Текст книги "Пляжи и укусы (ЛП)"
Автор книги: Ава Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Я велела ему заткнуться и легла спать.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЧЕЙЗ
Ужасный стук вырвал меня из фантастического сна: о теплых, сильных бедрах, обхвативших мою голову, – из которого я совершенно не хотел возвращаться.
Не только из-за секса – хотя он был потрясающим, – но и из-за того, где мы находились. В каком-то спокойном и теплом месте, под мерный и близкий шум океана, с ощущением того, что этому месту от меня ничего не нужно. Я не хотел просыпаться именно от этой части. Какое-то время я лежал, пытаясь удержаться за ускользающие края сна, но он растворился, как растворяются все сны. И я остался с наволочкой, пахнущей промышленным стиральным порошком, запахом Атлантики в волосах и тоской человека, который вот уже три года ночует по мотелям.
Но ее мягкая улыбка не выходила у меня из головы.
Селена Торрес.
Большинство людей считало, что лучшая часть жизни профессионального спортсмена – это женщины, которые буквально вешаются тебе на шею.
Так оно и было.
Но с тех пор, как произошел тот несчастный случай с Маркусом…
Женщины были просто частью этого мира – соревнований, публичных мероприятий, всей этой машины знаменитостей, – и долгое время они были надежным способом провести вечер, не будучи Чейзом Пересом. Я мог быть Эль Тибуроном. Быть Эль Тибуроном было легко. Эль Тибурон был обаятельным, без заморочек, просыпался один, ни к чему не привязываясь, а потом садился на следующий рейс.
Такова была система. Система работала.
Я даже не трахнул эту девчонку, а она уже преследовала меня во снах, каким-то образом обойдя систему, и я не знал, что с этим делать. Поэтому я просто лежал и убеждал себя, что просто возбужден, даже когда вкус ее крови и искра между нашими пальцами всё еще ощущались так живо.
Я перевернулся на спину. Потолок был покрыт дешевой штукатуркой «под попкорн», так что я понял: мой агент сэкономил на мотеле. Снаружи надрывались чайки. Внутри мое тело чувствовало себя так, будто я пропустил его через измельчитель древесины и потребовал, чтобы на выходе оно было готово к кардио.
Мышцам тигровой акулы не очень-то нравилось, когда от них требовали вспомнить, как быть человеческими мышцами, сразу после того, как они проплыли почти четыреста миль.
Я знал это, когда шел на это. И всё равно сделал. Потому что Чейз Перес всегда всё делал через задницу.
Чейз Перес был идиотом.
Дверь распахнулась.
– ПРОСЫПАЙСЯ, ЭЛЬ ТИБУРОН!
Я застонал.
– Пошел вон.
– Диего принес завтрак.
– Пошел. Вон.
На кровать обрушился один вес, затем другой, а потом локоть вонзился мне в ребра, а чье-то колено оказалось там, где ему быть вообще не полагалось.
Я приоткрыл один глаз.
Таннер был без рубашки, потому что Таннер всегда был без рубашки, а его волосы были мокрыми после океана. Они плавали. Ну конечно, они плавали. Казалось, оборотни-дельфины вообще никогда не спят.
Знаете, если честно, это полная херня, что у акул такая плохая репутация, потому что нет на свете мудака большего, чем дельфин. Но у них пиарщик куда лучше, чем у нас, акул. Я знал этих двоих с тех пор, как мы еще мелкими пиздюками серфили на Лоуэр-Трестлс.
Диего сидел в ногах кровати и ел мою еду.
– Это мое.
– Было твоим.
Я снова застонал.
– Вам двоим что, больше некого доставать в своей стае?
– Они спят.
– Я тоже спал!
Таннер поерзал, сильнее вдавливая колено.
– Что это ты не в духе, Тибби? – спросил он.
– Я просил не называть меня так.
Таннер дважды подпрыгнул на матрасе – ровно столько, чтобы дать понять, что при желании он может продолжать это вечно.
– Вставай. Океан никого не ждет. Хочешь заценить, что там за «убийственные» волны, о которых без умолку трещат эти парни из «РипТайд», или хочешь продолжать валяться тут в таком виде?
– В каком таком?
