![](/files/books/160/oblozhka-knigi-mama-si-255906.jpg)
Текст книги "Мама (СИ)"
Автор книги: Арсений Меркушев
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Прохору, из деликатности, я вопрос задавать не стала. Он работал тут уже около 5 лет – сначала на 'старом', а потом на 'новом' месте. Сперва дворником, а теперь трудовиком и завхозом. Мужчина проживал тут свою третью жизнь. Первая жизнь его длилась от рождения и до того момента, когда, еще совсем молодой, тридцатилетний инженер пришел домой на полчаса раньше, чем было нужно ему, его жене, и молодому студенту, решившему 'замутить' с замужней. А дальше были два хладных трупа, 105 УК РФ часть 1-я (прокурор, сука, со слов Прохора, хотел влепить 2-ю и пожизненное) и 12 лет принудительного сервиса. А что потом? – А потом выход по двум третям за примерное поведение. И, непонятно каким образом, получение вида на жительство в Украине. И еще более непонятно как он сумел так трудоустроиться.
Не знаю, как его мой предшественник Виктор Олегович принял, царствие ему небесное, но решение оказалось хоть и рисковым, но вполне удачным.
Обвожу взором свою 'бессемейную' команду.
– Итак, – начинаю говорить негромко, но ровно, так что бы слышали все, – бежать нам в принципе некуда. Вернее – незачем. Тут – наш дом, работа, жилье.
И у нас есть целых три варианта.
Первый – каждый сам за себя. Но для меня, как и для вас, это не подходит. Там, – я машу в стону города и шоссе, – Армагеддон, конец света и стабилизец в полном разгаре. Никто за нами армию спасения в лице участкового не пришлет. А если участковый и явится, то власти начальства над ним уже нет, а вот оружие и дурость – останутся.
Второй – эвакуация всем детским домом, – слегка повышаю голос, и продолжаю, – и не мне вам рассказывать как и куда за последние дни я кричала и просила, что бы нас куда ни будь забрали в место побезопаснее. Но, – опять делаю паузу,– но сейчас я думаю, что спасать нас уже некому и некуда. – Единственный вариант – в 80 километрах отсюда, как я поняла из радиообращения, разворачивается городок спасения. Военные ставят палатки, раздают пищу, дают душеспасительные указания и тому подобное. Но, может я такой перестраховщик в юбке, но не нравится мне, что-то в этих призывах. Честно, не нравится, и даже не знаю, как сказать.
Вдруг вижу поднятый указательный палец Прохора: как бы незаметно поднятая рука. Молча киваю ему, и он говорит.
– Катерина Тимофеевна, тут я с вами согласен. Мне тоже этот лагерь кажется каким то хитрожопым..
– Поясните, пожалуйста, Прохор Николаевич.
– Я до работы инженером лет пять в МЧС прослужил: 2 года по срочке и три по контракту. Так вот, я тоже вчера вечером услыхал то, что передают из Томаковки. Около 12 ночи...
– И?!
– Ну, как бы вам сказать... Если бы я хотел отсидеться подальше от опасности, да спасти как можно меньше людей – ведь их надо еще и кормить, то я бы тоже там беженцев 'спасал': пеший туда не дойдет, а 'конный' в этот лагерь и так не поедет. Как ни как 70 км. от города. Как-то так. Да и склады Гос. Резерва, там кажется, находятся.
Молча киваю Прохору: он очень сформулировал то, что вертелось у меня на языке, но так и не смогло разродиться в логичный вывод.
Смотрю с прищуром на своих приспешников и продолжаю говорить. – И сдается мне, что там нам будет не лучше, чем тут. – А военные любят командовать. И еще, мы не знаем – во что потом выльется покровительство и добрая воля военных. Сейчас они сидят на складах и там реально много жратвы. Но она не безгранична, а потом начнутся терки, и, к примеру, лбы Димы и Прохора так и просятся для того, что бы их забрили, а их владельцев – мобилизовали или пристроили на общественно полезные работы ('сладкая парочка' ежится, отмечаю я про себя). Относительно женщин – я не думаю, что будет совсем уж плохо, но... может быть по-всякому.
