Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

49

Сердце у меня замирает, когда Танюшка, с деловитым и сосредоточенным видом настоящей жрицы, начинает вытаскивать из пакетов куски мяса и укладывать их на старую, но идеально чистую столешницу.

Смогу ли я угодить этой богине котлет? Или она одним взглядом и одной фразой растопчет моё хрупкое мужское эго в пыль?

– Так, – тихо и одобрительно произносит Таня, заглядывая во второй пакет. – Говядина и свинина.

Она аккуратно достает большой, свежий кусок свиной вырезки, разглядывает его с профессиональным прищуром, переворачивает в своих уверенных, но таких хрупких на вид руках и с глухим стуком кладет рядом с темно-красными, сочными кусками говядины.

– Я сказал мяснику, что мне для котлет, – спешно поясняю я, чувствуя необходимость оправдаться. – Боря сказал, что нужно и то, и другое.

– Боря? – Таня переводит на меня взгляд. В её серых, обычно таких спокойных глазах, сейчас мелькает тень интереса.

– Мой мясник, – киваю я, чувствуя себя немного глупо от этой фразы.

У меня теперь есть «мой мясник».

Какой-то усатый и пузатый Боря в три часа ночи стал частью моей личной жизни.

Татьяна молча кивает, одобряя или просто констатируя факт, и вновь ныряет в пакет.

Теперь она достает нежный кусок с тонкими, мраморными прожилками жира и кладет его на стол. Зрелище это завораживающее.

У окна Сашка, нахмурившись от сосредоточенности, с грохотом и ловкостью сборщика-механика прилаживает к столешнице старую, добротную ручную мясорубку.

– Разве не удобнее было бы прокрутить на электрической? – не удерживаюсь я от вопроса.

Сашка переводит на меня такой разочарованный и снисходительный взгляд, что я мгновенно теряюсь под его молчаливым подростковым презрением.

– Так фарш получается вкуснее, – веско заявляет он, как будто объявляет незыблемый закон мироздания, и с новым усилием закручивает струбцину.

– У нас есть электрическая мясорубка, – Юля вытаскивает из сетки увесистый пакет с луком и ставит его на стол. Она оглядывается на меня и пожимает плечами. – Но Сашка против электрических мясорубок. Не знаю, почему так.

Она вновь скрывается за дверцей холодильника и появляется с картонной коробкой белых яиц.

– Я же сказал, так вкуснее! – фыркает Сашка и замирает у окна в напряженном ожидании, скрестив руки на груди, как суровый страж мяса.

Макар тем временем без лишних слов достает с верхней полки навесного шкафчика глубокую эмалированную миску и с глухим стуком ставит её под выходное отверстие мясорубки.

После берет пару луковиц и начинает ловко, почти медитативно, сдирать с них шелуху. Движения у него точные.

У двери кухни, прижавшись друг к другу, застыли Буся и Казанова. Они сидят у моих ног и по очереди, с громким чавканьем, облизываются, не сводя глаз со стола.

И вот, ловлю себя на мысли: мне уютно. До жути, до боли в груди уютно. И я понимаю, что соскучился по этому чувству, когда семья – не абстрактное понятие, а вот эти вот люди вокруг – работает вместе, слаженно, как один живой организм. Ворчливый, местами ворчливый, но цельный.

В этом и есть смысл. Быть вместе. Готовить ужин вместе. В этом есть какая-то древняя, простая магия, которую так многие семьи теряют за грузом обид, рутины и скуки.

Они забывают, что вот такие воскресные утра на кухне могут быть теплее и дороже любого курорта.

Пусть Таня с детьми сейчас и не замечают этой магии, погруженные в свои задачи, но я чувствую её. Я чувствую их любовь, которая волнами расходится по этой маленькой, пропахшей луком и мясом кухне, и согревает меня до самых костей.

И я не могу сдержать глупой улыбки, которая расползается по моему лицу.

– Хорошее мясо, – наконец, констатирует Татьяна и подхватывает со стола огромный, отточенный до бритвенной остроты нож.

– Я старался, – выдыхаю я и тут же застываю.

Потому что Таня смотрит на меня. Смотрит прямо, пристально, с этим ножом в руке. И в этот момент она и впрямь выглядит как смертоносная богиня, капризную волю которой лучше не испытывать.

– Твой мясник постарался, – хмыкает она и подхватывает свиную вырезку. Ловким, уверенным движением она начинает резать её на аккуратные кубики, которые с глухим стуком падают в миску, которую ей молча подставил Макар.