– В депрессивном, – подсказал Диего. – У него депрессия.
– Нет у меня депрессии.
– Тогда вставай.
Я с трудом подтянулся и привалился к изголовью. Волосы стояли колом и нелепо торчали в разные стороны.
Таннер наклонился и понюхал меня, потому что дельфины так делали, и я уже оставил попытки отучить его от этой привычки. Затем он издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик.
– О нет.
– Что еще?
– О нет, нет, нет.
– Таннер, блядь, клянусь…
– От тебя пахнет магией, Тибби.
Диего перестал жевать.
– Ты что, пытаешься флиртовать со мной в девять утра…
– От тебя пахнет солью и тем запахом, который бывает после грозы. Это магия. Встретил вчера ночью ведьму?
– Я понятия не имею, что ты, блядь, несешь.
Но ведь это был магический город, разве нет? Я провел столько времени в мире людей, что просто решил, будто Селена – одна из тех эзотеричек с Etsy, которые за доллар наводят порчу на чьего-то бывшего – а может, и на своего собственного. Но здесь она вполне могла оказаться настоящей. Это бы объяснило, почему я никак не могу выкинуть ее из головы, и ту искру, которую я почувствовал.
Судя по всему, мое молчание было достаточным подтверждением.
– О, это была ведьма, – сказал Диего с набитым моей пиццей ртом.
– Это не ведьма. Это Атлантический океан. Я приплыл сюда.
– Атлантика так не пахнет, Тибби. Атлантика пахнет Атлантикой. То, чем пахнешь ты, – это женщина, которая по совместительству является магической батарейкой.
– Я не…
– Ты позволил ведьме прикоснуться к себе.
– Она не прикасалась ко мне.
Брови Диего поползли вверх.
– Она к нему не прикасалась.
– ОНА К НЕМУ НЕ ПРИКАСАЛАСЬ! – заорал Таннер так, что, уверен, его слышал весь чертов мотель.
– Вы можете оба свалить из моей комнаты?
– Я понимаю, что ты делаешь. – Таннер потянулся, заняв большую часть моей кровати. – Пытаешься получить небольшое преимущество над нами, а? Хочешь заручиться магической поддержкой?
– Чувак, во имя сисек Амфитриты, что ты несешь?
Диего и Таннер одновременно сели.
– Он не знает?
– Он не знает.
– Клянусь, еще одно слово, и я вас обоих сожру.
Диего сел на край кровати рядом с Таннером.
Супер. Просто супер.
– Ведьмы – это магические проводники, компа. Разведи ее как следует, и сможешь получить небольшую магическую подпитку. Понимаешь, о чем я?
Прежде чем я успел ответить, Таннер снова заорал:
– Тебе нужно заставить ее кончить – вот что он имеет в виду!
– Чувак, ты можешь, блядь, заткнуться?
Я потер лоб. Я не собирался признаваться этим мудакам, что цеплялся за ускользающие края сна о ней, о ее улыбке и смехе, который, как я понимал, звучал не так уж часто…
Я тряхнул головой.
Прекрати, Перес. Ты знаешь, что бывает, когда ты в таком состоянии. Страдают люди.
– Если, конечно, думаешь, что справишься. – Таннер ухмыльнулся, снова подпрыгнув на кровати.
Я поймал его в высшей точке прыжка и швырнул на пол со смачным шлепком. Нужно было прекращать этот разговор, пока один из этих придурков не ляпнул что-нибудь идиотское, вроде этих… о чем там Таннер вечно болтал? О насытившихся парах? Это всё дерьмо оборотней-млекопитающих. У акул это так не работает, хотя мои партнерши всегда оставались удовлетворены, а мне нравилось оставлять свои метки.
– В отличие от вас, эгоистичных ублюдков, я знаю, что дама всегда должна кончать первой. Но мне также не нужны никакие магические стероиды или что бы это ни было, блядь, такое. Я прекрасно выиграю эти соревнования и без этого.
– Рад видеть тебя таким уверенным, Тибби. То есть, прикинь, каково это – не выиграть свои же собственные соревнования, которые должны стать твоим триумфальным возвращением? – подал голос с пола Таннер.
– Пошли вон из моей комнаты.
– Чейз.
– Я звоню охране.