Беру стакан воды, и делаю глоток. Надо сделать паузу, что бы мой последний месседж шел отдельно от первых двух. А затем продолжаю. – Третий вариант – остаться пока тут, попытаться обустроиться, и найти помощь – хотя бы тех же спасателей из Томаковки. И попытаться выклянчить у них продуктов, и, – делаю паузу, глядя на Диму и Прохора, – оружие для нас.
Как ни странно, но со мною соглашаются... Не сразу, не полностью, но соглашаются.
А теперь главная задача, – продолжаю я. – Первые три-четыре дня, пока армагедец не настал, нас спасало то, что нас всех раньше бесило (начинаю загибать пальцы) отдаленное местоположение, по-дибильному сделанные подъезд, который с трассы сразу не разглядишь, небольшой мостик над речушкой, и шлагбаум перед ним. Теперь два наших корпуса – ваш и детский, кому то могут показаться ну просто замечательным домом для временного и постоянного жилища.
Понятное дело, – мы сейчас не сможем никому противостоять. И если нас попросят отсель, включится вариант ?2. Но зачем доводить до крайностей? Итак, ваши предложения?
Наш милый междусобойчик затягивается еще на 30 минут. Предложения сыплются разные, а Маруся, как мой секретарь начинает все стенографировать:
– Взорвать и разрушить мост. (ДИМА) – Нечем, да и зачем? Мы же не в глухую осаду садимся.
– Баррикада на мосту. (ДИМА)– Ага! Лучшей визитной карточки, что тут что-то заслуживающее пристального внимания – и не надо.
– Завал из деревьев (МАША)– Смотри про баррикаду на мосту...
– Попросить военных прислать патруль (МАРУСЯ) – А кто к ним сейчас поедет, и главное – где гарантия, что детский дом не будет выселен в благоустроенный палаточный лагерь (с самыми благими намерениями), а сюда не будет поставлен гарнизон солдатиков охранять офицерских жен с детЯми?
Это словоблудие продолжается еще около получаса, пока Прохор не предлагает идею – настолько же извращенную, насколько и гениальную.
Об извращенной сообразительности бывших зеков мне как то рассказал сама папА (вернее не мне, а Тоше – моему братцу). Ну а из Тоши я сама выдавила – что они там ржали, аки мерины? Оказалось, что папа рассказывал случай из своей молодости, когда проходил практику. Из деревни мужик на кобыле привез продукты в рабочую столовую. Это был его не первая ходка и не последняя в этом месяце. А надо ж такому случиться, что один поселенец 'на химии' ввиду отсутствия денег проиграл в карты своим коллегам одно 'желание', и теперь, по приговору товарищей (довольно таки гуманному) должен был трахнуть кобылу. Проигравший был в принципе готов морально к этому, но был вопрос с техническим исполнением задуманного – ведь кобылка большая и совладать с ней трудно. Да и лягнуть может.
Решение нашлось быстро: пока мужик неистово собачился с завскладом, несчастная кобылка была заведена на металлическую плиту, а ее подковы были прихвачены аргоном, после чего проигравший начал 'выплачивать' карточный долг под радостные комментарии остальных 'химиков'.
Нечто равнозначное по извращенности придумал и Прохор. В уголке гражданской обороны был взят списанный костюм химзащиты, ну а Маруся начала бойко рисовать плакат нужной тональности. С намерением потом его прикрепить к фанере и защитить от влаги целлофаном.
В помощники по исполнению своего плана наш трудовик Прохор взял меня, Диму и пятерых 'хунвейбинов' (наших мальчиков-добровольцев 14-17 лет), за которыми сбегала Маша. Все остальные были отпущены к детЯм и к Тамаре – готовить ужин.
А потом началось самое неприятное: одевать труп моего бывшего и горячо нелюбимого зама в костюм хим. защиты и противогаз, дышать проклятым запахом ацетона, а затем тащить его к нашему ВАЗу. На удивление только один из ребят показал свой богатый внутренний мир. Остальные вели себя стойко, хоть бледность, пот и тремор рук выдавали их нешуточное волнение.
Дальше – проще. Десять минут неспешной езды и вот мы уже на мостике. Перед мостиком, на наше счастье, стоит небольшой, почти игрушечный шлагбаум. А вот за шлагбаумом несколько субъектов, вышедших на "иную форму бытия". И, по-видимому, очень голодных.