– А я постарался, Танюшка, – не сдаюсь я, чувствуя, как нарастает азарт. – Чтобы этого мясника посреди ночи найти.

– Ну надо же, какой ты старательный, – фыркает Татьяна, но я чую кожей – в её голосе нет прежней едкой насмешки.

Там сквозит смущение. Женское, легкое, пьянящее смущение.

Что-то надоело мне без дела стоять, как мебель. Я делаю решительный шаг к столу. Я хочу стать частью этой семьи. Вот прямо сейчас.

– Может, и мне дельце найдется?

– Найдётся, – Юля подхватывает очищенную луковицу, с громким стуком кладет её на деревянную разделочную доску и, замахнувшись небольшим, но острым ножом, мило улыбается. – Помойте посуду.

Затем она хитрым взглядом показывает на раковину, а там меня ждет гора посуды. Тарелки, горы ложек и вилок, сковородки, стаканы и грязные кружки – всё это сложено в угрожающую, шаткую пирамиду.

В первый момент во мне вспыхивает возмущение. Я? Посуду мыть? Я хочу возмутиться, заявить, что я не посудомойка, что я никода в жизни не мыл посуду…

Но ведь я сам вызвался. Сам попросил работы. А настоящие мужчины, черт возьми, не ноют, как капризные девочки, и не боятся грязной работы.

А ещё на меня смотрит Татьяна. Смотрит с тем самым вызовом в глазах, с немым вопросом: «А что, босс, не потянешь? Слишком мелко для тебя?»

И я, глядя прямо в её удивлённые, чуть расширенные глаза, с вызовом отвечаю ей безмолвным взглядом. Медленно, с преувеличенной театральностью, я закатываю рукава рубашки и расплываюсь в самой наглой улыбке.

– Ну, что ж, – говорю я громко, на всю кухню. – Теперь я всем покажу, как Герман Иванович умеет мыть посуду.

Я уверен, что из меня получится идеальный посудомойщик.

‍И когда Татьяна вскидывает бровь, моё мимолетное возмущение окончательно сменяется чистым, безудержным азартом. Да, чёрт побери. Я покажу этой строптивой богине котлет, какой я крутой посудомойщик. Я буду лучшим посудомойщиком в её жизни.

50

Все же самое сексуальное зрелище – это мужчина у раковины. Я тайком поглядываю на сосредоточенного Германа, который старательно, с каким-то почти хирургическим вниманием, трет тарелку за тарелкой губкой.

И да, я бессовестно любуюсь: такой сильный, большой, властный мужик – и моет посуду. Его широкие плечи напряжены, могучие руки, способные одним движением свернуть кому-нибудь шею, теперь счищают остатки соуса с блюдца.

И тут у меня приходит в голову мысль.

Я приручила дикого зверя.

Я приручила дикого мужика, и я его настолько приручила, что теперь он молча, без единого ворчания, намывает гору грязных тарелок и не жужжит.

Ни слова против.

От этого осознания по спине бегут мурашки, смешанные с гордостью и легким головокружением.

Я встряхиваю головой, возвращаясь к реальности. Моя часть работы еще не закончена.

Аккуратно, почти с нежностью, раскладываю мясо, которое не пойдет в фарш, по порционным пакетам и прячу в морозилку.

Работа на кухне кипит, как маленький, хорошо отлаженный завод.

Саша, нахмурив лоб, усердно крутит ручку мясорубки, и из нее с сочным хлюпающим звуком вылезает алый фарш.

Юлечка, стоя у разделочной доски, с завидной ловкостью рубит лук.

А Макар, мой перфекционист, тем временем аккуратно, будто ювелир, отделяет желтки от белков. Белки я потом, превращу в воздушное безе.

Замечаю, как Герман, поставив очередную чистую тарелку на сушилку, удивленно смотрит на то, как Юля виртуозно шинкует луковицу. Меленько-меленько, и во мне просыпается материнская гордость.

– Юля в готовке котлет у нас всегда отвечает за лук, – заявляю я, – только у неё получается нарезать его так мелко, как нужно.

– Да, чувствуется опыт, – хмыкает Герман и с легким звоном ставит очередную тарелку в сушилку.

Я тем временем лезу в холодильник. Прохладный воздух бьет мне в лицо. Достаю бутылку молока, а затем заглядываю в деревянную хлебницу. Достаю оттуда припасённый, чуть зачерствевший кусочек белого батона.