– Валяй. Они нас уже обожают.
Ну еще бы, блядь, не обожали – долбаные дельфины.
– Ладно. – Диего поднялся на ноги. – Уверен ты или нет, нам в любом случае нужно пойти и прочекать эти волны.
Я застонал, понимая, что он прав, и в этот момент телефон на тумбочке зажужжал. Я увидел имя на экране, и всё мое тело напряглось.
Диего, мозг их дуэта, всё заметил и вышел из комнаты. Таннер последовал за ним, надув губы и прихватив мою подушку – просто так, без всякой причины.
– Тридцать минут, – сказал я. – Ждите на улице.
– Есть, сэр, капитан, сэр, – ответил Таннер, пятясь к двери. – Передавай ей от меня привет, – добавил он, подмигнув.
Да ни за что в Марианской впадине.
Дверь захлопнулась. Я ответил прежде, чем включился автоответчик.
– Привет, Мэй.
– Звучишь так, будто только проснулся.
– Я только проснулся.
– Типичный Чейз. Разве у тебя не соревнования через несколько дней?
– Да, но мы об этом не говорим. Что стряслось? Почему звонишь?
– Ничего! Имею я право позвонить своему старшему брату просто потому, что хочу с ним поговорить? Не делай из этого драму.
– Я не делаю из этого драму.
– Делаешь. Бьюсь об заклад, ты опять устроил этот свой фокус: проплыл пять часов без остановки, а на следующий день притворяешься удивленным, что у твоего человеческого тела всё болит.
– Вообще-то, шесть часов.
Она тихо рассмеялась, как делала всегда. Она всегда была на шаг впереди меня.
– О медицине поговорим в воскресенье. Такой был уговор.
Мне это не нравилось, но я не собирался с ней спорить.
– Ладно, так почему звонишь?
На ее стороне повисла пауза, заполненная пиканьем какого-то прибора, о котором я не стал расспрашивать.
– Я видела Маркуса сегодня утром.
Комната сузилась.
– Да?
– Он сейчас занимается в бассейне, делает упражнения с сопротивлением. Его плечо лучше, чем они думали. Намного лучше.
– Это хорошо.
– Он передает привет.
Мне нечего было на это ответить.
– Он передал привет.
– Я слышал.
– Чейз…
– Он не передавал привет.
– Он уже давно передает привет, Чейз. Он говорит это мне, а я тебе не передаю, потому что ты вот так реагируешь.
Она выдохнула – мягко, как делала всегда, когда тщательно подбирала следующие слова.
– Он не… он не держит на тебя зла. Думаю, он перестал злиться уже давно, если честно, и всё это время ждал от тебя шага.
– Он сам тебе это сказал?
– Ему не нужно было ничего говорить.
– Мэй…
– Вчера мы пили кофе. Он спросил, как ты, и я сказала, что иногда ты звонишь, а иногда нет, и тогда он сказал: «Передай ему от меня привет». Вот я и передаю. И всё.
Я ничего не ответил. Когда она сказала «мы пили кофе», в ее голосе прозвучала теплота, которую я слышал лишь однажды, когда ей было шестнадцать, и какой-то парень принес ей цветы и пригласил на весенние танцы.
– Мэй.
– Не надо.
– Мэй.
– Не надо, иначе я положу трубку. Положу трубку и не возьму ее в воскресенье…
– Ладно.
Она замолчала, и я позволил ей это.
– Ты в порядке? – осторожно спросила она.
– Я в порядке.
– По голосу не скажешь.
– Я функционально в порядке.
– Нет такого понятия.
– Есть. Я его только что придумал. Через неделю будет в трендах ТикТока.
Она рассмеялась – тем самым тихим смехом, который был почти одним дыханием.
Я жил ради этого смеха.
Я бы отдал всё на свете за этот смех, и, в каком-то смысле, так и делал – каждый месяц, когда больница выставляла мне счет за ее экспериментальное лечение. Лечение человеческой болезни в теле оборотня, ради которого мой бухгалтер перетасовывал цифры, чтобы моя сестра могла продолжать быть той, кто смеется.
– Ты говорил в последнее время с мамой или папой? – спросила она.
– Нет. – Я не собирался снова поднимать эту тему.