Не из наших, кажется – выдыхаю с облегчением.
Но не только шлагбаум задержал их. – Буквально вплотную к полосатой перекладине стоит старенький джип. Эту машину я знаю. На ней ездил Яныч – высокий плотный седеющий мужчина, старший воспитатель, дернувший отсюда одним из последних – на третий день Беды. Джип поставлен грамотно – при попытке его обойти без посторонней помощи – непременно бухнешься в ручей, узкий, но достаточно глубокий в этом месте.
Колес у джипа нет. Они были расстреляны в упор чем-то крупным, скорее всего картечью. Должно быть стрелявший очень торопился, и его не устраивала возня с проколом шин.
Внутри машины мы находим Яныча. Его костюм, его машина, его правая беспалая рука. Отмечаю, что рука в покусах. А вот головы почти что и нет – разнесена выстрелом картечи в подбородок.
Вынимаю из мертвых рук старенький ИЖак. Вспоминаю слова Верещагина – 'А пулемет я вам не отдам!'. Вот уж точно. Ни ДИМЕ, НИ ПРОХОРУ Я НЕ ДОВЕРЯЮ ПОЛНОСТЬЮ. Дима дурак, а Прохор мудак, – рифмую про себя.
Костин Миша, паренек лет 15 вдруг начинает плакать. То, что Изотов Леопольд Янович был ценителем человеческой красоты, невзирая на пол (как мягко выразилась Маша о его бисексуальной ориентации), я знала давно, как знала и то, что он был просто очень хорошим и светлым человеком. Да и детей он любил (в хорошем смысле слова), и не обидел бы их. Поэтому плач Костика мне понятен. Яныч ему помогал. Но успокаивать мальчика пока что нет ни времени, ни желания, – пусть сейчас лучше прорыдается – пробздится. Потом нервы будут лучше.
Дима указывает на лист бумаги, сложенный рядом с ветровым стеклом. Разворачиваю, читаю крупный рваный почерк: 'Меня укусили. Что это значит – уже понимаю. Простите – я струсил. Я хотел вернуться – но опоздал. Там – ад, сидите тихо. Патроны и продукты – в багажнике. Прощайте и простите... PS любой укус – смертелен, бейте их в голову'.
Милый старый Леопольд Яныч. Мягкий и добрый человек не знал, как поступить, растерялся и сделал ошибку, которая стоила ему жизни. Мне его искренне жаль, и, что б не расплакаться, кусаю верхнюю губу. Нижнюю кусать – увольте, и так болит после вчерашнего. Тех продуктов, что он, видимо уже инфицированный в спешке бросал в машину – не хватит даже на то, что бы накормить одним завтраком полторы сотни детей, – и он это знал. Но все равно вез сюда – как свою посмертную лепту в благополучие тех, о ком должен был заботиться. Полмешка старой картошки, две пачки сахара, домашние консервы и специи, да пачка с инсулином для трех наших диабетиков, – спасибо ему и за это!
– Костя, Дима, обращаюсь я к ребятам – все, что ценного есть в машине, – тащите в полуторку, Прохор вам покажет, как слить бензин (мой трудовик – в ответ кивает). – Он, чувствую, нам скоро понадобится.
А вы, – обращаюсь я к оставшейся троице, копайте для Яныча могилу. У вас 20-30 минут. Не более. На сколько глубоко выкопаете – так и закопаем.
Ребята начинают бегать и суетится. Мой 'командный – армейский' действует успокаивающе: если она знает что делать, то беспокоиться не стоит. Один начинает тыкать землю взятым у Прохора ножом, а двое – выгребать ее руками. Лопаты в полуторке не оказывается.
А наша троица – Дима, Прохор и Я, – начинает делать 'Готичную Икебану', как цинично выразился наш трудовик.
Перед окончательной установкой 'Икебаны' приходит очередь боевого крещения дух наших мужчин. Странно, но разбить голову упырю металлическим грифом оказывается куда проще молодому водителю Диме, чем уже два раза отнимавшему жизнь, Прохору. Старшие ребята будут свидетелями, а значит, уже сегодня вечером все дети будут знать, что все взаправду.
