355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Арман Лану » Здравствуйте, Эмиль Золя! » Текст книги (страница 23)
Здравствуйте, Эмиль Золя!
  • Текст добавлен: 11 октября 2016, 23:58

Текст книги "Здравствуйте, Эмиль Золя!"


Автор книги: Арман Лану



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

Глава третья
Между «блеющим пацифизмом» и неистовой воинственностью. – Глупо, как Седан. – «Разгром», 24 июня 1892 года.
– Враждебное отношение партии войны. – Банкет в шале Азаиса. – Застольный разговор. – Отлив.

Девятнадцатым томом «Ругон-Маккаров» Золя обязан Толстому, восемнадцатым – Бальзаку, а семнадцатым – Достоевскому. Обратившись к войне 1870 года и падению Наполеона III, он попытался сделать то, что сделал Толстой, отобразивший бедствия, причиненные России Наполеоном I. Золя не был ни священником, ни рабочим, ни алкоголиком, ни волокитой, ни крестьянином, ни шахтером, ни убийцей, ни финансистом, и это не помешало ему создать «Проступок аббата Муре», «Западню», «Нана», «Жерминаль», «Землю», «Человека-зверя» и «Деньги»; впрочем, Золя не был и солдатом. Для «Разгрома» ему приходится все начинать сызнова. Правда, у него есть одно преимущество, облегчающее задачу: его собственное отношение к войне, которое никогда не было восторженным. Он выразил это отношение еще двадцать лет тому назад в своей резкой статье в «Трибюн», опубликованной во время кампании по мобилизации, и в нескольких рассказах.

Ему хочется создать нечто совсем другое, чем Ватерлоо Гюго в «Отверженных» или Ватерлоо Стендаля в «Пармской обители». Он первым обратит внимание на психологическое восприятие войны:

«Я стирал рубаху, другие ребята варили суп… Представьте себе отвратительную дыру, настоящую воронку, а кругом леса; оттуда эти свиньи пруссаки и подползли так, что мы их даже не заметили… И вот, в семь часов, в наши котлы посыпались снаряды. Будь они прокляты! Мы не заставили себя ждать, схватили ружья и до одиннадцати часов – истинная правда! – думали, что здорово всыпали пруссакам… Надо вам сказать, нас не было и пяти тысяч, а эти сволочи все подходили да подходили. Я залег на бугре, за кустом, и видел, как они вылезают спереди, справа, слева, – ну, настоящий муравейник, куча черных муравьев, вот, кажется, больше их нет, а они ползут еще и еще. Об этом нельзя говорить, но мы все решили, что наши командиры – форменные олухи, раз они загнали нас в такое осиное гнездо, вдали от товарищей, дают нас перебить и не выручают… А наш генерал – бедняга Дуэ – не дурак и не трусишка, да на беду в него угодила пуля, и он бухнулся вверх тормашками. Больше никого и нет, хоть шаром покати! Ну, да ладно, мы еще держались. Но пруссаков слишком много, надо все-таки удирать. Сражаемся мы в уголку, обороняем вокзал; и такой грохот, что можно оглохнуть… А там, не знаю уж как, город, наверно, взяли; мы очутились на горе, кажется, по-ихнему Гейсберг, и укрепились в каком-то замке да столько перебили этих свиней!.. Они взлетали на воздух; любо-дорого было глядеть, как они падают рылом в землю… Что тут поделаешь? Приходили все новые да новые, десять человек на одного, и пушек видимо-невидимо! В таких делах смелость годится только на то, чтобы тебя убили»[144]144
  Эмиль Золя, Собр. соч., т. 15, ГИХЛ, М., 1964, стр. 408–409.


[Закрыть]
.

Золя в своих лучших романах шел по неторной дороге. Так было и с «Разгромом». Этот роман породил в мировой литературе целую серию романов, где вперемешку находятся «Огонь», «Деревянные кресты», «Воспитание под Верденом», «На Западном фронте без перемен», «Прощай, оружие», «В окопах Сталинграда» и т. д.