– Чейз…
– Просто скажи мне, как проходит лечение, пожалуйста.
Она вздохнула, но спорить не стала. Знала, что это гиблое дело. – Всё идет хорошо. Они же присылают тебе отчеты, ты знаешь.
– Я хочу услышать это от тебя.
– Мне кажется, болит меньше, чем раньше, но… иногда сложно сказать наверняка. Физическая реабилитация тоже вроде здорово помогает. Приятно, когда Маркус рядом, как напарник.
– Мэй…
– Люблю тебя! Не запори соревнования, ладно? Кто-то же должен за всё это дерьмо платить.
Я рассмеялся, пожалуй, впервые по-настоящему за долгое время.
– Ты же знаешь, я всегда с тобой.
Ее голос смягчился.
– Знаю. Я люблю тебя. И о себе тоже позаботься, хорошо?
– Пока, Мэй.
– Пока, Чейз.
Она повесила трубку.
Какое-то время я сидел с телефоном в руке. Снаружи всё так же кричали чайки.
Маркус передал привет.
Маркус, с которым я не разговаривал три года и четыре месяца. У которого было тринадцать штифтов в плече и мертвая карьера про-серфера.
Маркус, который находился в той же клинике в Майами, где поддерживали жизнь моей сестры, потому что мой бухгалтер оплачивал их счета из одной статьи расходов, и эта статья в таблицах, которые я не должен был видеть, называлась «Обязательства Переса».
Маркус, который перестал злиться. Который пил кофе с моей сестрой во внутреннем дворике. Который ждал меня.
Я встал.
Пошел в ванную, включил холодную воду, сунул голову под кран и держал так, пока не досчитал до пятнадцати, пока все эти таблицы и долги не отступили, и не остался только шум ледяной воды.
Ты отряхиваешься. Выходишь туда. Улыбаешься в камеры, со всей дури втыкаешь бутылку «РипТайд» в песок и получаешь за это деньги. Вычеркиваешь еще одну цифру из гроссбуха.
Я выпрямился и уставился на парня в зеркале.
Он выглядел загорелым, уставшим и так, будто заслужил всё то дерьмо, что на него надвигалось.
Я встряхнулся и вышел в коридор.
Таннер сидел на полу и ел банан. Диего нигде не было видно.
– Ты в норме?
– Я супер.
– Класс. Диего подцепил какую-то девчонку в лобби. Мы его не увидим минимум два часа. Идем чекать волны?
– Ага. – Я закрыл за собой дверь. – Погнали.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
СЕЛЕНА
Моя мать жила в доме, который для нее построил океан, – по крайней мере, так она любила говорить. Три этажа выбеленного кедра и окна от пола до потолка на обрыве, который, по словам инженеров, должен был обрушиться в море через двадцать лет. Что ж, прошло уже почти сорок, с тех пор, как мой отец построил его там, а он стоял крепче прежнего. Океан не собирался забирать Марину Торрес.
У них была договоренность.
Я сидела в своем «Джипе» на подъездной дорожке с выключенным двигателем, допивая остатки кофе с заправки и пытаясь вспомнить, зачем я вообще сюда приехала.
Я собиралась быть благоразумной. Таков был план. Я собиралась зайти туда и сказать – тем спокойным, профессиональным тоном, которым разговаривала в закусочной, когда туристы пытались вернуть деньги за растаявшее фруктовое эскимо, – что мой турнир проводится уже много лет, что черепахам Эллиота плевать на расписание трансляций «РипТайд», что полнолуние есть полнолуние и его нельзя перенести.
Я собиралась изложить свои аргументы.
Она собиралась выслушать.
Я не собиралась плакать.
Я не собиралась задавать тот вопрос, который на самом деле хотела задать, а именно: «Почему ты сделала это, не сказав мне?» Потому что я и так знала ответ.
Я вышла из «Джипа».
Я уже их слышала. Три высоких, истеричных лая, накладывающихся друг на друга. Они услышали двигатель еще до того, как я свернула на подъездную дорожку. К тому моменту, как я подошла к крыльцу, они уже выстроились в боевой порядок за входной дверью: впереди Киви, за ней – Гордо, трясущийся мелкой дрожью, а в самом конце – Тормента, вопящая благим матом, потому что Тормента есть Тормента.