На все про все нам хватает 40 минут, а затем – путь назад. Нас встречает Маша. Мужчины и мальчики получат по 200 грамм спирта или укол успокоительного, а я – право на крепкий сон.
Сегодня буду спать в Машкиной комнате, – у себя почивать пока повременю. Здоровая паранойя пока меня еще не подводила, а Прохор с Димой мне что то не нравятся.
Засыпая зову Марусю, и прошу наполнить водой все, что можно наполнить. На всякий случай.
А теперь спать. Сквозь сон улыбаюсь – 'икебана' получилась красивая: у джипа перегородившего мостик лежит человек в противогазе и костюме Хим. Защиты. Видимые повреждения, кровь или укусы – отсутствуют, а для того, что бы стянуть с мертвеца противогаз, нужны очень сильные стимулы. Кажется, что человек отдал последние силы, что бы только остановить, предупредить, спасти...
А на боковом стекле авто размещена простая и страшная надпись:
'Настоятельно рекомендуем покинуть новый очаг эпидемии.
Вирус снова мутировал.
Возможна молниеносная передача воздушно-капельном путем с последующим летальным исходом. '
И ниже подпись – 'Центральная бактериологическая служба при и.о. президента Украины'.
'Миссия спасения' – 25.03.2007 г. - 'Детский корпус' нашего убежища был построен еще лет тридцать назад. Работать там должны были ученые, академики, выращивая новые сорта на ныне зарастающих бурьяном гектарах пашни. А сейчас тут живут дети.
Соседнее здание – наше, уже почти пустое, так как персонал по большей части в первые два дня разбежался.
Встаю рано утром, часа в 4 утра, и выясняю, что на соседской койке спит Тома. Ей тоже, оказалось, страшно спать самой. На лице дородной, но еще моложавой сорокалетней тетки, вселенская скорбь и усталость. Мы просыпаемся почти одновременно и она, пытаясь воспользоваться близостью к телу начальника, начинает бессвязно жаловаться. Это длиться около минуты, пока я наконец не вникаю в суть главной проблемы, которую Тома толком не может сформулировать.
Движением руки плавно закрываю ей рот. А затем, работая на упреждение, спрашиваю:
– Нет помощников, а дети – не самая лучшая подмога?
– Угу!
– Потерпи до вечера. Максимум до завтрашнего утра. Думаю, что люди будут и скоро. Конечно не самалучшие, но мотивированные.
Встаем, быстро завтракаем бубликами с крепким сладким чаем и все втроем идем в мой кабинет.
Там меня уже ждет Маруся. У нее креативная идея, а вернее креативное опасение. Детдомовские дети имеют свою специфику – в этом убеждаются все усыновители. Дети могут плакать и смеяться беззвучно – так их приучали, ибо воспитатель, как бы он добр ни был, не может постоянно слушать рев или смех одного из тридцати воспитанников и очень быстро дети у него начинают выражать свои эмоции без лишних звуков.
А еще, если заведение хорошее, их могут и хорошо кормить, за счет спонсоров, конечно, – заменяя при этом овощи и фрукты – кашами и бобовыми: дешево и сердито.
И Маруся права в своем опасении – у нас очень много детишек 15-16 лет, по виду выглядящих даже немного старше, а вот малых и убогих – как-то не очень. Военные вряд ли будут особо рьяно помогать шестнадцатилетним дылдам, коих у нас едва ли не половина, оказавшимися к тому же в относительной безопасности. 'Ведь Вам сейчас, в данный момент, ничего не угрожает?' – уж точно спросят меня. И правда, просить о помощи с позиции силы даже не смешно, а вот умолять с позиции слабости и беззащитности... Да не только можно, но и нужно! Но для вящего эффекта эту слабость и беззащитность нужно именно что подчеркнуть, хотя бы чуть-чуть, привнести изюминку. И этим мы тоже сейчас займемся, – хотя это далеко не основная наша цель, далеко и далеко не основная.
Вынуждено соглашаюсь с Марусенькой (вот ведь умная девочка), в мыслях внося в свой 'хитрый план' существенные коррективы. Но они, пожалуй, нужны – это вклад в будущее. Сейчас это трудности, а через 2-3 года они мягко перетекут в бонусы. Да какие 2-3 года!? – Они уже через 2-3 дня в них начнут перетекать, если не ранее, если их, конечно, грамотно разыграть.
