Текст книги "Пляжи и укусы (ЛП)"

Автор книги: Ава Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СЕЛЕНА

Я включила голосовое сообщение.

– Миха, это мама.

Должно быть, всё мое лицо отразило то, что я почувствовала, потому что по ту сторону стойки Эллиоту хватило такта сделать вид, будто он безмерно увлечен меню смузи, хотя заказывал одно и то же уже много лет.

– У меня потрясающие новости об одной возможности для города. Очень важные люди заинтересованы в проведении здесь мероприятия, и я вела с ними переговоры уже несколько недель – не хотела ничего говорить, пока всё не станет официально, но ya es oficial!

Пауза для максимального драматизма.

Ее акцент, который она могла усиливать или смягчать в зависимости от того, кого очаровывала, проявился во всей красе – а значит, она была по-настоящему взволнована.

– Это привлечет столько внимания к бухте Полумесяц. Atención de verdad, Селена. Внимания, которого этот город заслуживает. Перезвони мне, mi corazón. Нам столько нужно обсудить.

Сообщение закончилось.

Я уставилась на телефон.

Слова atención de verdad – «настоящее внимание» – впились в грудь, словно заноза.

Настоящее внимание, в отличие от, скажем, моего волейбольного турнира, который за пять лет собрал пятнадцать тысяч долларов для службы спасения морских животных. В отличие от наблюдений за гнездами, которые я организовывала каждую весну, или реабилитационных бассейнов, на которые мы с Эллиотом собирали средства, или того факта, что наши усилия были упомянуты в бюллетене комиссии штата по охране дикой природы как «образец природоохранной деятельности силами местного сообщества». Это был самый гордый момент моей взрослой жизни. Я вставила вырезку из бюллетеня в рамку и повесила за кассой.

Моя мать ни разу об этом не упомянула.

– Плохие новости? – спросил Эллиот, всё еще делая вид, что читает меню.

– Мама.

– А.

Эллиот встречался с одной из моих кузин, когда только переехал сюда после колледжа, кажется, миллион лет назад. Мы продолжали общаться с ним еще долго после их расставания, а уж если семья Торрес тебя заприметила, спасения не жди. Это я знала слишком хорошо. Впрочем, я не жаловалась на то, что они мягко «принудительно усыновили» Эллиота. Оборотни – морские львы были одними из немногих, кто мог поспевать за тусовочными привычками моей семьи. На вечеринках семьи Торрес выпивка никогда не заканчивалась, танцы продолжались до утра, а моя мать всегда была в центре внимания.

Все в бухте Полумесяц знали Марину Торрес. Все обожали Марину Торрес. Она заставляла волны плясать, вздымая и закручивая их в такие узоры, от которых приезжие ведьмы шторма и моря рыдали от зависти. Марина была жемчужиной города: могущественная, щедрая, сияющая… всеми любимая. Она могла завладеть вниманием всей комнаты на двух языках и заставить тебя почувствовать себя польщенным тем, что она вообще соизволила заметить твое существование.

Да, бухта Полумесяц была домом для множества морских ведьм. Эллиот работал с одной из них по имени Темпест, и я знала как минимум еще двух, пересекаясь с ними на утренних пробежках и соответствующих перерывах на смузи в «Укусе акулы». Но, если бы вы спросили Марину Торрес, этот океан принадлежал ей, и только ей одной.

Я знала это, потому что она всегда вела какую-то одностороннюю игру в «заклятых подруг» с Прескоттами и Беками, другими могущественными семьями водных ведьм в городе. Семьями, которых притянули в бухту Полумесяц те же лей-линии, но моя мать всегда должна была быть в центре внимания и не ладила с теми, кого считала конкурентами. Наверное, поэтому она всегда держала меня при себе.

Возможно, моя абуэла когда-то была такой же. Она была неописуемо могущественной брухой, которая приехала в бухту Полумесяц из Веракруса шестьдесят лет назад, привлеченная лей-линиями, сплетавшимися под побережьем, словно корни, и обосновалась здесь с нашей семьей, чтобы с ними работать. Но та абуэла, которую я знала, была теплой женщиной, чьи огрубевшие руки всегда баюкали очередного маленького кузена или хлопотали на кухне. Такого моя мать не унаследовала.

Но это уже другой разговор. И я к нему возвращаться не собиралась. Особенно – я посмотрела на часы – в 6:53 утра.

