Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

35

– Он же старый! – возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

– Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже – старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

– Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

– Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. – Она смотрит на заплаканную Катю.

– Вы тоже ничего не понимаете, – Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. – Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

– Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

– Я его люблю! – взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

– Любить-то любишь, – говорю я тихо, – но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.

Я поправляю ворот её платья, приглаживая мягкую ткань на её худеньких плечах, и убираю шелковистые локоны волос за её аккуратные милые ушки. В каждом моём движении сквозит материнская снисходительность, которую я сама от себя не ожидала.

– Но ты-то ему тоже оказалась не нужна, – не может удержаться Катя от едкого замечания, но голос её слаб.

У женщин моего возраста давно выработался иммунитет к юной наглости. Поэтому я лишь улыбаюсь, широко и как-то даже тепло, придерживая эту дурную Катю за плечи. Она вся напряжена.

– Видишь, Катя, в чём между мной и тобой разница? – говорю я почти шепотом. – Мне от Германа Ивановича, собственно, ничего не нужно. А ты хочешь его удержать. Тебе от него нужны его деньги, его любовь, весь он сам. А мне-то... – я пожимаю плечами, – пусть катится, короче, к бывшей.

После этих слов похлопываю её по плечам, разворачиваюсь на носках своих стареньких туфель и торопливо шагаю к выходу из кофейни.

За спиной слышно, как Галина Аркадьевна что-то с воспитательным тоном бормочет Кате.

Распахиваю стеклянную дверь, и на меня обрушивается гул фойе. Делаю несколько шагов, и замираю в легком недоумении, потому что в главные двери бизнес-центра, заходит мой бывший муж Виктор.

Он меня замечает мгновенно. Его лицо, обычно бледное и усталое, сегодня кажется... другим. Он поднимает руку в приветствии и широко, неестественно для него, улыбается.

Надо сказать, он принарядился сегодня. На нём новые, явно только что отглаженные брюки, белая, почти сияющая рубашка.

И волосы... Волосы аккуратно пострижены и причёсаны. Неужели с утра сходил в парикмахерскую?

Что, блин, происходит?

Я спешно подхожу к бывшему мужу, на ходу нечаянно задев плечом незнакомую женщину в деловом костюме яркого, ядовитого цвета фуксии.

На автомате извиняюсь.

Хватаю Виктора за его худую, костлявую руку и заглядываю в его лицо.

– Что ты тут делаешь?

– И тебе здравствуй, моя дорогая, – говорит он, и в его голосе слышны нотки недовольства. – ты бы хоть поздоровалась для приличия.

Он лезет в задний карман своих новеньких брюк и достаёт потертый кожаный бумажник. Хмыкает.

– Пришёл отдать тебе алименты, о которых ты так всегда громко кричишь. Отдам наличкой.

– Очень интересно, – отвечаю я, скрещивая руки на груди. Чувствую, как на шею наплывает знакомый жар раздражения. – С чего вдруг такая щедрость?

– Я – отец, – Виктор раскрывает бумажник и смотрит на меня с карикатурной, напыщенной серьезностью, – а не какой-то урод на дорогой тачке с водителем. И, – Виктор делает многозначительную паузу, выуживая из бумажки пачку купюр, – я хочу забрать Сашку на выходные.

– Вот это метаморфозы, – горько усмехаюсь я. – Неужели Герман так задел твое самолюбие?

Смотрю на его новую прическу, на эти деньги, на его сияющую рубашку.

Выглядит прилично, но я-то знаю, что он все тот же слабый, никчемный мужчина, который о детях мог месяцами не вспоминать.

– Да уж, – с ехидством заявляю я. – И что ты будешь делать с нашим сыном целых два выходных дня? Читать ему лекции о вреде излишней эмоциональности?

– Проведём время как отец с сыном, – угрюмо, но с какой-то новой, несвойственной ему уверенностью заявляет мой бывший муж. – Я не позволю тебе заменить меня для Сашки каким-то... бородатым нуворишем.

Он произносит это слово с такой гордостью, будто только что выучил его в словаре. Я смотрю на него, на его новый имидж «ответственного отца», на эти деньги в его руке, и не знаю, смеяться мне или плакать.

– Маловато, – я выхватываю купюры и пересчитываю. Пятнадцать тысяч. Поднимаю взгляд на Витю. – Ты годами не платил алименты. Ты мне по суду должен намного больше. Мне напомнить цифру?

– А потом ты спрашиваешь, почему я ушел от тебя?