Затем наступает очередь Маши, которая ненадолго отлучалась.
– Катерина Тимофеевна, вы звали?
–Да. Как у нас со здоровьем?
– У меня нормально.
– Глупая! – Говорю шутливо, – не у тебя, а у детей.
– Ну, неделю назад было нормально.
– Значит так, – тон сейчас у меня серьезнее некуда, – сегодня-завтра освобождаю тебя от всех работ кроме одной: делаешь тотальный шмон детских организмов, и душишь болячки и инфекции в самом зародыше. У нас нет больницы, и поэтому разных абсцессов и воспалений допускать нельзя. А пока есть вода, и есть электричество – организуй с десяток старших девочек, пусть стирают все что стирается – вплоть до штор и ковриков, и моют у детей все что моется.
И еще, – добавляю я. – По секрету скажу – эвакуация все-таки будет, не сейчас и не полностью, но будет.
– ? (удивленный взгляд)
– У нас есть диабетики на инсулине, онко-больные и ...ну, в общем, ты поняла критерии?
– Ну, человек десять будет. Тех, за которых не хотелось бы лично нести ответственность.
– Я не знаю, будет ли сохранено производство инсулина, но думаю, что рак лечить лучше не станут. А поэтому – им особое внимание. Составь для меня полный список, и случись возможность, мы попытаемся их-то как раз и эвакуировать в первую очередь. И подальше.
– Вы их!? (Глаза ее полны ужаса.)
– Дура! Просто эвакуируем туда, где есть лучшая возможность лечения или поддержания жизни. – Как зовут твоего диабетика?
– Бухтияров, ммм... Колечка.
– Вот мы и постараемся, при возможности, услать Колю туда, где есть мед-оборудование и врачи. Или ТЫ хочешь держать его за руку, когда от недостатка инсулина он впадет в кому? А там, у Коли появится чуть больше шансов достичь половой зрелости и оставить этому миру еще несколько людей склонных к сахарному диабету... А у нашего Начальника Медико-Санитарной частью появится возможность получше следить за здоровьем оставшихся больных.
– Так я повышена? (горькая усмешка)
–Да, и с сегодняшнего дня. И еще, когда будешь осматривать малышню – возьми в помощницы пару девочек и мальчика, если будут добровольцы. Это будут твои будущие подчиненные.
Я делаю паузу. Каждый сходит с ума по-своему: один впадет ступор, другой в истерику, а третий лезет в бутылку. Моей же страстью были шахматы, а вернее построение многоходовых операций.
Маша девочка умная, и, пожалуй, ей стоит знать немного больше чем другим.
– Вот что Маша, – продолжаю я. – У нас около 20 девчонок старше 15 лет. Поговори с Марусей и пусть она даст тебе список наиболее вменяемых. Отберешь этих комсомолок-доброволок, и прямо сейчас начинай их вводить в курс дела. Пусть они тебе ассистируют, делают уколы, примочки и т.п. Твоя цель, что бы через пару тройку месяцев они уже могли, хотя бы в теории, принять роды, или наоборот... Ну, понятно?
– А это зачем. У нас кто-то в положении?
– Не знаю. Надеюсь, что нет. Но, думаю, что переломы и нежелательные беременности никто не отменял. Но, давай не будем торопить события?
Кажется, Маша начала постигать, – она девочка умная и понимает, что ей это тоже выгодно.
К выходу готовимся достаточно долго. Старшей в Доме остается Машенька. Выезжаем в 9 утра: Дима, Прохор, Маруся и Я – собственной персоной, директор 'миссии спасения'.
Выезд производим при том скромном оружии, что у нас есть: у Димы и Прохора – металлические грифы из спортзала, у меня ружье покойного Яныча, а Маруся, ввиду своей хрупкой внешности и пацифизма натуры, безоружна.
До мостика доезжаем ВАЗом, а потом, сделав небольшой крюк и перейдя брод, выходим на трассу.
Перед мостом Дима обращает внимание на то, что мы не увидели вчера вечером. – Его лицо вдруг, совершенно неожиданно, преисполняется мировой еврейской тоской и грустью.
