу, левая рука висела на перевязи. Он не участвовал в разговоре командиров. Он смотрел на огонь и как будто видел что-то, чего другие не замечали. Пламя для него было живым – оно шептало, шевелило языками, складывалось в фигуры шаманов, оленей, летящих птиц. Его дед, старый эвенк из шаманского рода, учил его читать в огне судьбу. И сейчас огонь словно шептал его голосом: «Осторожно. Дальше будет хуже. Но Ловец пройдет».

– Чодо, ты чего молчишь? – окликнул его Панасюк. – Ты таежный человек, ты понимаешь в животных. Что скажешь про пса этого, про Афганца?

Эвенк поднял глаза. Темные, глубокие, как зимние полыньи. Он посмотрел на пса, который грыз кость, но уши его ловили каждое слово, каждый звук.

– Собака не простая, – сказал Чодо тихо, с акцентом, который не исчезал даже спустя годы жизни среди русских. – Не немецкая. И не русская. Она – шаманская. Мой дед говорил: когда человек достойно умирает, Великий Дух дает ему новое тело. Иногда – волка. Иногда – медведя. Иногда – орла. А иногда – собаки. Чтобы он продолжал защищать людей своего клана, но уже не как человек. А как зверь. Более быстрый. Более чуткий.

Командиры замолчали. Даже костер, казалось, притих, и языки пламени замерли, словно вслушиваясь.

– Ты хочешь сказать, боец, что в этой собаке – душа человека? – усмехнулся капитан Кравченко, – Но мы же материалисты, а потому не верим в такие бредни.

– А у нас в тайге в такое старики верят, – сообщил Чодо. – Старики говорят, что животное способно понимать человека, потому что было раньше человеком. Вот и эта собака знает, что такое война, потому что ее душа воевала. Не как пес – как воин.

– Чодо Баягиров у нас таежный охотник, – объяснил Смирнов капитану десантников. – Потому и рассказывает всякие таежные сказки. Темный человек, что с него взять. Но стреляет отлично. Это у него не отнять. Он атаку финских лыжников на наш отрядный обоз отбил. Вместе с комиссаром Липшицем.

– Нечистое это дело, – сказал Панасюк. – Все это шаманство и перерождения. В православной вере такое не приветствуется.

– Вот еще один верующий нашелся, а я и не знал, что ты у нас знаток православия, думал, что примерный комсомолец и атеист, – подначил старшину радист Ветров, который тоже сидел у костра.

А Чодо словно не замечал ехидного тона остальных, продолжая гнуть свое.

– В православной вере такого нет, – согласился он. – А у нас в тайге – есть. У нас и камень, и дерево может быть с духом предка или места. И потому зверь с душой воина – для нас так же обычен, как для православных ангел-хранитель. Может, даже от зверя пользы больше. Особенно от умной собаки. Ваш православный ангел не пойдет по следу, не кинется на врага и не принесет подстреленную утку из камышей. Да и на минном поле он путь не проложит.

Ловец решил положить конец дискуссии, которая явно зашла в какие-то теософские дебри.

– Наш десантный пес теперь зовется Афганец, – повторил он громко. – Я так решил. И точка. Привыкайте.

* * *

Хоронили Машу на закате. Рядом с братской могилой, но отдельно. Солнце прорвало облака, окрасив снег в розовато-алые тона – как будто сама земля налилась кровью. Народу собралось много. Десантники, партизаны, ополченцы, санинструкторы. Стояли молча, сняв шапки. Ветер трепал волосы, гнал поземку по мерзлой земле.

Клавдия держала в руках пилотку Маши с красной звездой, которую зачем-то принесла из ее вещей.

– Товарищи, – сказал пожилой военврач, стоя у края могилы. – Погибла наша боевая подруга, санинструктор Мария Федоровна Третьякова. Ей было девятнадцать лет. Она спасла два десятка раненых. А сегодня ее убили. Это война, товарищи. Страшная война…

Он осекся и замолчал, не найдя больше слов. Полина шагнула вперед, опустилась на колени, кинула в могилу горсть земли. Потом встала, повернулась к собравшимся.

– Она нас любила, – сказала Полина. – И мы ее любили. Но не успели сказать. Война не дает времени на нежности. Она дает только бесконечные похороны.

Клавдия подошла к могиле, бросила пилотку. Та упала на наскоро сколоченный гроб из необструганных досок.

– Прощай, Маша, – сказала Клавдия. – Ты хотела жить. Но теперь тебя запомнят навсегда молодой те, кому ты помогла, кого вынесла с поля боя. Вечная память. Вечная слава. И мы тебя помним. И будем помнить. Пока мы живы.

Она отвернулась, промокнула слезы рукавом, пошла прочь, не оглядываясь. Полина догнала ее, пошла рядом. Молча. Потому что слова кончились. И осталась только тишина – та самая, которая бывает после похорон. Звенящая, пустая, холодная.

* * *

Подкрепившись у костерка трофейной едой, они вновь засобирались в разведку. Путь лежал на юго-запад к истоку речки Баскаковки, а потом дальше к Калугинскому через торфяные болота. И уже оттуда предстояло попытаться подойти к Варшавскому шоссе возле деревни Калугово.

Вышли в сумерках. Ловец рвал жилы. Болото оказалось хуже, чем он предполагал. Наст трещал под лыжами, вода выступала из-под снега, заливая ноги. Некоторые проваливались по пояс, их вытаскивали, но все теряли силы. Только пес бежал впереди, как ни в чем не бывало. Словно и не было у него никакой контузии.

– Как на собаке все на нашем Афганце заживает, – посмеивался Панасюк. – Впрочем, на то он и собака.

– Еще километр, – хрипел Ветров, тащивший на спине рацию. – Еще километр, и мы выйдем с этого проклятого болота к твердой земле.

– Немцы в Калугинском, – сказал Ковалев, который вернулся с двумя другими разведчиками, посланными вперед. – Ждут нас, но еще не совсем подготовились. Работают тыловики-строители. Прямо сейчас копают окопы и ставят пулеметы. Мы обнаружили два «МГ-34». Они врыты в землю, но открыты сверху. Не дзоты. Пока просто огневые точки.

Ловец остановился. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. Он почему-то опять вспомнил Лену. Ее предательство. И строки из последнего письма: «Ты изменился, стал другим. Жестоким». Да, он изменился. Он научился убивать.

– Идем туда, – сказал он. – Другого пути нет.

– В лоб? – переспросил Смирнов. – Там же пулеметы! Нас скосят, как колосья!

Ловец уточнил:

– Я сказал туда идем, но не в лоб, а с фланга. Зайдешь со своими автоматчиками сбоку и всех перестреляете быстро и через глушители. А я и мои снайперы постараемся, чтобы никого из вас немцы не скосили.