Конечно, кто-то высокомерно и презрительно фыркнет, что настоящие котлеты готовятся только из фарша, но этот рецепт мне достался от моей мамы.

Я считаю, что самые вкусные котлеты получаются именно с размоченным в жирном молоке кусочком батона, который должен немного “отдохнуть от суеты”.

Герман удивленно наблюдает за тем, как я заливаю в маленькую мисочку батон молоком и отставляю ее в сторону. Я поднимаю на него взгляд и говорю:

– А это – секретный ингредиент.

– О-о, – отвечает Герман, и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки. – А я думал, секретный ингредиент – это твоя любовь.

– Любовь, Герман, – поясняю я снисходительно, будто объясняю ребенку, – это не секретный ингредиент и не ингредиент вовсе. Любовь – это основа всего.

– Вы достали друг с другом заигрывать, – сердито бурчит Саша, приминая накрученный фарш в большой миске своими ладонями. – Сколько можно? Мы сейчас вас выгоним.

– Вот, вот, – соглашается Юлька, – совесть поимейте. Здесь дети.

Она подхватывает последнюю луковицу, резко и ловко разрезает её пополам. Нож с глухим стуком втыкается в доску.

Герман усмехается:

– Жаль, Аркадий не видит, как ты управляешься с ножом.

Юля резко краснеет до кончиков ушей.Прикусывает губу и медленно, с шипением, выдыхает.

– Вы правда мешаете рабочему процессу, – Макар придвигает ко мне миску с четырьмя отделёнными желтками.

Четыре желтка на два килограмма фарша – выверенное годами соотношение.

– А ты вообще сачкуешь, – заявляет Герман, вытирая руки о полотенце. – Только яйца разбил – и всё.

– Макар у нас обычно всегда и лепил котлеты, – строго заявляет Саша. – У него это получается лучше всего. – Это была его обязанность.

Я достаю из нижнего ящика самую большую эмалированную миску, в которой обычно замешиваю тесто. Ставлю ее на стол с громким, победным стуком.

– Что ж, начнём!

Забираю у Саши миску с фаршем, перекладываю его в свой “тазик”. Закидываю туда желтки. Засыпаю две нашинкованные луковицы Юли – они пахнут резко и аппетитно.

Мама меня всегда учила, что на один килограмм фарша – одна средненькая луковица, и я этому правилу следую всю свою сознательную жизнь.

Макар с другой стороны от меня дробит в ступке перец. Зернышки с треском лопаются под пестиком, наполняя воздух пряной, острой пылью. Юля закидывает в мой тазик с фаршем две крупных щепотки соли. Белые кристаллы исчезают в красной мякоти.

Герман стоит в стороне и, кажется, даже не дышит. Смотрит на меня так, будто я не фарш готовлю, а творю что-то невероятное и волшебное.

Его пристальный взгляд заставляет меня прикусить кончик языка.

Я протягиваю руки к мисочке, в которой меня ждёт замоченный батон, и Герман с явным сомнением уточняет:

– Ты, значит, не шутила? Хлеб в котлетах?

Я и мои дети синхронно зыркаем на него, три пары глаз, полных священного негодования. Он вскидывает перед собой открытые ладони в защитном жесте и шепчет, отступая на шаг:

– Понял, понял. Молчу.

Макар закидывает в фарш растолчённый чёрный перец.

Аккуратно, чтобы не склеился в один комок, отжимаю батон от молока. Он должен остаться немного рассыпчатым, но все еще пропитанным белой влагой.

Добавляю хлебную массу.

Погружаю обе руки в прохладную, упругую массу и начинаю интенсивно замешивать, внимательно прислушиваясь к звукам.

Мама мне всегда говорила, что фарш должен звучать и на слух вкусно.

И да. Фарш под моими ладонями так аппетитно чавкает и хлюпает, что рот тут же заполняется слюной, а Герман в стороне, затаив дыхание, сглатывает.

Фарш очень податливый, сочный, приятный и даже уже сейчас невероятно вкусно пахнет – мясом, луком, перцем.

Вот я его хорошенько размешала, вымесила каждый сантиметр. Очищаю пальцы от липких остатков и с чувством выполненного долга передаю миску Макару.

Юля и Саша уже успели очистить стол от лишнего, вытереть его и высушить насухо – работают они очень слаженно. Понимают друг друга без слов.

Я протискиваюсь к раковине, чтобы помыть руки. Задеваю Германа плечом. Он шумно выдыхает, и его дыхание, теплое и влажное, касается моей шеи.