Но вернемся к «Разгрому». Наполеон III в ту пору, когда домогался власти, поставил своей целью вернуть Франции былое величие первой державы континента. Ему удалось убедить Францию в ее превосходстве над другими государствами. Но сам Наполеон III не слишком-то верил в это. Франция вступила в безрассудную войну с уверенностью, что она через шесть недель продефилирует по Унтер-ден-Линден. Поражение явилось ужасной травмой. На смену легкомысленному чувству превосходства, возникшему в последние годы существования Империи, придет чувство неполноценности, и страна будет стремиться любой ценой избавиться от этого чувства. Франция хочет забыть события недавнего прошлого. Хочет, чтобы поражение кануло в вечность. Она обожает своих генералов, думая при этом не о вчерашнем, а о завтрашнем дне. Она доверилась бы Мак-Магону или Буланже, если бы первый был умен, а второй – храбр. Она любит парады, она оплакивает отторгнутые провинции, аплодирует Деруледу. Армия – единственное средство, с помощью которого можно вернуть захваченные земли. И поэтому – горе тем, кто замахивается на армию, в особенности если этот человек прав! «Да здравствует армия!» – кричит Париж.

Золя, сугубо штатский человек, предчувствует опасность, которой подвергается страна к началу 90-х годов в связи с тем, что вновь начинают повторять ошибки Баденге. Этот рассудительный патриот считает, как он считал и в 1870 году, что в начале войны поражение столь же возможно, как и победа. (Первая безжалостная истина.) Золя приводит в ужас безумие толпы, которая вопит от восхищения при виде Буланже. В основе «Разгрома» будет лежать следующая идея: показать войну такой, какая она есть на самом деле. Именно в этом заключается главное достоинство романа. И не следует смешивать основную идею романа с тем, что позднее назовут «блеющим пацифизмом», с пацифизмом куплетов, который уже процветал в ту эпоху, когда была популярна песенка «Вино Марсала»: «Ах, будь ты проклята, война!» (на что сторонники войны отвечали: «Эта птичка летит из Франции»), Золя не был ни с теми, ни с другими. Блеющий пацифизм и его высказывания о войне с биологической точки зрения – вещи несовместимые.

«Война это сама жизнь. Ничто не существует в природе, ничто не рождается, не растет без борьбы. Чтобы мир существовал, нужно есть и быть съеденным. И лишь воинственные нации всегда процветали, нация умрет, если она разоружится. Война – это школа дисциплины, самопожертвования, храбрости, это натренированные мускулы, закаленные души, братство перед лицом опасности, здоровье и сила…»

Золя откровенно высказался о замысле «Разгрома»:

«Не следует больше ни скрывать, ни оправдывать наши поражения. Нужно их объяснять и относиться к ним как к ужасному уроку. Нация, пережившая подобную катастрофу, является бессмертной нацией, непобедимой в веках. Мне хотелось бы, чтобы от этих страшных страниц о Седане исходило стойкое доверие, чтобы они прозвучали как страстный призыв к возрождению Франции».

Таков гражданский патриотизм перед лицом уродливого военного патриотизма той эпохи.

В апреле 1891 года в арденнской прессе промелькнуло сообщение: «В пятницу, в четыре часа дня, в Вузье приехал вместе со своей женой г-н Эмиль Золя, следуя из Реймса в экипаже». 17 апреля он ночевал в Вузье, 18 – в Шене, 19 – в Седане. Он возвратится в Париж 26 апреля. Эту неделю он провел с большой для себя пользой: в Шене он встретился с доктором Мартеном, мэром и генеральным советником, в Седане – с промышленником Филиппото, мэром де Живонном, нотариусом Анри Ненненом, садовником Юбером. Золя перелистывает свои блокноты, в которых он записал рассказы очевидцев событий.

«Господин Золя, это происходило здесь. Я осторожно, стараясь быть незамеченным, подкрался к садовой ограде. Вся мебель, кресла, диваны были вытащены из дома и находились под открытым небом! В моих креслах сидели зуавы. Зуавы в красных штанах. Они спали. Я закричал, чтобы разбудить их. Но все они были мертвы, господин Золя!

– Послушайте, господин Золя. У похороненного солдатика из морской пехоты был вырван глаз. Когда откопали его труп, то нашли письма, покрытые кровью и грязью… Хотите на них взглянуть, господин Золя?