– Витя, это не ты ушел, – делаю к бывшему мужу шаг вплотную. – А я ушла с тремя детьми. Один из которых был еще грудным.

– Какая же ты стерва, – лицо Виктора багровеет. – Я же с тобой пытаюсь по-человечески. Хочу хотя бы ради Сашки попытаться все вернуть.

36

Воздух в подъезде прохладный. Пахнет старым камнем, слабой бытовой химией и чужими ванильными духами.

Перед тем, как зайти домой, я должна оставить раздражения за родными дверями.

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности стеновой панели и медленно, глубоко дышу. Раз, два, три.

Сегодняшний день – это отдельный адский аттракцион.

Как я умудрилась не разорвать в клочья этого самодовольного идиота Виктора?

Его наглое предложение «вернуть всё как было» ради Сашки… Это разбудило во мне – разъяренную слониху, готовую растоптать обидчика, переломать ему все кости и размозжить его пустую голову.

Но я сдержалась. Сжала зубы так, что аж виски заныли. А его жалкие пятнадцать тысяч я взяла.

Не из жадности, нет. Мой сын имеет на них полное право. Куплю ему новый костюм в школу.

А Виктору я тихим, холодным голосом велела убираться, пригрозив, что если он сейчас же не прекратит нести чушь про «возвращение», я сама, голыми руками, задушу его здесь и сейчас. И я была готова даже сесть за его убийство в тюрьму, настолько он меня выбесил.

Виктор пробурчал что-то под нос, разочарованно повернулся и поплелся прочь.

Доработала день в каком-то тумане злости, ревности и раздражения. Даже новый монитор, который мне поставили после обеда, не радовал – мигал, мерзко отсвечивал, и я никак не могла к нему привыкнуть.

И вот я здесь. Почти дома. Я чую сладковатый запах жареной картошки, грибочков… Мммм…

Подхожу к родной, знакомой до боли двери.

За ней – мой Сашка. Вероятно, ждет меня с двойками и несделанными уроками.

Делаю последний выдох, стараясь оставить всю негативную энергию за спиной: через порог я должна переступить улыбчивой, доброй, счастливой мамой. Улыбка дается мне с трудом. С большим трудом.

В памяти всплывает вялое, жалкое лицо Виктора, а следом за ним – насмешливый, хищный взгляд Германа.

Нервы снова взвинчиваются до предела. Я с силой, почти яростно, стучу костяшками пальцев по железному полотну, позабыв, что в сумке болтаются ключи.

Дверь тут же открывается. На пороге – Сашка. В его глазах я сразу читаю не привычную лень, а самую настоящую растерянность и даже испуг.

– Что? – односложно бросаю я, переступая порог.

В прихожей пахнет жареной картошкой и чем-то домашним, уютным. В квартире стоит непривычная тишина.

Я оглядываюсь на сына, а он лишь разводит руками и пожимает плечами. По этому красноречивому жесту я ровным счетом ничего не понимаю. Неужели Виктор, этот бесстыжий тип, посмел явиться сюда, в мою съемную квартиру, в мое отсутствие?

С кухни доносится знакомый звяк ложки о тарелку.

«Вот сволочь, – проносится у меня в голове. – Пришел пожрать. Точно пришью».

Я одним резким движением скидываю туфли, отбрасываю в сторону тяжелую сумку, но тут же наклоняюсь и подхватываю ее снова – моя увесистая кожаная дура может стать отличным оружием против бывшего мужа, которого я сейчас точно-точно побью.

Он отнял у меня лучшие годы, испортил жизнь…

Громко выдыхаю и, грозно топая, иду по коридору в сторону кухни. С грохотом распахиваю дверь и рявкаю что есть мочи:

– Ну как же ты меня задолбал, Витя! Будь проклят тот день, когда я тебя встретила…

И резко замолкаю.

Потому что за столом сидит вовсе не Витя.

Прямо у холодильника, перед тарелкой с дымящейся жареной картошкой с грибами, восседает сын Германа – Аркадий. Рядом – блюдце с рублеными солеными огурчиками, перья зеленого лука и несколько аппетитных кусочков черного хлеба.

У раковины, медленно вытирая руки цветастым полотенцем, стоит моя дочка Юля. На ней мой старый домашний халат, волосы собраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбиваются темные прядки. Она улыбается мне своей самой солнечной, домашней улыбкой.

– Привет, мам! Мы тут ужинаем.