На секунду наши взгляды пересекаются, и в его глазах я читаю такую смесь вожделения и нежности.

Он протягивает ко мне руку, а затем убирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. Его пальцы едва касаются кожи, а я вся вздрагиваю, будто от удара электрическим током. По кему бегут мурашки.

– Прекрати немедленно, – цыкаю я на него.

Но мой хриплый и вздрагивающий голос выдаёт мою взволнованность с головой.

Я резко отворачиваюсь и замираю с грязными руками перед раковиной, не в силах пошевелиться.

– Я тебе помогу, – шепчет Герман, почти касаясь губами моего уха, и тянется, чтобы открыть воду.

Его тело – меня за спиной. Не касается меня, но я чувствую его каждым сантиметром.

Он открывает кран, и под теплые струи я подставляю дрожащие руки.

– Самое главное, Герман Иванович, – говорит Макар, отвлекая гостя от меня своим невозмутимым тоном. Он зачерпывает из миски примерно четверть фарша. – Самое главное в котлетах – хорошенько отбить фарш.

– Отбить? – недоумевает Герман, отрывая от меня пылающий взгляд. – А фарш-то в чем провинился?

Макар хмыкает и с громким, упругим шлепком швыряет комок фарша на стол. Он повторяет это несколько раз, затем берет новый комок и снова приступает к ритуальному отбиванию.

– Я всю жизнь думал, что просто берешь фарш и лепишь котлеты, – недоумённо и даже с восхищением говорит Герман.

– Они тогда развалятся, и ничего не получится, – вставляет Сашка ценное замечание, не отрываясь от разборки мясорубки.

Макар вновь перемешивает отбитый фарш и начинает лепить аккуратные, кругленькие и приплюснутые котлеты. Косится на Германа и деловито интересуется:

– Вы какие котлеты предпочитаете? Круглые или продолговатые?

– Это вопрос с подвохом? – насторожённо спрашивает Герман. – Есть какое-то принципиальное различие?

– Круглые – вкуснее, – бурчит Юля, но на Германа не смотрит, она все ещё в мыслях об Аркадии.

– Тогда, конечно, круглые! – Герман обнажает свои белые, идеальные зубы в широкой хищной улыбке.

– А гарнир какой? – Сашка прищуривается на растерянного Германа. – Пюрешечка, гречка, макарошки?

– Тань, – Герман смотрит на меня, будто я его единственное спасение в этом кулинарном квесте. – Тут точно есть подвох, да?

– Отвечай сердцем, – говорю я и выхватываю из его рук полотенце, которое он все это время бесцельно мял.

– С пюрешечкой, – неуверенно отвечает Герман.

Сашка самодовольно хмыкает и одобрительно кивает:

– Наш человек.

51

Я обедал в лучших ресторанах нашей страны, Европы и Азии. Я пробовал самые редкие деликатесы, а однажды в токийском заведении с тремя мишленовскими звездами ел рыбу фугу. Но ничто не сравнится с котлетами моей Танюшки.

Мне готовили лучшие повара мира, чьи имена знают все гурманы. Но никто, ни один из них, не создавал такое простое, такое гениальное, такое сочное чудо.

И это странно, ведь я вроде бы узнаю каждый компонент: вкус качественного мяса, остроту лука, ненавязчивую молочную сладость, подчеркнутую острым перцем и солью. Но все это вместе создает такую вкусовую симфонию, что я не могу сдержать низкое, довольное мычание, вырывающееся из самой глубины моей сытой глотки.

Может, вся магия – в атмосфере? Потому что сейчас за этим столом не сидят снобы в дорогих костюмах, скулящие о калориях и сложных сочетаниях. А сидят обычные, живые люди, которые наслаждаются простой и божественной едой. Никто не скрывает и не прячет свой аппетит.

Семья Татьяны ест котлеты смачно, с размахом, с восторженными вздохами и совсем не сдерживает себя.

И я тоже не сдерживаю. Я подхватываю пальцами из глубокой фаянсовой миски упругий маринованный помидорчик и жадно впиваюсь в него зубами, чувствуя, как кисло-сладкий сок брызгает на язык.

А затем закидываю в рот очередной, только что отрезанный кусок сочной котлеты с хрустящей корочкой и заедаю это все нежным, сладковатым сливочным пюре.

Боже мой, в моей жизни никогда не было такого обеда. Никогда!