Не выдержав, спрашиваю: Дмитрий Олегович, вам до-ветру надо, али иная тяжесть на душе.
В ответ Дима кивком головы указывает на свои 'вьетнамки' – дешевую прорезиненную обувь, уже, кстати мокрую.
– Дима, ты идиот? Почечников нам тут не хватало?!
– Так об обуви и думал.
– Колись...
– Я – по-поводу тех, что мы вчера с Прохором упокоили. Тех пятеро было, и один из них явно козырный.
– И?
– Ботинки у него классные... явно новые. Я про такие шузы в телевизоре слышал – ROCKY Shoes.
– И?!
– Ну, с мертвого снять – как-то стремно. Да и воняет от них. Вот и грущу – близок локоть, да не укусить.
И смотрит, паршивец, на меня так вопросительно. Я задумываюсь.– А ведь это мысль.
– Дима, будешь возвращаться – сними. Не побрезгуй, а уж мы, что-то да придумаем. И еще. Если на них что-то золотое или с претензией на качество – то же снимай.
– А запах? Воняет же.
– А над этим будет у меня уж голова болеть.
Когда мы выходим на шоссе, то становится очевидным, что основной поток машин шедший из города, уже спал.
Да, машины ехали, в среднем 10-15 штук в минуту – и легковые и грузовые, но это было не сравнить с тем мерным гулом, которые мы слышали в первые два дня Беды.
– Катерина Тимофеевна, так кто наша целевая аудитория?– интересуется наш штатный 'Шумахер'.
– Дима, вчера нас было шестеро взрослых против 130 детей. Как и сегодня. Ты от этого в восторге?
– Честно?
–Ага.
– Материться можно?
– Нет
– Тады я промолчу.
А я продолжаю.
– А хочешь, мы сейчас набьем наш преподавательский корпус молодыми, с активной жизненной позицией дезертирами, солдатами, одинокими отставниками и военными, которые с семьями или без них, валят из города и ищут прибежища?
–Издеваетесь? И мне быть у них на побегушках?
–О! Ты и Прохор (Прохор усмехнулся, хитер, видать сам докумекал) сейчас в уникальном положении. Вы единственные взрослые мужики в этом зверинце. Омар не в счет, он сейчас и надолго в ауте, если не навсегда
– Так кого ж мы ищем?
–Погоди. Ты знаешь, что я скоро к военным поеду с тобой.
–И?
– Если у нас будет туева хуча суперменов – то хрен нам военные помогут. Типа – народу у вас много здорового, крутитесь, как хотите.
– Ясный-красный! Но делать то что?!
–Сейчас увидишь. – И переключаюсь на Марусю.
– Готово?
– Угу, – отвечает мой референт, и разворачивает с Прохором заготовленное полотнище.
Кто-то спасается сам, а кто-то кует капитал на будущее... По шоссе спасались люди. Их было еще достаточно много. Но простое объявление красными буквами на белом листе было видно всем:
'Детский дом-интернат примет инвалидов – на конкурсной основе.
А так же детей-сирот.'
В рушащемся мире, когда самый близкий человек вдруг оказывается тем, кто хочет тебя убить и съесть, ребенку выжить куда труднее, чем взрослому. Если в квартире обратился ребенок – у взрослого шикарные шансы на спасение, но если взрослый – то ребенок в этой ситуации был практически обречен.
Но все равно – очень многие спаслись. Укушенные родители успевали передать детей здоровым соседям, дети успевали спрятаться в ванную или туалет, и дождаться помощи, да мало ли как еще маленький человечек умудрялся уцелеть между бетонных плит рушащегося дома цивилизации.
Впрочем, если следовать логике и быть рациональной в своих суждениях, то спасшихся детей должно быть немного – на пару порядков меньше чем взрослых.
Но человек создал логику, а поэтому он и выше ее – порою случай, звезды, фатум или судьба сходятся так, что все самые рациональные расчеты дают сбой, два плюс два начинает быть равно пяти, а задуманное идет совсем не так, как хотелось бы. – С инвалидами, как главной целью нашей Спасательной операции, до самого конца первого дня нам тотально не везет. – Увы, 'героя своей мечты' я встречаю лишь к концу дня, да и то только одного.
Зато были дети, – и совсем не в том количестве, на которое мы рассчитывали.