– Один зуав пришел сюда поискать то место, где он был ранен пулей в ухо. Этот зуав рассказал мне, что он был бы убит на месте, если бы пуля сначала не прошла навылет через голову его товарища…

– Господин Золя, они кричали: „Мама!“ и „Пить, пить!..“»

Потрясенный Золя записывает, записывает, записывает…

В Седане ему повстречался Жан-Батист Клеман, автор песни «Время вишен», но Золя не узнал его. Как бы ему хотелось, чтобы Жанна спела эту песню отчаяния, звучащую от Седана до Монмартра, от Райшоффена до Версаля:

 
О незабвенная пора цветенья вишни!
Я ранен был тогда, навылет ранен в сердце,
И ране не зажить…
 

Седан остался незажившей раной. Золя почувствовал здесь поражение особенно остро. Пить, пить!.. «Стадо овец, господин Золя». Он как бы переживал заново эту трагедию, развязку которой дала ему история: император верхом на лошади, сверкающий орденами, с нарумяненным лицом, капитулирующий перед силами, которым он позволил разбушеваться.

Золя посетил дом г-жи Сенар в Реймсе, где останавливался император. Он представил себе, как Ругон (простите, Руэр) отдавал здесь приказ Мак-Магону вести войска на помощь Базену и как затем он примирился с мыслью о поражении, чтобы досадить Трошю, которого он ставил таким образом в подчинение ненавистному Мак-Магону! Заглянув в прошлое, Золя содрогнулся, поняв всю абсурдность этих поступков.

Вернувшись в Париж, Золя проконсультировался с историками, в частности с Дюке, специалистом по истории войны 1870 года. Теперь он стал понимать Наполеона, этого нерешительного человека, постоянно подталкиваемого женой-испанкой, стремившейся упрочить положение Империи, которой угрожали либеральные уступки ее мужа, и инстинктивно понимавшей, что война всегда усиливает исполнительную власть при условии, разумеется, если она завершается победой! Перед ним вновь возникли «беззаботные и беспечные» Оливье, Лебеф – победитель в битве при Сольферино, маршал Франции, которому всегда сопутствовал успех, и генерал Кузен-Монтобан, граф Паликао, завоеватель Пекина, который оробел, как новобранец, когда Законодательный корпус после седанской катастрофы предложил ему стать диктатором!

О да, глупо, как Седан!

Главная идея «Разгрома» весьма внушительна. Роман был хорошо написан, в нем три одинаковые части по восемь глав в каждой; поражение до Седана, затем Седан, осада Парижа и Коммуна…

«Разгром» получил исключительно высокую оценку в «Деба», «Тая», «Ревю де де монд». Роман одобрил даже Фаге. Свое восхищение выразил Анатоль Франс. Одним из самых необычных поклонников Золя стал… Но догадайтесь сами:

«Сударь и дорогой высокочтимый собрат, я прочитал и только что вновь перечитал „Разгром“, который вы прислали мне, за что я вам весьма благодарен. Эта книга, являющаяся шедевром среди стольких других ваших шедевров, заставила меня трепетать от целительной скорби и глубочайшего восхищения…»

Не ломайте себе голову, это Поль Верлен. Еще больший интерес книга вызвала у широких слоев читателей. И не только во Франции, но и за границей. 24 июня 1892 года «Разгром» был издан одновременно и в Лондоне, и в Нью-Йорке, затем в Испании и других странах.

Однако военные сразу же обвинили Золя в антипатриотизме и пораженчестве. Будучи не в состоянии отрицать разгрома 1870 года, новые враги Золя придрались к деталям. Например, обратились к тому факту, что у Наполеона III было нарумянено лицо. Если бы у Наполеона III в Седане не было нарумянено лицо, чтобы скрыть от войск болезненную бледность этого человека, тело которого разъедал тяжелый недуг и который был болен дизентерией, у которого были камни в почках, нарушена функция предстательной железы, который постоянно испытывал жестокие страдания, так его необходимо было бы нарумянить! Партия реваншистов использовала, в частности, письмо баварского капитана Танера. Этот немецкий офицер защищал французскую армию и обвинял Золя в том, что он недооценивал ее. Прекрасный жест. Слишком прекрасный. Реакционеры воспользовались этим жестом, хотя впоследствии это не помешает им яростно обвинять Золя в том, что в Деле Дрейфуса он выступает на стороне немцев! Танера сделал жест элегантный, но отнюдь не бескорыстный. Разве, прославляя силу врага, он тем самым не набивал цену своим соотечественникам-победителям?