– Итак, – сказала я, положив телефон экраном вниз на прилавок. – Ты хотел поговорить о турнире?

– Ага… – протянул он, нервно барабаня пальцами по стойке.

Эллиот построил реабилитационный центр на грантовые деньги и на чистом упрямстве, а волейбольный турнир был их крупнейшим разовым мероприятием по сбору средств. Он ничего не говорил, но я знала, что в этом году он переживает насчет грантов, из-за чего турнир становился еще важнее.

– Переживаешь из-за финансирования?

Он покачал головой.

– Не совсем.

Его взгляд скользнул к моему телефону.

– Что она сказала?

– Что-то про «потрясающую возможность»…

– Это соревнования по серфингу.

Я отставила блендер.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Видел на форумах.

Эллиот стиснул челюсти – выражение, которое я редко у него видела. Эллиот был агрессивно расслабленным. Типичный калифорнийский серфер; видеть его напряженным – всё равно что видеть, как рычит золотистый ретривер. Технически, конечно, возможно, но когда это случается, становится жутковато.

– Это «РипТайд».

– Тот самый энергетик «РипТайд»?

– Тот самый энергетик «РипТайд»… и их парень. Весь этот их триумфальный тур или вроде того.

Он произнес слова «триумфальный тур» так, как большинство людей произносят «налоговая проверка».

– Чейз Перес.

Имя мне ни о чем не говорило, что, судя по всему, глубоко оскорбило Эллиота.

– Эль Тибурон? Ты серьезно не… да он уже лет пять из каждого утюга лезет. Серфер на больших волнах. Настоящий позер. Сама знаешь этот тип: подписчиков в Инстаграме больше, чем реального таланта. – Он фыркнул. – Ладно, это несправедливо. Талант у него есть. Ненавижу это признавать, но он у него есть, – проворчал он, качая головой.

– Звучит так, будто ты слегка на нем помешан, – поддразнила я, но он не парировал в ответ, что меня насторожило. – Так в чем проблема?

Эллиот сильнее забарабанил пальцами по прилавку.

– Три года назад у побережья Португалии был сильный шторм. Рекордные волны, ради которых живут такие парни. Но правительство закрыло весь этот участок, потому что условия были реально опасными. Ну, то есть опаснее, чем обычно. Перес решил, что всё равно пойдет серфить. И не просто серфить, а снимать всё это. Это же должно было стать вирусным видео, так? Он со своей командой штурмует закрытый пляж во время шторма, покоряет природу или какая там еще чушь помогает продавать энергетики подросткам. Он уговорил всю команду поехать. В том числе этого парня, Маркуса Уэбба. Своего лучшего друга. Они вместе начинали, вместе соревновались, ну, ты понимаешь.

Я оперлась о стойку. Я не знала, к чему всё это приведет, но слышала напряжение в голосе Эллиота. Он говорил о неуважении к океану, что для парня, посвятившего карьеру ликвидации ущерба, который люди наносят морским обитателям, было равносильно личному оскорблению.

– Кадры там были вроде как просто безумные. Огромные волны, сорокафутовые гребни, такое видео разорвало бы интернет. И оно его разорвало, просто не так, как планировал Перес.

Он провел пятерней по волосам, разбрызгивая мелкие капли воды.

– Маркус неудачно зашел на волну. Его протащило по дну. Раздробил ключицу, проткнул легкое, чуть не утонул, пока его не вытащили. К утру эту спасательную операцию крутили по всем новостным каналам.

– Господи.

– Маркус выжил. Провел три месяца в реанимации. Больше никогда не участвовал в соревнованиях по серфингу.

Голос Эллиота теперь звучал абсолютно безэмоционально. Такое случалось, только когда он был в ярости, а это я видела лишь тогда, когда он вытаскивал морскую птицу из пластиковой упаковки от банок или срезал леску с плавника тюленя. Это была тихая ярость на людей, которые относились к океану так, словно он существует ради их развлечения.

– А Перес? Перес вышел сухим из воды, с мировым рекордом и ни единой царапиной. Потерял парочку спонсоров, залег на дно на какое-то время, провел пресс-тур в стиле «я выучил урок». А теперь он возвращается, с еще большим размахом, да еще и со спонсором, который в восторге от его образа «плохого парня».

Он изобразил в воздухе кавычки на словах «плохой парень» с впечатляющей агрессией.