ОТСТУПЛЕНИЕ:
КОЛЯ. Со слов десятилетнего Николая, их звали 'Иван да Марья', – так шутили о них соседи по лестничной площадке. Хотя вообще-то звали женщину Дарья, но смысла этого не меняло. Соседей они не любили и регулярно подкидывали им мусор на коврик. Но так получилось, что именно тогда они же и оказались единственными, кто не побоялся открыть дверь соседке-Гале, которую сильно погрыз за руку и щеку инфицированный муж. Галя не рыдала, и не голосила, а просто протянула два предмета – маленький мешочек с золотыми украшениями, и большой с продуктами – всем, что было в доме из съестного, а потом втолкнула в их квартиру маленького сына Колю. И молча встала на колени перед соседями.
Дебилом Иван не был, сволочью тоже, а потому понял все и сразу, и просто взял мальчика на руки. Но нельзя его было назвать и святым, а его супругу – матерью Терезой: как только появилась сбагрить ребенка с рук, они его сбагрили.
Они попались нам потом через полгода, – в кювете. Их автомобиль был обстрелян какими то местными пейзанами. Картечь попала Ване в грудь и голову, а Даше в живот, перебив позвоночник. Оба умерли почти сразу. О том, что Бог впустила в рай жмота, бросившего нищему перо лука они, наверное, и не знали. Но сделали они куда больше.
КАТЯ. Как я поняла потом, из сбивчивых рассказов маленькой семилетней девочки, и частично, сержанта ее привезшего, уцелевшая группа 'оборотней в погонах' уже собиралась покидать зачумленный город, когда самый младший их них обратил внимание на стук, доносящийся из окон дома. Отчаянная металлическая дробь раздавалась с верхних этажей. Так может только стучать труба или молоточек в руках не очень сильного, но очень испуганного человечка о водопроводную трубу.
Когда они ворвались в квартиру, то увидели всю бывшую семью девочки: папа, мама, бабушка, и младшая сестричка царапали дверь ванной комнаты, пытаясь ее открыть.
А внутри, маленькая девочка стучала обрезком трубы, найденным под ванной в отчаянном призыве спасти ее от родственников.
Сержант ДПС-ник с красивой фамилией Нежный вынес ее из того дома, и отдал ее мне на трассе. Как он рассказал – дите не разомкнуло рук вокруг его шеи от самого города. Оно же и устроило истерику, когда Нежный пытался отдать ее мне. Успокоила кроху лишь фраза: 'Тетя тоже живая, она не отдаст тебя маме'.
ИВАН. С полным мужчиной представительской внешности я говорила около получаса. – Стресс многим развязывает языки и провоцирует на разговорчивость. И, как я поняла со слов Павла Тимофеевича, еще примерно за месяц до Катастрофы, он решил, наконец, сделать тест ДНК своего старшего. Ничего нового он ему не сказал. Его жена (ныне покойная) действительно ему изменяла. Да и что можно сказать о ребенке, цвет кожи которого говорил, что его предки точно из Африки. Пусть и не в первом поколении, но точно оттуда. И его откровенная нелюбовь, если не ненависть к своему первенцу, пятилетнему пацану Ваньке, была теперь в какой-то мере понятна. Наверное, Павел Тимофеевич был сволочью, и осознавал это. Жить тогда становилась куда как легче. Поэтому, увидев ЭТО объявление, он повернулся и сказал своей бывшей домработнице, которая нянчила грудничка, обняв второй рукой его брата: позови, – показывая на меня.
Паша был сволочью, но он же единственный кто дал к ребенку приданное – маленький аккуратный пистолет 'берету' и три магазина. Наверное, уж очень несуразно смотрелась в моих руках здоровенная двуствольная охотничья бандура.
И через 10 минут единоутробные братья были разлучены. Наверное, навсегда.
Маленькие дети, сироты, или брошенные прямо родителями – родными или приемными, все они нуждались в защите, тепле и уходе. Все они были – МОИ!
Петя Анциферов – его маму убили на его глазах, – теперь он мой.
Катя – отчим отдал ее просто так, без ничего, – она тоже моя.