Вскоре, однако, эти нападки прекратились, потому что их нечем было обосновать и потому, что они не нашли отклика. Армия молча переварила «Разгром». Но когда Золя подставит себя под ее удары, армия вспомнит о «Разгроме».

Что же касается литературных достоинств романа, то уместно будет привести высказывание Леона Доде. 20 июля 1892 года Доде, который обладал поразительной способностью быть всегда несправедливым, за теми редкими исключениями, когда, преисполненный восхищения перед литературным произведением, он рукоплескал своему противнику, например Прусту или Мальро, писал Золя из Отевиль-Хаус: «Дорогой г-н Золя, я прочитал вашу прекрасную книгу с огромным интересом, и я заметил, что вы исходите из точки зрения, диаметрально противоположной точке зрения Толстого… Но, боже мой, какой вы волшебник! Вы обладаете поистине потрясающей способностью представить в своем воображении огромные массы людей». Как все это не похоже на грубые оскорбления, которые обычно наносил Доде! Он называл Золя «прямым наследником эпохи Возрождения» (что было весьма тонким суждением) и в заключение писал: «„Разгром“ – нечто большее, чем роман, это изложение философии войны. Вы исследуете неистовство самого сильного инстинкта человечества. Вот почему даже ваши поклонники имеют право и должны обсудить эту философию…» Что можно добавить к похвале, высказанной человеком, который будет самым злейшим врагом Золя?

Одно лишь «слово».

20 июня 1893 года поклонники Золя соберутся на банкет, чтобы отметить завершение «Ругон-Маккаров». В конце этого вечера генерал Юнг, бывший начальник канцелярии Буланже, поднимется со своего места и скажет:

– Я желаю от всей души, чтобы мой знаменитый друг после «Разгрома» подарил нам «Триумф».

Золя ответит:

– Генерал, это зависит от вас!

Золя плыл на лодке через озеро в Булонском лесу, направляясь к Азаису, в его ресторан «Шале-дез-Иль». Александрина глядела на воду. На берегу, к которому они приближались, прогуливались мужчины в черных фраках и дамы в ярких платьях. Золя остро чувствовал запах прели и рыбы, исходивший от этого импрессионистского пруда. Он вздохнул. Перед тем как пристать к берегу, погрузил пальцы в струю воды, искрившуюся за кормой.

На берегу стоял непрерывный гул голосов, все оживленно разговаривали, слышался смех. Гости прибывали, лодочники переправляли их на остров группами на своих больших «плоскодонках». Золя, Золя, Золя… Говорили лишь об авторе «Ругон-Маккаров», о непрекращавшихся в течение двадцати лет скандалах и о необыкновенной удачливости этого смелого человека. Под председательством министра народного образования тридцатитрехлетнего Раймона Пуанкаре чествовался мир вымышленных героев на одном из тех банкетов, которыми болтливый и любивший полакомиться век увлекался до такой степени, что допустил несколько раз падение режима. Это был апофеоз блеклого розовато-лилового и болезненно-фиолетового цвета. Без умолку тараторивший Париж прощался с 1200 персонажами романа-реки, объедаясь превосходными моллюсками.

– Баррес прав. Он вульгарен.

– Как поживает академия Гонкура?

– Не могли бы вы написать на меню имена известных личностей для «Фигаро»?

– О, уж эти мне журналисты! Ну, хорошо. Арсен Уссей, Катюль Мендес, Локруа-министр, Поль Арен, Жюль Лемэтр, Эдуард Род, Франц Журдэн-архитектор, Жюль Жуй, художник Стевенс, Шарпантье, Роден, Северина, Жорж Куртелин…

– Что вы думаете, мэтр, о внезапном нашествии символистов?

– Мадам, если бы у меня было время, я сделал бы то же самое, что хотят сделать символисты.