– Потому что теперь чуть не угробить лучшего друга – это, видимо, просто пиар-ход.

Я помолчала мгновение. Снаружи на мой пляж уже начали подтягиваться люди: слишком много полотенец и слишком мало солнцезащитного крема в руках.

– И именно он сюда и едет, – сказала я.

– Именно его твоя мама сюда и пригласила.

Не думаю, что Эллиот понимал, насколько меня задели эти слова.

– Что меня выбешивает, – продолжил Эллиот уже тише, медленно поворачивая пустой стакан от смузи на прилавке, – так это то, что всё это произошло из-за одного-единственного парня, решившего, что правила на него не распространяются. Что океан – это его личная песочница. Что лайки важнее людей. – Он встретился со мной взглядом. – А теперь он едет сюда со своим корпоративным спонсором, чтобы прибрать к рукам наш пляж. Ради контента.

Наш пляж.

Он сказал наш.

Потому что так оно и было.

На северном берегу я не только проводила турнир; там находились черепашьи гнезда Эллиота. Яйца, которые не вылупятся до полнолуния, абсолютно беззащитные перед хаосом, который принесет с собой этот корпоративный серфинг-цирк. Шум, свет, толпы людей, генераторы – всё это могло обернуться катастрофой.

– Если они разобьют лагерь на северном берегу… – начала я.

– Знаю.

– Одно только световое загрязнение…

– Знаю, Селена.

Мы посмотрели друг на друга через стойку, а на пляже было тихо. Лишь отдаленный шум волн и молчание двух людей, любивших место, которое вот-вот должны были использовать как декорацию.

– Ты возлагаешь очень большую вину за это крупное соревнование на одного-единственного парня, – медленно произнесла я. – Ты не то, чтобы непредвзятый источник информации, Элл.

– Я крайне предвзят. А еще я прав.

– Одно не исключает другого, но обычно они не идут рука об руку.

Он ухмыльнулся – впервые по-настоящему с того момента, как вошел.

– Звучишь как печенье с предсказанием.

– А ты звучишь как парень, который сейчас вызовется помочь мне отбиться от нашествия серферов.

– Ну это же очевидно. – Он резко встал, хлопнув ладонями по стойке. – Эти черепахи – мои пациенты. Если какой-то энергетик-бро и его съемочная группа разобьют лагерь в десяти футах от активного гнезда, я лично оттащу их за ноги в воду. А потом обернусь, и вот тогда всем станет очень некомфортно.

– Пожалуйста, не надо делать боди-слэм топ-менеджеру «РипТайд» в форме морского льва. Как бы забавно это ни было.

– Ничего не обещаю. Так какой план?

Я взглянула на свой телефон, всё еще лежащий на стойке экраном вниз. У моей матери был талант преподносить свои планы как нечто неизбежное. Она была подобна приливу – уже пришла в движение, и у тебя был только один выход: двигаться вместе с ней или позволить ей утянуть тебя на дно.

Но я целую жизнь училась с ней обращаться.

Какой был план?

План был таким же, как и всегда. Приходить. Делать свою работу. Заботиться о пляже, о черепахах, о турнире и о каждой другой маленькой, неприглядной вещице, которая поддерживала жизнь в бухте Полумесяц, пока такие люди, как Чейз Перес, и такие компании, как «РипТайд», врывались сюда со своими камерами и брендированными палатками и брали всё, что хотели, потому что маленькие городки были слишком отчаянны, чтобы сказать «нет».

План состоял в том, чтобы быть именно той, кем я всегда была: девушкой, которая осталась. Девушкой, которая берет всё на себя. Девушкой, чья магия была слишком ничтожна, чтобы иметь значение, но чьего упрямства хватало с лихвой, чтобы восполнить этот пробел. Это был мой город, мой пляж, и я собиралась его защищать.

– План такой, – ответила я. – Я перезваниваю маме.

Эллиот приподнял брови.

– Всё настолько плохо, да?

– Настолько плохо.

Он кивнул, ободряюще отсалютовал мне и ушел.

Я взяла телефон. Три долгие секунды пялилась на него.

Затем налила себе шот текилы из своей аварийной заначки, выпила залпом для храбрости и нажала на кнопку вызова.

Она взяла трубку после первого же гудка. Ну разумеется. Марина Торрес всегда была готова к аудиенции.

– Селена! Ми амор. Ты получила мое сообщение?