Померанские шпицы – фамильяры моей матери.
Дверь открылась.
– Ми корасон! – сказал папа, расплываясь в улыбке до ушей. – Я и не знал, что ты сегодня приедешь.
– Да, сюрприз. – Я пожала плечами.
– Хочешь кофе? Я как раз сварил.
– У меня есть кофе.
– С заправки? – Он приподнял бровь.
Я кивнула.
– Я сварю тебе настоящий.
Он вовлек меня в объятия, которыми одаривал всю мою жизнь, – те самые, что пахли древесной стружкой и апельсиновым маслом для полировки, которое он использовал для лодок в своей мастерской, – и на несколько мгновений я позволила себе в них раствориться.
Это было то самое утешение, в котором я нуждалась, затишье перед бурей. Померанцы сходили с ума у моих ног.
– Привет, вы трое. Да. Привет. Нет, вкусняшек у меня нет.
Киви – пять фунтов рыжего пуха и командирского авторитета – приняла один почесон за ухом, а затем отступила, потому что у нее были дела поважнее. Гордо бросился на мои туфли и перекатился, отбросив всякое притворство и достоинство. Тормента ретировалась за диван и облаивала меня оттуда.
– Где она? – спросила я.
– На заднем дворе, пробует какое-то новое заклинание для своего круга. Я не спрашивал. У меня правило.
Этому правилу было сорок лет, и оно сохранило ему рассудок и брак с моей матерью, так что не мне было в нем сомневаться.
Я отдала ему стакан с заправки, который он принял без комментариев – в точности так же, как он всю мою жизнь воздерживался от комментариев по любому поводу.
– Я вынесу его, когда будет готово.
– Спасибо, папа.
Он сжал мое плечо и вернулся на кухню, а я на секунду задержалась в прихожей, собираясь с духом.
Ты справишься. Тебе двадцать восемь лет, ты шесть лет сама ведешь бизнес, ты восемь раз организовывала этот турнир, и ты не боишься своей матери.
Последнее было ложью.
Я прошла через дом. Знакомые запахи из детства поднялись навстречу: соленые брызги, свежесваренный папин кофе и дым от недавно потушенной свечи.
Я вышла на заднюю террасу.
Моя мать стояла босиком на самом краю обрыва, чуть отведя руки от тела ладонями вниз. По террасе гулял легкий, освежающий ветерок. Однако за перилами кружил стремительный водоворот ветра и океанских брызг, спиралью уходящий в небо, превращая воздух в столб, который ловил свет позднего утра и заставлял его мерцать.
Гудение ее магии было почти подавляющим.
Она была в льняном платье. Ее волосы были скручены в два низких пучка. Нужно было признать, что выглядела она абсолютно сногсшибательно. На ее золотистой коже виднелся лишь крошечный намек на морщинки вокруг глаз, а иссиня-черные волосы были гладкими и прямыми, в отличие от каштановых кудрей, которые я унаследовала от отца.
Когда мы куда-то выбирались вместе, ее часто спрашивали, не сестра ли она мне.
В основном это делали официанты в расчете на чаевые побольше. Но она просто упивалась этим.
– Миха, – сказала она, не оборачиваясь. – Смотри внимательно.
Ни «привет». Ни «ты чем-то расстроена». Смотри внимательно.
Столб сжался, сверкнул, перекинул радугу через террасу, и она удерживала его еще несколько секунд – для своего единственного зрителя, – прежде чем позволить ему опасть.
– На солнцестояние круг проводит ритуал.
Воздушный столб полностью рассеялся, и она обернулась.
– Сандра хотела его вести. Сандра. Пришлось напомнить всем, чего требует эта должность.
В три шага она пересекла террасу и крепко расцеловала меня в обе щеки, на мгновение задержав мое лицо в своих руках. Ее руки были теплыми.
– Ты слишком много времени проводишь на солнце. Стала такой смуглой.
– Мама… – Я постаралась скрыть свое раздражение.
Она отпустила мое лицо и прошла мимо, чтобы сесть на подвесные качели, которые отец установил прошлым летом по ее просьбе. Она похлопала по сиденью рядом с собой.