Из-за моего плеча выглядывает Сашка и с нескрываемым презрением шипит в сторону гостя:

– Вчера старый мажор приезжал… – Он ищет в моих глазах поддержку, а потом с пафосом вскидывает руку в сторону застывшего Аркадия. – А сегодня вот молодой явился! Кого нам теперь ждать? Маленького мажора?

– Ой, не бухти, Сашка, – отмахивается от брата Юля, накидывает полотенце на крючок над раковиной и хмурится. – Он же пришел голодный. Вот я и решила его накормить.

Я медленно сглатываю. За мной, с таким же напряженным глотком, повторяет и Аркадий, не отрывая от меня широких, слегка испуганных глаз. Сейчас он выглядит так, будто я застукала его не за вкусным жирным ужином, а за подделкой крупных валютных купюр.

Мозг пытается собрать разлетающиеся мысли в кучу. Сначала я разворачиваюсь к дочери.

– Что ты здесь делаешь? – звучит почти как обвинение.

Затем перевожу строгий, испепеляющий взгляд на Аркадия, который вчера вечером демонстрировал мне свое презрение и отвращение.

– И ты что здесь делаешь?

– Я на выходные приехала домой! – Юля сердито подбоченивается и фыркает. – Мы же с тобой договаривались, что на выходных я возвращаюсь из общаги домой. Вот я вернулась, постирала все свои вещи и уже собиралась сериал смотреть, а тут… он. – Она указывает пальцем на Аркадия, который все еще не шелохнулся. – Сказал, что пришел познакомиться с, вероятно, будущими родственниками. Ты уж меня мама извини, но даже потенциальных родственников не выгоняют.

Юля пожимает плечами, поправляет пучок на голове и щурится.

– Ну, я и предложила ему для начала покушать. По глазам было видно, что он злой и голодный.

– Злой и голодный? – переспрашиваю я, глядя на Аркадия.

Тот аккуратно отодвигает от себя тарелку с недоеденной румяной картошечкой.

– Не вкусно, что ли? – громко и возмущенно вопрошает Юля, подходит к столу и властным движением придвигает тарелку обратно к Аркадию. Затем вкладывает ему в онемевшую руку вилку. – Ешь, не выпендривайся. И мажоры картошку едят.

– Он сопротивлялся, – Сашка переходит на конспиративный шепот. – Но Юлька его почти силком затащила на кухню и заставила поесть картошечки. А вот меня выгнала…

– Ты свою порцию съел и мешал человеку.

Юля деловито отходит от стола, подходит к плите, тянется к верхнему ящику, достает оттуда чистую тарелку и уютной улыбкой оглядывается на меня. Голос у нее снова мягкий и доброжелательный.

– Садись, мама. Тебе тоже надо покушать. Ты тоже, похоже, очень голодная. И очень злая.

Я не отвожу взгляда от Аркадия. Делаю шаг к столу и замечаю, как он весь вздрагивает. Неторопливо опускаюсь на стул напротив него. Отставляю свою сумку-оружие в сторону. Кладу сцепленные дрожащие пальцы на стол и тихо, но очень четко спрашиваю:

– Тебе что, отец не позвонил? Не поделился радостной новостью?

Аркадий откашлялся, и его голос прозвучал хрипло и сипло:

– Какой новостью?

37

– Какой новостью? – упрямо повторяет свой вопрос Аркадий, и его нахальный, самоуверенный тон окончательно выводит меня из состояния оцепенения.

Но я вдруг вспоминаю о Бусе.

Обычно, стоило мне только переступить порог, как из глубины квартиры Буся уже неслась с цокотом когтей по полу. А еще она хрипло повизгивала.

Её ритуал был священен: облизать все мои руки с таким усердием, будто на них остались следы от деликатесов, громко чихнуть от переизбытка чувств и с грохотом повалиться на спину, демонстрируя своё мохнатое, пузо для почёсывания.

Но сегодня её не было. Почему?

В один миг Аркадий с его высокомерными вопросами, Герман с его дурацкими играми – всё это становится абсолютно неважным, обесценивается, уходит на десятый план.

В груди вспыхивает страх за мою старую, капризную, безумно любимую собаку.

Я перевожу испуганный, взволнованный взгляд на Юлю, которая как ни в чём не бывало потягивает чай в сторонке.

– Юль, – голос мой срывается на шепот, – а где Буся? Сашка ее опять потерял?

Последние слова вырываются уже почти с истерикой.

А вдруг померла, а мы не заметили?!

Юля не отвечает. Она с загадочной улыбкой ставит кружку с громким стуком о стол, отчего чай плещется через край, и медленно садится на свой стул, разглаживая ладонями складки на халате.