– Привет, мам, – сказала я, морально готовясь к надвигающемуся приливу.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СЕЛЕНА

Звонок длился четыре минуты. Ощущалось как сорок.

– Это грандиозная возможность, миха. «РипТайд» – один из крупнейших брендов в экстремальном спорте. Знаешь, сколько городов подавали заявки на проведение? И они выбрали нас. Из-за меня.

Пауза, чтобы слово «меня» возымело нужный эффект.

– Потому что я сказала им, что могу гарантировать условия, которых не сможет предложить ни одно другое место на Восточном побережье. И я могу, Селена. Ты же знаешь, что могу.

– Мама, мой турнир…

– Ой, твой турнир.

Она произнесла это так, будто говорила о наплыве туристов летом – как о досадном неудобстве.

– Ты же можешь его перенести, нет? Проведи его на выходных до. Или на выходных после. Какая разница.

– Разница есть. Приливы в эти выходные совпадают с циклом гнездования. Я всё спланировала с учетом лунного…

– Ми корасон.

Голос матери переключился на тот самый тон, с которым я выросла, – он не был жестоким в прямом смысле этого слова, но звучал настолько безапелляционно, что не оставлял места для споров.

– Я работала над этим два месяца. Я общалась с их руководством, их координаторами мероприятий, их юристами. Я подписала бумаги, миха. Это произойдет. И это будет потрясающе для города: для бизнеса, для совета по туризму, для всех.

Для всех.

Это слово повисло в воздухе, поблескивая и провоцируя меня спросить, включает ли «всех» меня.

Я не спросила. Я и так знала.

– А черепашьи гнезда? На северном берегу? Ты же знаешь…

– С черепахами всё будет в порядке. Они гнездятся на этом пляже сотни лет, Селена. Несколько дней музыки и камер не…

– Несколько дней? Мама, они запланировали целую неделю только на монтаж. Это огромный проект. Генераторы, сценическое освещение, толпы народа по всему…

– Ай, Селена, хватит.

Окончательно и бесповоротно.

– Confía en mí. Я знаю, что делаю. Я всегда знала, что делаю. Когда это я подводила этот город?

Никогда.

Это был ответ, и она его знала.

Марина Торрес никогда не подводила город. Двадцать лет подряд она заставляла волны в День независимости плясать в такт фейерверкам на пирсе, и туристы приезжали за три штата только ради того, чтобы посмотреть на танец воды. Они не знали почему, но всегда покидали бухту Полумесяц, твердя, что это было волшебно. Ха, как же они были правы.

Побочный эффект городского барьера. Покидая город, чужаки благополучно забывали всё сверхъестественное, но сохраняли чувства, которые оно пробудило.

Но, судя по всему, теперь этого было недостаточно.

Она никогда не подводила город.

Она подводила только меня, а в ее системе координат имело значение только одно из этих двух.

– Хорошо, мама, – сказала я.

– Хорошо? Хорошо, ты согласна, или хорошо, ты собираешься строить козни?

– Хорошо, у меня клиенты.

Вздох.

– Está bien. Зайди попозже, чтобы мы могли закончить этот разговор. И Селена?

– Да?

– Постарайся порадоваться этому, ми корасон. Не всё должно превращаться в битву.

Она повесила трубку.

Я положила телефон на стойку и долго стояла неподвижно.

Не всё должно превращаться в битву.

Нет.

Только то, что имело для меня значение.

***

Я провела весь день, пытаясь не думать о том, как все мои тщательно выстроенные планы рушатся на глазах. Я закрыла закусочную в четыре часа дня – время, когда большинство людей переставали притворяться, что им на пляже нужно что-то безалкогольное. Я передала эстафету «Соленой сирене», а свои практичные рабочие туфли сменила на беговые кроссовки.

Вот что мне было нужно: пробежка. Это было не так здорово, как на площадке, не «зажигало искру радости» или типа того, но было эффективно и поддерживало кардио на уровне. А когда музыка орет в ушах, а легкие горят огнем, трудно сосредоточиться на другой боли – той, что в груди.

Сегодняшнюю пробежку я ограничила короткими пятью милями. Мне нужно было подготовиться к сегодняшнему ритуалу.

Новолуние застало меня на пляже в полночь.

Не на главном пляже, а в моем месте.