Я наконец-то могу просто пожрать.

Как обычный, смертельно голодный мужик. Жадно, с наслаждением. Мне не надо ни вскрывать раковины устриц специальным ножом, ни всасывать в себя это склизкое, прохладное нечто.

Мне не надо отламывать хвост лобстеру и выковыривать мясо тонкими щипцами. Я просто беру вилку, накалываю котлету и ем. Это до неприличия просто и одновременно – восхитительно. Я вновь издаю голодное урчание и отправляю в рот полную ложку воздушного пюре.

– Признавайтесь, Герман Иванович, – кокетливо смеется Юля, ее глаза блестят от удовольствия, – вы никогда не ели таких котлет?

– Никогда, – бубню я с набитым ртом и тянусь за хрустящим маринованным огурчиком.

Юля заливается смехом, а Татьяна в это время расставляет на столе граненые стаканы, наполненные густым красным морсом.

– Вот так посмотришь на тебя, Герман, – хмыкает она, глядя на меня сверху вниз. Ставит передо мной стакан, – и не скажешь, что ты большой босс.

– Для тебя, Танюша, – я тщательно прожевываю последний кусок котлеты, с наслаждением глотаю и запиваю кисло-сладким морсом, в котором безошибочно узнаю клюкву, – я больше не большой босс. – И подмигиваю ей.

– А кто же ты тогда? – она усмехается и, наконец, садится за стол напротив меня.

Я все же замечаю, как у Тани краснеют щечки.

Улыбаюсь я во весь рот.

– Жених. Кто же еще?

Краем глаза я замечаю мрачного Макара, который за последние пятнадцать минут не проронил ни слова. Во всей его позе, в том, как он яростно кромсает свою котлету, я чую нарастающую сыновью ревность. Эту бомбу замедленного действия нужно срочно обезвредить.

– Макар, – обращаюсь я к нему.

Он переводит на меня тяжелый, исподлобья взгляд. Точно, он меня ненавидит. Он понимает, что роль старшего мужчины в этом доме медленно, но верно переходит в мои наглые руки. И ему это категорически не нравится. Чую, после ужина он найдет причину, чтобы вызвать меня на разговор, который легко может перерасти в драку.

Но не выйдет, мой дорогой. У меня другие планы. Я не хочу омрачать этот великолепный, прекрасный день мордобоем.

Я прищуриваюсь на Макара, и он в ответ прищуривается. В его глазах вспыхивает немой вызов. Я откладываю вилку, складываю руки на столе и серьезно спрашиваю:

– Ты сам-то невесту не ищешь?

Сашка рядом с Татьяной поперхивается, хватает свой стакан с морсом и делает несколько судорожных глотков. Юля пихает брата локтем в бок и хихикает. Мрачность Макара сменяется легким недоумением, а затем – чисто мужской растерянностью.

– Это не ваше дело, Герман Иванович, – хрипло бросает он.

Я вижу, как Татьяна хмурится, и без труда угадываю ее мысли. Она, наверное, ждет не дождется, когда ее кровиночка, ее Макар, приведет в дом свою девушку. И она, как любая любящая мать, уже готова быть бабушкой и свекровью. Уверен, свекровь из нее получится – замечательная, а бабушка – еще лучше.

– Да, была у него какая-то шлёндра, – сердито вставляет Юля, смотря на меня с чистым, неподдельным негодованием. – Вы знаете, Герман Иванович, сейчас очень тяжело найти приличную девушку.

– Юля, прекрати! – хрипло и зло отзывается Макар и с новым остервенением впивается зубами в котлету, уставившись в тарелку.

– А какие у тебя вкусы к девушкам? – не унимаюсь я, прищуриваясь на Макара еще сильнее. Тот молчит, и я продолжаю его провоцировать. – Тебя, случайно, не интересуют высокомерные, капризные стервы, которые в глубине души – очень ранимые и нежные девочки?

Макар медленно разворачивается ко мне и недоумённо вскидывает бровь. А Татьяна со звонким стуком откладывает вилку и в ярости смотрит на меня:

– Только не говори, что ты решил моему сыночку подсунуть свою дочь!

– Ой, у вас ещё и дочка есть? – охает Юля, округляя глаза.

– Та еще стерва, – зло констатирует Татьяна.

Я киваю, с притворной скорбью соглашаясь.

– Согласен. Она та еще стерва. – Но тут же поднимаю указательный палец вверх, и на моем лице расплывается улыбка. – Но это – при первом знакомстве! В душе она очень добрая, милая и нежная девочка. Просто ей нужен хороший, сильный и заботливый мужчина.