– Садись. Ты выглядишь уставшей.
Я не села.
– Даты совпадают, – сказала я ей.
Она промолчала.
– Выходные, когда «РипТайд» проводит трансляцию. Это те же выходные, что и мой турнир.
– Ох.
Она проверила телефон.
Буквально проверила его на полуслове, одним движением большого пальца.
– Да, они планировали это с февраля. Это будет грандиозно. Трансляция на всю страну. Ты знаешь, что они просили именно меня? Каналу нужен местный колорит, кто-то рассказал им о матриархе на обрыве…
Она восхищенно рассмеялась.
– Я сказала, что позволю им, если они снимут дом с выигрышного ракурса.
Февраль. Мой турнир висел в публичном календаре восемь лет. Любой мог найти его за три секунды. Она подписала бумаги, прекрасно зная, что именно она перечеркивает, и ждала до вчерашнего дня, чтобы сказать мне об этом.
– Тебе стоит перенести свой турнир. На следующее воскресенье захватишь оставшуюся толпу, вдвое больше народу. Вообще-то, ты должна сказать мне спасибо.
Я не дышала. Мои пальцы покалывало, а кулаки были сжаты так крепко, что ногти впились в ладони. Я не буду плакать.
– Выпуск Эллиота привязан к полнолунию, – сказала я. – Черепашата вылупятся в эти выходные. Луну нельзя передвинуть, мама.
– Садись. – Она снова похлопала по сиденью рядом. – Пожалуйста.
Я села, и качели качнулись.
– Будут и другие полнолуния, корасон. Почему с тобой всё вечно должно превращаться в битву?
– Потому что турнир – это моя церемония.
Я не буду плакать.
– Это то, что заряжает мою магию на весь год. Дело не только в волейболе или сборе средств. Дело в магии. В моей магии.
Моя мать слегка склонила голову.
– В чем?
– В энергии, в толпе, в сплоченности…
Я замолчала, не уверенная, смогу ли быть настолько уязвимой с женщиной, у которой никогда не было проблем с ее магией.
– Мне это нужно, всё это. Мне нужна церемония, которую я выстроила вокруг турнира, чтобы подпитывать мою магию весь год, и…
Она протянула руку, к моему удивлению, и взяла мою ладонь в свою.
– Миха, какая магия?
С таким же успехом она могла бы дать мне пощечину; мое сердце остановилось.
Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался явный всхлип.
– Корасон, не надо этого. – Она вздохнула. Долгим, мученическим вздохом.
– У тебя есть твое гудение. Твой милый талант ладить с животными. Это прелестно. Я никогда не говорила, что это не прелестно. Но церемония – миха, это я провожу церемонии. Я знаю, чего они стоят. Давай не будем разбрасываться словами.
– Это единственная церемония, которая у меня есть, – мой голос сорвался.
– Я услышала тебя с первого раза.
Она произнесла это так легко, будто только что не вонзила мне нож в самое сердце: с открытым лицом, держа мои руки в своих, всем своим видом транслируя: Я терпелива с тобой, дитя мое, у которого вечно ничего не выходит правильно.
Внезапно мне снова стало шестнадцать.
Турнир по приглашениям в Мертл-Бич, тот самый, куда приехали скауты. Я сыграла лучший матч в своей жизни – вытащила из песка мяч, до которого никто не должен был дотянуться, чисто перебила его, и мы победили. Я стояла там, с песком на коленях и солью в глазах, и обернулась, чтобы найти в толпе мать.
Она была там. И смотрела на меня с тем же самым выражением, что и сейчас. Выжидающим, словно ждала, когда я осознаю то, что должна была понять уже давно.
Я стояла, тяжело дыша, прижимая к себе мяч, и была уверена, что уж этого-то наконец будет достаточно. Что именно эту версию меня она всё это время ждала.
Она улыбнулась.
И снова опустила взгляд в телефон.
Я потратила годы, пытаясь понять, что означал этот взгляд. Стоя на ее террасе в свои двадцать восемь, я наконец поняла: он не значил ничего.
Чтобы вложить в него смысл, требовалось ее внимание, а у ее внимания был список гостей, и я никогда в него не входила. Что бы я сейчас ни сказала, оно останется неуслышанным, потому что я в любом случае никогда не имела значения.