У каждого в бухте Полумесяц было свое место, признавали они это или нет. Моим была маленькая бухточка примерно в миле к северу от набережной, где за скрытой полосой белого песка пряталась небольшая приливная пещера. С дороги ее было не видно. Нужно было знать, что она там есть.

С полнолунием был синхронизирован мой турнир: лунное притяжение создавало в бухте идеальные условия для только что вылупившихся черепашат, совершающих свой первый путь к морю. Я всегда подстраивала под это свой волейбольный турнир. В это время моя магия была сильнее, чем когда-либо в году, подпитываемая азартом и энергией сплоченности моего турнира. Я использовала ее для единственного настоящего заклинания, которое когда-либо творила, – заклинания защиты для этих очаровательных малышей и всех других существ, попадавших на мой пляж. На подготовку уходили недели.

Новолуние же было началом цикла. Временем закладки намерений, моментом, когда ты говоришь вселенной, чего хочешь, даже если вселенная славится тем, что ей глубоко насрать.

Моя мать высмеяла бы мое «место». Она могла призывать магию океана в милях от берега, хотя предпочитала пирс, где слияние океана и взглядов горожан давало ей тот дополнительный заряд, в котором, как она притворялась, она не нуждалась. А я? Мне было нужно именно это место, где песок хранил дневное тепло, где камни были отполированы столетиями приливов, где океан шептал то, что я могла почти, почти понять.

Песок был теплым, идеальной температуры, напоминающей о том, что он живой, что миллиарды крошечных крупинок шевелятся и дышат у тебя под ногами. Я принесла свои принадлежности в холщовой сумке, повидавшей лучшие десятилетия: банку из-под джема с океанской водой, набранной во время прилива в прошлое полнолуние, пять ракушек, которые я нашла за прошедший месяц – каждая из них позвала меня по-своему, хоть я под страхом смерти в этом не признаюсь, – и свечу, которую мне придется зажигать, как какой-то средневековой крестьянке.

Настоящие ведьмы зажигали свои свечи магией. Я зажигала свою спичками из магазинчика на углу и чистой злостью.

Ритуал не был чем-то формальным – видит богиня, я пробовала формальные, смотрела, как Лупе шепчет заклинания и видела, как воздух буквально мерцает в ответ. Мой ритуал был скорее… разговором. Или, может быть, исповедью. Я разложила ракушки по кругу, поставила свечу в центр и села, скрестив ноги, прямо за границей круга, прижав ладони к песку.

– Привет, – прошептала я в темноту. – Это снова я.

Океан ответил так же, как и всегда, – продолжая существовать, величественно безразличный к моему присутствию. Но песок под пальцами загудел, словно старый друг, который меня ждал. Я была на своем пляже, и, возможно, в этом самом месте, в этот самый момент, меня было достаточно.

Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что моя тиа называла «погружением в стихию». Для нее это означало слиться с водой, позволить своему сознанию приливать и отливать, пока она не перестанет понимать, где заканчивается она и начинается океан. Для меня это означало сидеть очень тихо и пытаться почувствовать хоть что-нибудь, кроме того, что у меня немеет задница от песка.

Но сегодня всё было иначе.

Может, дело было в новолунии, тянущем за тот крошечный резервуар магии глубоко внутри меня. Может, в голосе матери, всё еще звеневшем в ушах: atención de verdad, – как будто всё, что я вкладывала в это место последние десять лет, ничего не значило. А может, в том, что где-то там корпоративный серф-цирк пакует свои брендированные бутылки с водой и золотого мальчика в туре-возвращении, и всё это нацелено на МОЙ пляж.

Я вдавила ладони глубже в песок и почувствовала. Песок хранил жар тысячи летних дней, тяжесть миллионов шагов, эхо детского смеха, клятв влюбленных и криков чаек.

Мое дыхание замедлилось, подстраиваясь под волны. Вдох и выдох. Прилив и отлив.

Вот что я любила. Эту связь, которая не имела ничего общего с манипулированием, а зависела только от присутствия. Моя семья могла менять мир силой воли, но могли ли они почувствовать, как пляж помнит каждую песчинку, которая когда-либо была его частью? Могли ли они ощутить терпение камней, то, как они научились позволять океану формировать их, вместо того чтобы бороться с неизбежным?

Я открыла глаза и обнаружила, что они мокрые.

– Черт, – пробормотала я, вытирая щеки испачканными в песке руками, что сделало только хуже.

Но слезы продолжали течь.