Я перевожу взгляд на заинтересованного Макара.

– Такой мужчина, который сможет приготовить ей котлетки, укрыть одеялом и поцеловать в лобик. И поцеловать даже тогда, когда она яростно и брызгая слюной сопротивляется.

– Герман! – вскрикивает Татьяна. – Я не позволю моему сыну жениться на твоей дочери! Это уже ни в какие ворота не лезет! – Она аж привстает. – Ладно Юля, – она вскидывает руку в сторону дочери, – втрескалась в твоего сына. Она у нас любит сомнительных парней! Но Макару нужна хорошая, добрая, ласковая девушка! А не… не ледяная фурия, которая одним взглядом может убить!

Макар переводит задумчивый взор на Татьяну, и его бровь поднимается еще выше.

Бинго! Я чувствую, что в его мужской душе проснулось жгучее, охотничье любопытство. Ему стало дико интересно, про какую такую стерву мы сейчас ведем речь.

– Как хорошо, что я сейчас ещё не в том возрасте, когда мне ищут жену, – задумчиво жует Сашка и запивает котлету морсом. – Какая обуза.

– И как же зовут вашу… дочь-стерву? – Макар переводит на меня взгляд, и в его глазах я читаю неподдельный интерес.

– Знаешь, Макар, – вмешивается Татьяна, снова опускаясь на стул и придвигаясь к столу ближе, – и имя у неё тоже стервозное. Анфиса.

– И она очень не любит, когда её зовут Фисулей, – широко улыбаюсь я.

– Ну, мне бы тоже не понравилось, если бы меня называли Макаруся, – Макар прищуривается, но в уголках его губ играет чуть заметная улыбка.

– Мне кажется, вы найдёте общий язык, – многозначительно киваю я.

И я чувствую, как Макар расслабляется. Напряжение между нами тае

Теперь он видит во мне того, у кого есть дочка-стерва, которую я, как любой нормальный отец, пытаюсь поскорее и повыгоднее пристроить в хорошие ручки.

И всем этим разговором я показал Макару, что признаю егомужское достоинство, его мужскую ценность. Настолько признаю, что готов даже видеть в нем своего зятя.

– Герман, сволочь ты бородатая, – почти беззлобно шипит в мою сторону Татьяна.

Я разворачиваюсь к ней, подаюсь всем корпусом через стол и шепчу так, чтобы слышали только мы двое:

– А раз ты так яростно возмущаешься, то сама понимаешь, что Макар – единственный, кто вполне может справиться с моей Анфисой.

– Я верю, что ничего у него не выйдет, – фыркает Татьяна и с новым энтузиазмом берется за вилку.

Я следую её примеру и накалываю последнюю, остывшую, но все так же божественную котлету.

Через десять минут я, сытый, довольный и благодарный всему миру, откидываюсь на спинку своего стула, складываю руки на забитом животе, прикрываю глаза и громко, блаженно выдыхаю.

– Это было… божественно.

Я замолкаю и, кажется, на секунду проваливаюсь в блаженную дремоту. Открываю глаза и вижу, что Татьяна уже стоит рядом и касается моего плеча.

– Вставай. Пошли.

– Что, – кокетничаю я, приоткрыв один глаз. – Ты меня уже выгоняешь? Котлетами накормила и выгоняешь? Негостеприимно.

Сашка тем временем кидает по половинке котлеты Бусе и Казанове под стол. Те с громким, чавкающим урчанием накидываются на угощение. Татьяна хмурится на эту вакханалию и повторяет тверже:

– Вставай.

А после разворачивается и неторопливо идет прочь из кухни. Я с преувеличенно тяжелым вздохом поднимаюсь.

Следую за Таней, мысленно готовясь к прощанию. Наверное, она права. Пообедал – уходи. Не стоит быть тем назойливым гостем, от которого все устали.

Во мне должна остаться для этой женщины хоть какая-то загадка, а не образ обжоры-прилипалы.

Но она идет… Она идет не в прихожую, а в сторону одной из комнат. Останавливается перед белой лакированной дверью, открывает ее и, обернувшись, строго командует:

– Заходи.

Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике – герань, на стене – вышитая картина, на аккуратной табуретке – сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.

Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.

– Танюша, – шепчу я, поддаваясь к ней ближе, – даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…

Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:

– Раздевайся. И ложись.