И тут происходит нечто.

Со стороны Аркадия, из-под столешницы появляется сонная, лохматая морда Буси.

Она подслеповато щурится на свет, её мокрый чёрный нос шевелится, улавливая знакомый запах. Она медленно облизывается, широко зевает во всю свою беззубую пасть.

Я несколько минут ошарашено молчу, не в силах поверить своим глазам. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

– Буся, – наконец выдавливаю я тихий, хриплый шёпот, – ты вообще обалдела?

Буся в ответ презрительно фыркает, будто говорит: «Не мешай, женщина», и её морда снова исчезает под столешницей.

Я, не веря своим глазам, наклоняюсь и заглядываю под стол.

И вот она, картина: моя предательница-собака, свернувшись уютным калачиком, устроилась прямо на коленях у Аркадия.

Её бочкообразное тельце мерно вздымается, она уже снова погружается в дрёму.

Буся фыркает ещё раз, уже в мою сторону и закрывает глаза, лениво махнув своим полысевшим хвостиком по дорогой ткани брюк Аркадия.

Я, обалдев от увиденного, медленно распрямляюсь. В шоке смотрю на Аркадия, который в это самое время отправляет в рот очередную вилку с жареной картошкой и невозмутимо жуёт, глядя на меня.

В его глазах – то самое знакомое, раздражающее самодовольство, унаследованное от отца.

– Ну, – тихо и ошарашенно начинаю я, с трудом подбирая слова, – я ещё могу как-то понять, почему моей Бусе понравился твой отец. Но ты… – я делаю паузу, в мозгу вертятся самые обидные и точные эпитеты, но ни один не кажется достаточно ёмким для этого высокомерного болвана.

– А что я? – поднимает бровь Аркадий и накалывает на вилку новый, румяный кусочек картошки. – Ваша старая, капризная собака признала во мне хорошего человека. Так сказала ваша дочь.

– Это ты – хороший человек? – прищуриваюсь я и сжимаю вилку крепко-крепко. Её холодная металлическая рукоятка впивается в ладонь. – Не смеши меня, Аркадий.

– Бусе лучше знать, – пожимает он плечами, и в его тёмных, почти как у отца, глазах я вижу ту же хищную усмешку.

Такая наглая самоуверенность! Буся, зараза ты такая! Ты должна презирать Аркадия и Германа!

Делаю глубокий вдох, потом резкий выдох. Если я сейчас потыкаю этого подлеца вилкой, то меня посадят в тюрьму?

Юля переводит взгляд с меня на Аркадия и обратно. Делает глоток остывшего чая и вздыха́ет, будто уставший от детских шалостей взрослый.

– Чувствую между вами нехорошее напряжение, – констатирует она, и в её голосе слышны смешанные нотки беспокойства и любопытства.

– Ловко вы, Татьяна, перевели тему, – снова вступает Аркадий, и его голос звучит как лезвие. – Про какую новость вы завели речь? Неужели решили меня удивить тем, что мой отец неожиданно позвал вас замуж?

Он вскидывает бровь, демонстрируя полный скепсис, и вновь отправляет в рот картошку. Жуёт с преувеличенным аппетитом, глядя на меня с вызовом.

– Мама, это правда?! – восторженно взвизгивает Юля, с такой силой отставляя кружку, что чай опять плеснулся на стол. Она прижимает ладони к груди и смотрит на меня с дикой радостью и предвкушением. – Ты выходишь замуж?!

Я лишь медленно моргаю, пытаясь понять, в какой же альтернативной реальности я оказалась и как ситуация за пять минут скатилась к тому, что меня уже на словах выдали замуж за Германа Ивановича.

– Если так, – Аркадий с грохотом откладывает вилку, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным, – то у меня, в принципе, есть много вопросов к отцу.

Он медленно обводит взглядом нашу небольшую, но уютную кухню: потертый стол, старые стулья, простенькие шторы, недорогие обо́и и плитку, которую лет десять назад я сама обновила. В его взгляде – не кричащее презрение, а скорее холодное, аналитическое недоумение.

– Если он готов взять вас, Татьяна, замуж, то почему он позволяет вам жить в таких условиях? – его голос звучит отстранённо. – Когда я узнал, кто вы, – он смотрит на меня в упор, и в его глазах мелькает что-то непонятное, – и где вы живёте, то вновь засомневался в адекватности выбора отца.