Потому что это я тоже ненавидела.

Этот пляж, этот город, это грёбаное место, куда я приходила месяц за месяцем, чтобы почувствовать, что, может быть, я где-то на своем месте. Здесь никогда ничего не менялось. Камни будут здесь завтра, и в следующем месяце, и в следующем году. Песок будет перемещаться, но останется. Океан будет приливать и отливать в том же ритме, который управлял всей моей жизнью.

Все, с кем я училась в старшей школе, уехали – в колледж, строить карьеру, навстречу приключениям в места, где в кофейнях не знают девичью фамилию твоей абуэлы, а семейные сплетни не сводятся каждый раз к твоей магической несостоятельности. Сначала друзья присылали открытки, потом сторис в Инстаграм, а потом и вовсе пропали, когда бухта Полумесяц превратилась в причудливый родной городок, о котором они упоминали на вечеринках.

«О, вам бы там понравилось. Там словно время остановилось. Всё точно так же, как когда мы были детьми».

И они были правы. Одни и те же семьи управляли одними и теми же бизнесами, а одни и те же фестивали проходили в одни и те же выходные. Мне было двадцать восемь лет, а моя жизнь была в точности такой же, как в восемнадцать, только с более больными коленями.

– Я люблю тебя, – сказала я пляжу, и это была правда. – Я люблю этот город, – сказала я камням, и это тоже было правдой. – Я ненавижу то, что ничего никогда не меняется, – сказала я темноте, и это было самой чистой правдой из всего.

Ветер сменил направление.

Резко.

До этого он дул с севера, ровным потоком, а теперь налетел с юга, влажный и жаркий.

Моя жалкая магия с дрожью ожила, недостаточно сильная, чтобы сделать хоть что-то, кроме как просто заметить. Ракушки в моем круге завибрировали на частоте, которую я скорее почувствовала костями, чем услышала. Пламя свечи, которую мне в кои-то веки удалось зажечь с третьей спички, по краям стало синим.

Я прожила в бухте Полумесяц всю свою жизнь. Летом ветер дул с севера, зимой – с запада, а во время штормов – с востока. Он никогда, никогда не дул с юга. На юге начинались глубокие воды, где континентальный шельф обрывался во тьму, которую избегали даже самые сильные пловцы. Юг был неизведанным.

Слезы на моих щеках мгновенно высохли на странном новом ветру, оставив пощипывающие соленые дорожки. Кудрявые волосы хлестали по лицу, прилипая к губам, и я могла бы поклясться, что почувствовала в воздухе вкус магии. Той магии, что приносит с собой перемены. И это была не та мягкая магия, которая приходит со сменой сезонов или туристами, а та жестокая, что обожает давать тебе хорошего пинка под зад.

Ветер закрутился небольшим смерчем, и я бросилась прижимать ракушки, которые он пытался унести. Ладонь пронзила острая боль – край одной из них впился мне в кожу, оставив небольшой порез. Я поднесла руку ко рту, стараясь не наглотаться песка.

А затем, так же внезапно, как и появился, ветер стих.

Океан возобновил свое размеренное дыхание. Ракушки легли вокруг меня. Пламя свечи снова стало желтым, обычным и маленьким. Я опустила руку, и единственная капля крови упала в спокойные волны у моих щиколоток, но в груди по-прежнему было тесно – всё сжалось, как пружина, в ожидании, когда ее спустят.

После этого я еще долго сидела, подтянув колени, обхватив их руками, и смотрела на темную воду.

Новолуние невидимо висело над головой – чистый лист, как говорила моя мать, когда мы еще говорили о магии.

La luna nueva. Todo es posible.

Мне хотелось ей верить. Сегодня мне хотелось, чтобы ее старые слова оказались правдой, а новые – исчезли. Чтобы мы просто начали всё сначала, и чтобы последние десять – ну, вообще-то, двадцать восемь лет – оказались просто недопониманием. Со странным вкусом ветра на губах я почти в это поверила.

Грядет ли новое начало? Моя магия была слишком слаба, чтобы сказать мне это, и это уж точно не изменится. Я закрыла глаза, пытаясь погрузиться глубже, прислушаться внимательнее.

Я снова потянулась сквозь песок в холодную соленую воду и скорее почувствовала, чем увидела тень, плывущую сквозь толщу воды.

Дурное предзнаменование?

С моим-то везением.