– Ты всегда была счастливее с маленькими, красивыми вещами, – сказала она мягко, и это был самый жестокий способ, который она только могла выбрать. – В этом нет ничего плохого. Ты так похожа на отца.
Мой отец, который строил красивые лодки, любил свою семью, ни разу в жизни не покидал этот город и не обладал магией, и на которого она иногда смотрела с тем же терпеливым, выжидающим выражением, словно всё еще надеялась, что он станет кем-то бóльшим. Кем-то вроде нее.
Она считала эти слова утешением.
И это было хуже всего.
В ее системе координат была она, и были маленькие, красивые вещи, которые вращались вокруг нее, и она только что сообщила мне, кем была я.
– Это было решение города, – продолжила она. – А я – консультант города по таким вопросам. И, откровенно говоря, миха, городу нужен был кто-то с моими связями, чтобы заполучить это. Порадуйся за меня. За нас. Люди наконец-то приедут сюда ради чего-то стоящего.
Я ничего не ответила, бросив все силы на то, чтобы мои руки не дрожали в ее ладонях, а слезы не лились из глаз.
Скрипнула сетчатая дверь. Вышел отец с подносом – два настоящих кофе в настоящих кружках, со сгущенкой.
– У вас всё в порядке?
– Всё замечательно, папи, – ответила моя мать.
Я встала.
– Я ухожу.
Я скорее почувствовала, чем увидела, как она закатила глаза.
– Ми корасон. Опять драма. Это у тебя с его стороны.
Я прошла через дом. Слышала, как они оба звали меня, но не остановилась.
Я шла ровным шагом, пока не хлопнула дверью своего «Джипа», снова взбудоражив померанцев.
Я сидела на подъездной дорожке, вцепившись обеими руками в руль, и дышала, считая до десяти.
Не помогло.
По щекам потекли слезы, соленая вода – горькая предательница, которая, вероятно, послушалась бы ее, ее магии, ее силы.
В отличие от меня – дочери, которая слишком много спорила, была слишком драматичной, годами трудилась, чтобы выбить себе скромное место в этом городе, но даже это оказалось слишком большой просьбой в жизни Марины Торрес.
Моим рукам было жарко. Центральная консоль «Джипа» слегка вибрировала. Я заставила себя остановиться.
Завела двигатель.
Я гнала по дороге над обрывом на небезопасной скорости, крутые повороты опасно притягивали шины моего «Джипа».
Меня накрыло на третьем повороте. Истиной, которую я знала всегда.
Она подписала контракт до того, как сказала мне. Она сделала это, потому что не считала меня человеком, с которым нужно советоваться.
Она вообще обо мне не думала.
Какая магия?
Словно это было ничем.
Словно я была ничем.
Под злостью всплыла гораздо более старая боль. Чувство, когда ты стоишь на площадке с песком на коленях, игра уже выиграна, и ты оборачиваешься, чтобы найти лицо на трибунах.
Желание быть замеченной в том, что ты любишь делать хорошо. Желание быть достаточной.
Я затолкала это чувство обратно. Я была в этом очень хороша.
Но я не была пустым местом. И я собиралась это доказать.
Я вспомнила незнакомца на пляже. То, как он вышел из океана, словно был его хозяином, с этой своей дерзкой ухмылкой, и то, как я чувствовала себя несколько часов после этого. Моя магия гудела, кричала, только и ожидая, когда я ею воспользуюсь.
Всё не обязательно должно превращаться в битву.
О, она еще не видела битвы. Настоящей битвы.
Мне нужно было каждое преимущество, которое я только могла получить.
Я свернула на парковку общественного пляжа. Просидела там с минуту. Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Волосы растрепались от соленого воздуха, глаза покраснели, и, к своему удивлению, я заметила, что улыбаюсь.
Я найду его.
Найду его и использую.
Использую в самом что ни на есть древнем, ведьминском смысле из седьмой главы гримуара.
Я собиралась использовать его дурацкую ухмылку, его дурацкие кубики пресса и его дурацкие зубы из разряда «хочешь посмотреть поближе?», и я собиралась уничтожить эти соревнования по серфингу, чего бы мне это ни стоило.