– Это ещё в каких таких условиях? – срывается с места Юля и резко разворачивается к Аркадию. Тот замирает и заметно бледнеет под яростным взором моей дочери. – Что ты имеешь в виду? – Она встаёт, упирается ладонями о столешницу и щурится, как рысь перед прыжком.

– У нас тепло? – спрашивает она, отчеканивая каждое слово.

Аркадий, застигнутый врасплох, медленно кивает.

– Чисто?

Он снова кивает, уже менее уверенно.

– Сытно? – Юля прищуривается ещё сильнее.

Аркадий непроизвольно сглатывает и вновь кивает, его взгляд начинает бегать по сторонам в поисках спасения.

‍

– Уютно? – Юля произносит это с такой сладкой, но смертоносной угрозой, что у меня самой по спине пробегают мурашки.

Аркадий опять медленно кивает и смотрит на Юлю с опаской, будто перед ним разъярённая фурия, а не хрупкая девушка в застиранном халате.

– Тогда про какие такие условия ты тут завёл речь? – Юля наклоняется к Аркадию, сокращая дистанцию между ними до опасного минимума.

И вот тут я вижу нечто. Что-то, что заставляет меня на мгновение забыть и о Бусе, и о Германе, и о собственном возмущении.

Я вижу, как на высоких, бледных скулах Аркадия проступает нежный, но явный румянец. Как его зрачки, только что насмешливо суженные, медленно, но верно расширяются, поглощая радужку. Как его взгляд, ещё секунду назад полный высокомерия, теперь прилип к лицу моей дочери с немой мужской заинтересованностью.

Ах ты, падла такая.

Вот он, момент. Явное, осязаемое напряжение, но это уже не напряжение вражды.

Это слишком уж интимное, электризующее пространство напряжение.

Моя Юля, сама того не ведая, выбивает из него не высокомерие и гордыню, а пробуждает глубокую, очень глубокую мужскую симпатию.

Аркадий хочет мою дочь. Я чую это всем своим материнским телом и сердцем, этим особым радаром, который включается, когда к твоему ребёнку проявляют интерес.

Юля же, глупышка, пока этого не осознаёт и не понимает. И именно поэтому так наивно продолжает провоцировать это опасное волнение в Аркадии.

– Достаточно! – рявкаю я и несдержанно бью ладонью по столу. Тарелки звенят, вилки подпрыгивают. Мне нужно немедленно оборвать этот опасный, обжигающий зрительный контакт. – Ты, – я твёрдо встаю на ноги и тычу указательным пальцем прямо в нос ошеломлённому Аркадию, – отдашь сейчас мне мою Бусю и уйдёшь. Ты меня понял?

Я делаю паузу, вкладывая в свой взгляд всю накопленную за день ярость, обиду и ревность.

– Видеть тебя не желаю в моём доме, – тихо, но очень чётко проговариваю я.

– Мама, да как же так можно? – ухает Юля, её лицо вытягивается от обиды и непонимания. – Мы же почти семья!

Аркадий, оправившись от шока, медленно кивает, и на его губах снова появляется та самая мерзкая, отцовская ухмылка.

– А Юля – почти мне сестра, – говорит он, и в его голосе опять слышится дразнящая интимность, от которой меня всю передёргивает.

– Я сейчас позвоню твоему отцу, – говорю я уже без крика, но с ледяной угрозой, вглядываясь в его насмешливые глаза. – Ты меня понял? Если не ты сам на своих двоих выйдешь, то тебя вынесет твой отец. Я ему всё расскажу.

Буся под столешницей на коленях Аркадия сердито и сонно бухтит.

– Звоните, – невозмутимо отвечает Аркадий, с вызовом подхватывает вилку и с преувеличенным аппетитом приступает доедать картошку. Потом поднимает на меня взгляд, и в его глазах пляшут чёртики. – Мы как раз с ним обсудим детали вашей свадьбы.

– И я наконец, – Юля улыбается, – познакомлюсь лично с твоим женихом. И, может быть, я вообще не разрешу тебе выходить замуж, – Юля возвращается на стул, поднимает кружку с остывшим чаем и хитро смотрит на меня поверх её края, будто только что провернула гениальную аферу.

–Я уже свой протест высказал, – честно признается Аркадий.

– Почему? – Юля округляет глаза и опять опасно разворачивается к гостю. – У меня очень замечательная мама.

– Мам, а я тогда Макару звоню! – кричит из глубины возмущенный Сашка. – Пусть тоже свой протест выразит по роже этим мажорам!