– Ваш театр, Золя…

– Сарсей слишком снисходительно относится к нелепостям водевиля. Стоит лишь где-нибудь появиться театру, добивающемуся успеха, театру, достойному похвалы, как он начинает его разносить в пух и прах.

– Ах, не говорите мне о вашем Антуане! Все это так несерьезно.

– Золя на сцене преследовали одни лишь провалы. Вспомните «Рене»!

– У Сары Бернар был хороший нюх.

– Однако его пьесы «Западня» и «Нана» имели огромный успех.

– В этом заслуга не Золя, а Бюзнаха!

– Антуан, вы близки к Золя?

– Я люблю и уважаю Золя. Он мне очень помог. Я увидел его впервые на открытии памятника Дюранти на Пер-Лашез… Он был с Севериной.

– Она все такая же краснолицая?

– Все такая же красивая. Взгляните на нее!

– Мне попался однажды голубой фаянсовый сервиз, изготовленный в Бордо, на котором изображены сцены из «Западни». Порка Виржини, мой дорогой, запечатлена здесь с такой достоверностью…

– Мясо восхитительно нежное!

– Он некрасиво ест. Он плебей.

– Да, дорогая мадам. Доктор Паскаль во многом напоминает меня самого. И мне казалось, что я поступаю достаточно смело, завершая историю этой ужасной семьи рождением последнего ребенка, неведомого ребенка, завтрашнего Мессии…

– Вы произносите такие слова!

– Наконец, разве мать, кормящая грудью своего младенца, не образ вечно развивающегося спасенного мира?

– А я-то считала вас пессимистом!

– Я верю в счастье, мадам.

– Но в таком случае, символизм и вы! В Салоне…

– Поговорим об этом. Перед вашим взором там расцветает вся флора наших старинных витражей, вы видите стройных и хрупких девственниц и одеревенелые, с неуклюжими жестами фигуры примитивов. Я говорил на прошлой неделе Малларме…

– Над чем он работает?

– Над книгой о Бернадетте Лурдском.

– Пуанкаре, вы должны меня понять! Я сказал им, этим молодым людям: есть лишь одна мораль – это работа. Мне многое пришлось вытерпеть в начале моего пути, я познал нищету, испытал глубокое отчаяние. Позднее я жил в непрерывной борьбе. Так вот, у меня была лишь одна вера, одна опора в жизни: работа, регулярная работа, каждодневное задание…

– Вы следили за перепиской Золя, Дюма и Толстого? Дюма возмущается взглядом Золя на работу.

– Какая глупость!

– Толстой отвечал, приводя цитаты из Лао-цзы, учения о дао, и превознося достоинства непротивления злу.

– Эти русские – азиаты.

– Мопассан болен.

– Говорят, он…

– Это уже следствие. Причина – женщины.

– Ваш доктор Паскаль, мэтр, падает в бою, как солдат Науки. Он считает удары своего сердца и находит в себе силы подняться, чтобы описать свою предсмертную агонию. Грандиозно!

– Какая чепуха эта смерть-эксперимент!

– Во всяком случае, ее откопал Золя, эта моабитка с обнаженной грудью!

– У него совсем маленькие свиные глазки.

– Левый глаз.

– У него жила обезьяна в Батиньоле.

– Герцоги с набережной Конти никогда не будут голосовать за этого велосипедиста, занимающегося адюльтером!

– Тираж «Разгрома» достиг ста тысяч.

– Сколько собралось здесь народу!

– С бородой – это Роден. По настоянию Золя Общество литераторов поручило ему создать памятник Бальзаку.

– Воображаю, какой это будет ужас.

– Волосатый – это Кловис Гюг… Послушайте, какие он написал стихи:

Ты сделал так, что городская

Колеблется толпа, не зная,

Что выбрать, скорбь или порок?

Ты – оскорбленных друг старинный?

К тебе идет гроза с повинной,

Сломав цветочный стебелек?

– После того, как я изображу зло, я хочу предложить средства для его искоренения. Это очень просто.

– Вы читали Мориса Метерлинка? Это оставляет довольно мимолетное впечатление.

– Речь Пуанкаре была ни короткая, ни длинная, в самый раз!