А еще Вася, Альбиночка и Даша... они все мои, и только мои. Я не отдам их этому миру и этой смерти. Прохор, Дима и Маруся хмурятся. Пусть... Они еще не поняли, и не поймут очень долго, а сейчас каждый лишний здоровый ребенок у нас, – это...это... Странно, но логичной мадаме слова отказали. Рифмами начала уже думать.
Отпускаю их с детьми назад, а сама решаю подождать еще немного. И чуйка меня не подводит.
Через десять минут я наконец вижу ЕГО. Не увидеть его было трудно, как трудно не заметить, наверное, смерть с младенцем на руках. – Девочку двух лет отроду звали, так же как и отца – Женей. Странное они представляли зрелище: идущий пешком, худой как сама смерть мужик со слингом на животе, в котором, обхватив его тощую шею, спала маленькая девочка.
То, что это была девочка, можно было определить по розовому комбинезончику, а то, что это ее отец я узнала чуть позже. Необычен для выживальщика был и набор его рюкзака: памперсы, молочная смесь, ПМ с тремя патронами, лупа, котелочек, нож, фото жены, документы, витамины и морфий. Много морфия. Очень много.
Это человек не был обычным наркоманом. Он просто был больным, – больным раком лимфомы. Эта химия, уже 4-я по счету в его жизни, сделала все, что могла сделать, и лечащий врач гарантировал ему ремиссию на 3-4 месяца. Ну а следующую химию уже можно было не проводить.
Беседую с ним и узнаю его простую и в чем-то даже трогательную историю. Женя болел давно и серьезно. Супруга подала на развод с ним, будучи еще беременной, и даже успела выйти замуж за давнего школьного друга, который был в нее влюблен еще чуть ли не с ясельной группы садика. Женя не осуждал ее, и даже в чем-то одобрял. Ведь его маленькая Женечка будет расти с живым папой, а ее мама будет счастлива?!
Еще вчера он, как и все прочие больные Днепропетровского областного онкодиспансера, слушал радио, пытаясь по крупицам выловить информацию из того, что еще передают.
Вызов старенькой 'Ноки' был ему до боли знаком. Это был вызов с номера его бывшей жены Кати, – его Катеньки! Экс-супружница была лаконична и невозмутима – пожалуй, это была единственная модель поведения, которая была в ее положении уместна. Ситуация была прескверная: Глеб, ее муж, откусил ей фаланги нескольких пальцев, и сейчас находился в спальне, постоянно стуча в дверь и что-то воя. Ну а она успела выскочить и запереть дверь. Дурой она не была и 'Интернетом' пользовать умела, а потому, позвонив по номеру 103 и в милицию, решила обратиться еще к одному человеку, – к тому, кто сможет позаботиться о ее дочурке. Она сказала просто: приезжай и спаси дочь. И он приехал. Успел приехать.
Евгений просил взять к себе его девочку. Себя он уже считал смертником. Да так в сущности оно и было.
Давным-давно мой папА сказал, что два высших образования – социолога и психолога – это лишнее, а вернее не то. – Когда ты возбуждена – ты действуешь импульсивно, но когда спокойна, то сам Макиавелли перед тобой мальчик. Из тебя была бы великая шахматистка...если бы не излишняя возбудимость.
Смертник, смертник... Хм. А в этом, что-то есть. Я задумываюсь, и через пару минут излагаю сказала Евгению свое решение – предложение, показав кнут и пряник в одном флаконе.
Он соглашается практически мгновенно, а затем, смотря как бы через меня и в сторону, добавляет: если тебя не убьют в первый же месяц, ты далеко пойдешь. Прошу лишь об одном – позаботься о дочке.
Давно пора сворачиваться. Мы оставляем наш транспарант с запиской, что сбор сирот и инвалидов будет продолжен послезавтра, – кому надо – пусть ждут. И тут Женя просит меня о том, в чем я просто не могу ему отказать.
Пассажиры редких проезжающих машины в свете ночных фар могли видеть как худой как сама смерть мужик, в драных джинсах и куртке, сидит на отбойнике и держит на руках маленький розовый сверток, а из глаз его льются слезы, и он что-то шепчет. Проезжающие могли подумать, что ребенок умирает, и с ним прощается отец. Они были правы только наполовину: умирал отец, но он действительно прощался с ребенком.