– Я заканчиваю работу над музыкальной драмой на сюжет рассказа Золя «Осада мельницы».

– Смотрите-ка, Бюзнах собирается положить на стол свою вставную челюсть.

– «Революционер от литературы станет в один прекрасный день командором ордена Почетного Легиона и непременным секретарем Академии. Дело кончится тем, что он будет писать столь утомительно многословные книги, что их вряд ли смогут раздавать в качестве премии в пансионах для молодых девиц…» Эти слова принадлежат не мне, а Гонкуру!

– Да, действительно, он похудел.

– Это оттого, что он играет на бильярде.

– Жюль Шуи, как вы ответили Сарду, который считает, что Золя недостоин быть избранным в Академию?

 
Сарду, сбывай свой жалкий лепет,
          Торгуй смелей!
Золя из теплой плоти лепит
          Живых людей.
Он знает: предстоит им длинный
          Путь сквозь века.
Сарду, творит людей из глины
          Твоя рука.
 

– Несмотря на то, что я уверен в преданности мне Коппе, который, что бы ни стало, будет голосовать за меня, я не вижу шансов на победу. Но это продолжение битвы. Поскольку есть Академия, я должен в ней быть!

– В 90-м году он получил четыре голоса. В 91-м, когда был избран Пьер Лоти, – восемь голосов. В июне прошлого года, когда был избран Лависс, – десять голосов. При таких темпах он будет избран в Академию через пять лет при условии, если умрут пять академиков!

– Нужно, чтобы я представил вам мага искусства теней Трюи. Он великолепнейшим образом что-нибудь у вас стащит, мэтр.

– Эмиль, я получила письмо от Сезанна. Он живет в Жас де Буффане вместе с матерью… Он в очень подавленном состоянии.

– Он спрашивал тебя обо мне?

– Нет.

Участники банкета встали из-за стола. Золя, смущенный от того, что не знал, как отвечать на тосты, признался в конце концов, что не умеет публично выступать. У Александрины усталый вид.

– Скажи-ка, Мариус Ру, ты помнишь…

– Эмиль, ты идешь? – с нетерпением в голосе спрашивает его жена.

– Мариус, тебе известно, чем сейчас занимается Байль?

– Он изготовляет бинокли.

– Ру, а что, если мы соберемся позавтракать в «Беф-Натюр», по-холостяцки, без дам?

Цыгане в своей ярко-пестрой одежде, прижав к подбородку скрипки, наигрывают вальсы для танцующих пар, кружащихся, как немецкие волчки под неусыпным оком владельца ресторана Азаиса.

«Плоскодонка» перевозчика снова плывет через озеро, направляясь на сей раз от ресторана «Шале-дез-Иль» к берегу. Слышно, как с весел стекают капли. Жанне, должно быть, сейчас очень жарко в ее квартире, украшенной репродукциями картин Боттичелли.

– Все было очень хорошо, – говорит Александрина с кислой миной на лице.

Фиакр катит по опустевшему Булонскому лесу.

«Сколько сладостных и страшных происшествий, сколько восторгов и страданий заключено в этой огромной груде фактов!.. Чего здесь только нет! Страницы истории – Империя, возникшая на крови, вначале опьяненная наслаждениями, властная до жестокости, покоряющая мятежные города, затем неуклонно идущая к развалу и наконец утонувшая в крови, в море крови, в котором едва не захлебнулась вся нация… Тут… мелкая и крупная торговля, проституция, преступность, земельный вопрос, деньги, буржуазия, народ, тот, что ютится в гнилых трущобах предместий и восстает в крупных промышленных городах, – весь бурный натиск побеждающего социализма, несущего в себе зародыш новой эры…»[145]145
  Эмиль Золя, Собр. соч., т. 16, ГИХЛ, М., 1965, стр. 129.


[Закрыть]

Огромные цветущие сады, соборы с тонкими шпилями, прекрасное, отвратительное, цветы, грязь, рыдания, мечты, жизнь, жизнь…

Отхлынув, завершенное творение, словно море, обнажило необъятный унылый песчаный берег, где можно увидеть одни лишь камни, напоминающие мертвые головы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю