Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

45

Надо признать, меня никогда прежде не называли богиней котлет. И уж точно никто и никогда не приезжал ко мне с утра с двумя огромными пакетами мяса.

Обычно мужики, когда хотят помириться или извиниться, несут глупые, увядающие за день веники цветов или коробки конфет.

А Герман… Герман взял и купил мясо. И, черт возьми, надо признать – это сработало.

Во мне просыпается что-то древнее, первобытное… какая-то пещерная самка, оценивающая добытчика.

Герман “добыл мамонта”. Для меня. Для моих детей. И мозг отключается. Инстинкты подтверждают: передо мной стоит добытчик.

Женщины и правда в первую очередь инстинктивно ценят в мужчинах именно это – способность быть добытчиком: тем, кто принесет в пещеру еду и согреет семью.

Буся с громким шуршанием выныривает из пакета. На ее седой, колючей мордочке ростались розоватые пятна сукровицы. Она с наслаждением облизывается, беззубый рот растягивается в блаженной улыбке, и она снова ныряет в мешок.

Но не тут-то было. Казанова, до этого стоявший смиренно, как на параде, не выдерживает.

Он подскакивает к своей ненаглядной и тыкается влажным носом ей в бок, требуя внимания. Буся, оторванная от священнодействия, злобно и яростно огрызается, издавая хриплое, беззвучное «гав!».

И могущественный Казанова… тут же падает на спину, подставляя ей свое вымытое, пушистое пузо и яростно виляя хвостом по пыльному асфальту. Всем своим существом он кричит: «Я побежден! Ты победила, моя королева!»

– Только я на спину падать не буду, – хрипло говорит Герман

Я поднимаю на него взгляд. В его голосе я слышу лукавые смешинки, но когда наши взгляды встречаются, он понижает его, и он становится тише, интимнее, обжигающе близким.

– По крайней мере, здесь я точно на спину падать не буду и не стану открывать тебе свое пузико. Мне бы более интимное и закрытое место.

Только сейчас я замечаю следы бессонной ночи на его лице. Под глазами легли темные, усталые мешки, а на белках проступила сеточка красных сосудиков, но от этого он кажется не изможденным, а… настоящим.

Живым. Таким же уставшим и запутавшимся, как и я.

Удары моего сердца становятся чаще и громче, они отдаются глухим стуком в висках. Мне с трудом удается сдержать дикий порыв – кинуться ему на шею, уткнуться носом в его могучее, теплое плечо, вдохнуть смесь дорогого парфюма и его кожи.

Но я сильная. Я независимая и гордая женщина. А то, что мне всю ночь снились его наглые, властные поцелуи, – это ничего не значит. Ничего! Я не покажу ему свою взволнованность и растерянность.

– Тань, ты мне, может, хоть слово скажешь? – говорит Герман, а Буся с Казановой тем временем начинают неуклюже и радостно скакать вокруг нас.

И я понимаю, что кроме дикого желания прикоснуться к нему, я невероятно хочу… просто затащить его к себе в квартиру. Уложить в свою постель и заставить выспаться.

А потом, когда он проснется, сытно накормить его своими фирменными котлетками с пюрешечкой.

Но могу ли я разрешить себе такую простую радость жизни? Не будет ли потом еще больнее и горше? И могу ли я ему, Герману, сейчас поверить? Довериться?

– Тань, а Тань! – раздается за моей спиной сердитый, настороженный голос.

Я оборачиваюсь. У приоткрытой подъездной двери стоит моя соседка Людка. На ней ярко-красный махровый халат и такие же красные пушистые, нелепые тапочки. Ее жидкие белесые волосы собраны в тугой пучок на макушке, и она не спускает подозрительного взгляда с Германа.

– Это что за мужик рядом с тобой? Пристает, че ли? – она делает паузу. – Я за ним все утро слежу! Как проснулась, выглянула в окно, а он все стоит и стоит у своей машины. Бандит, что ли, какой? Караулит тебя? Угрожает?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Людка, округлив глаза, делает неуверенный шаг ко мне и шепчет уже с испугом:

– Тань, ты что, в какую-то историю влипла? В долги, что ли, влезла? – Она повышает голос. – Взяла деньги не у тех людей? Но ты не бойся! Мы тебя всем домом отобьем! Сейчас клич кину…

– Да вот уж бандитом меня никто никогда не называл, – разочарованно и недовольно вздыхает Герман и выступает вперед, заслоняя меня собой. – Никогда в жизни бандитизмом не промышлял… Папка мой замешан был, возможно, в сомнительных делах… но тогда время такое было… Непростое, знаете ли.

– Тогда ты кто ты такой? – зло спрашивает Людка, упирая руки в бока.

– А кто с утра к женщине с пакетами мяса заявляется? – строго, почти по-отцовски, парирует Герман.

Людка, опешив, замолкает. Она хмурится, затягивает пояс на халате потуже и тихо, озадаченно, шепчет сама себе:

– Ну… только мужчина с серьезными намерениями…

Она переводит на меня шокированный взгляд, прикрывает губы пальцами и шепчет уже мне:

– Танька… Ты, наконец, себе мужика, что ли, нашла?!

– Теперь весь дом будет об этом знать, – тяжело вздыхаю я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

– А в чем проблема? – невозмутимо спрашивает Герман, наклоняется и с легким усилием подхватывает оба мешка.

Он неторопливо шагает к подъезду, оглядывается на меня через плечо, и в его глазах пляшут те самые чертовы огоньки:

– Тебе давно уже можно мужика.

– Во мне же ни молодости, ни красоты, – напоминаю я ему его же слова. – Ни выгоды.

– Видимо, великая любовь подступает, – Герман пожимает плечами, и его лицо озаряется широкой, открытой, почти мальчишеской улыбкой. – Танюш, ты крепко влипла.

– Ой! – шепчет Людка и уже пулей несется к соседнему подъезду, громко шаркая подошвами своих тапочек. – Пойду Инку обрадую!

– Люда! – вскрикиваю я в пустоту. – Не смей!

Но поздно. С балкона третьего этажа доносится хриплый, победный голос нашей общей соседки Инны:

– Да я уже все подслушала с балкона! «Богиня Котлет»! – Она заливается счастливым смехом. – И да, Тань! Теперь ты мне точно должна рецепт своих котлет! Я тоже мужиков буду ловить на котлеты!

46

– Почему он так со мной поступает? – всхлипываю я и вытираю шёлковым платком слезы со щёк.

Кутаюсь под тонким, но невероятно тёплым кашемировым пледом цвета слоновой кости.

Тяжело вздыхаю, специально чуть громче, чем нужно. Прислушиваюсь сама к себе, не переигрываю ли я в своих страданиях перед сыном? Зритель должен верить, чтобы пожалеть меня.

Аркадий ставит на низенький стеклянный столик чашку с ромашковым чаем. Пар от него поднимается ленивыми волнами.

Садится на диван рядом со мной.

Я тут же укрываю его краем пледа, обнимаю за мощные плечи и притягиваю к себе. Мой сыночек. Моя гордость. Мой любимый птенчик, который уже давно вымахал в настоящего орла.

Целую его в висок, чувствуя под губами прохладу его кожи. А после разворачиваю его лицо к себе и поглаживаю щеку. Под пальцами – колючая, жёсткая щетина.

Глаза у Аркадия печальные, тёмные, как у Германа.

– Я люблю тебя, мам, – говорит он и кладёт тяжёлую голову мне на плечо.

Я прижимаюсь ухом к его темени. Он пахнет перечной мятой, древесной смолой и немного базиликом. Очень сложный парфюм.

– Твой отец настоящий козёл, – выдыхаю я, прижимая платок к носу. – Подлец. Негодяй.

– А зачем он тебе тогда нужен? – тихо и задумчиво спрашивает Аркадий.

Он находит мою свободную руку, наши пальцы переплетаются, и он мягко, но уверенно сжимает мою ладонь. Его рука большая, тёплая, сильная.

Я неожиданно теряюсь от его такого простого, но смертельно логичного вопроса.

– Зачем? Чтобы он был моим! – отвечаю я торопливо и сама понимаю, что мой ответ выходит по-девичьи капризным и злым, без единой здравой мысли. – Я решила, что он сейчас должен быть рядом.

– А почему именно сейчас ты это решила? – не отступает он.

Я опять замолкаю от его тихого вопроса и хмурюсь. Мне определённо не нравятся вопросы сына.

Они колют, как иголки. Я откидываю от себя влажный носовой платок, поддаюсь к кофейному столику и подхватываю чашку с ромашкой. Чай горчит на языке, отдаёт травяной пылью и слабым мёдом.

Аркадий дожидается, когда я вновь вернусь в исходное положение, и вновь кладёт голову мне на плечо.

– Мам. Ты же его не любишь.

– Ну что ты говоришь за глупости? – я аж вскрикиваю. Чашка с чаем в моей руке вздрагивает, и часть горячей жидкости выплёскивается на дорогой плед. Я замираю и медленно произношу: – Аркаша. Не говори вздор. Конечно, я люблю твоего отца.

Аркаша медленно отстраняется от меня, разворачивается всем торсом и приподнимает густую бровь.

Он не моргает, вглядывается в мои глаза, буравит меня этим спокойным, взглядом.

Я теряюсь. Пытаюсь спрятать свою неловкость и почему-то нахлынувший стыд за чашкой чая. Сердито отставляю её обратно на столик. Избегаю прямого взгляда сына. Медленно выдыхаю. Закрываю глаза.

– Мам, – снова говорит Аркадий, и я крепко зажмуриваюсь, а после даже сжимаю кулаки на коленях.

Если честно, то я совсем забыла, что такое любить мужчину. Что такое чувствовать когда в груди сердце бьётся часто-часто, когда перехватывает дыхание от одного лишь взгляда.

И когда коленки подгибаются. Со мной этого не было очень-очень давно.

Вчера Герман вновь был моим. Но... это уже была не страсть влюблённости. А лишь... напоминание. Напоминание о том, что мы когда-то были рядом и когда-то любили друг друга. Любили до безумия.

– Зачем ты ведёшь такие разговоры? – сипло спрашиваю я и в отчаянии смотрю на сына.

Аркадий слабо улыбается.

А я в мыслях сама себе признаюсь, что тогда, когда я выгнала Германа, прежде всего... освободилась. И ведь эти несколько лет у меня действительно не было никаких сожалений о том, что мы развелись. О том, что мы перестали быть друг для друга родными людьми.

Мне было приятно обвинять во всём его. В том, что он подлец, изменщик, обманщик. Ведь так было легче. Легче, чем осознать то, что наша любовь... просто остыла.

– Всё, Аркадий, – я встаю и резко шагаю прочь из гостиной. Плед срывается с плеч и падает на пол бархатным комом. – Я думаю, тебе пора домой.

– Мам, – тихо окликает меня сын.

Я резко останавливаюсь в дверях, не оборачиваясь.

– Ты же его правда не любишь?

– Прекрати немедленно! – я уже кричу, разворачиваясь к нему. Моё отражение в огромном зеркале на стене – разгневанная, растрёпанная женщина с горящими щеками. – То, что я его не люблю, не значит, что он не должен быть моим!

Я замолкаю и шумно выдыхаю, осознав, что только что выпалила сокровенную, уродливую правду.

В окна гостиной пробиваются несмелые лучи утреннего солнца. И я вижу, как в них танцуют миллионы пылинок.

– Всё, уходи, – топаю ногой по холодному мрамору и скидываю руку в сторону холла. – Проваливай. И знай, что я с тобой больше не разговариваю, потому что ты меня сильно обидел.

– О, мам, я тебя сейчас обижу ещё больше, – Аркадий с угрозой встаёт и делает шаг в мою сторону.

Как же он сейчас похож на своего отца! И эта схожесть выбешивает меня до приступа низкого, животного рыка.

– Несносный мальчишка! – взвизгиваю я.

Аркадий усмехается и заявляет:

– Тебе, правда, очень давно уже нужен нормальный мужик.

Я аж захлёбываюсь от возмущения, широко распахиваю глаза и с шумом выдыхаю через ноздри.

– Ты как разговариваешь с матерью?!

– Да, – кивает Аркадий и делает ко мне новый шаг. – Тебе нужен такой мужик, который скрутит тебя в бараний рог.

– Да как ты смеешь! – кричу я.

А Аркадий смеётся:

– Да-да, именно такой тебе и нужен! У тебя слишком много нерастраченной энергии, мам.

– Ты весь в отца! – рявкаю я в бессилии и отчаянии перед этим маленьким, выросшим Германом.

Сын кивает и широко улыбается, вскинув руки в стороны:

– Ну естественно! Я же его сын. Во мне его кровь.

– Какой же ты бессовестный! – говорю я и пытаюсь заплакать, чтобы вызвать в сыне жалость и чувство вины.

Но слёзы не идут. Внутри – одна горячая ярость. Я злюсь ещё больше. И во вспышке гнева я с размаху пинаю высокую фарфоровую вазу дизайнерской работы, из которой так живописно торчали засушенные ветки ивы.

Ваза с глухим, дорогим стуком падает на мраморный пол, идёт трещинами, а затем раскалывается на несколько кусков.

И тут, словно по заказу режиссёра дурного сериала, из глубины холла доносится настойчивая, вибрирующая трель домофона.

– Если это твой отец, – строго заявляю я Аркадию, задыхаясь от гнева, – то он пожалеет, что вернулся.

Аркадий медленно качает головой, смотря на осколки вазы с философским спокойствием.

– Вряд ли это папа. Он не вернется.

Я, грациозно развернувшись на носочках своих лаковых шпилек, иду по холодному мраморному полу. Через тридцать секунд я стою у входной двери и недоумённо смотрю в экран домофона. В камеру на воротах смотрит совсем не Герман.

Смотрит его секретарша Катя. Вся такая бледная. Ее глаза полны отчаянной решимости.

Вот же дрянь наглая.

Палец сам тянется к кнопке «Вызов». Интересно, чего хочет эта молодая дурочка? Ну что ж, сейчас самое время выместить на ком-то всю свою злость. не одной же мне страдать, в самом деле.

– Чего тебе, Катя? – спрашиваю я.

– Он же у тебя?! Я хочу его видеть! – рявкает она. – Я хочу видеть этого старого кобеля!

47

– Герман! – проносится истошный крик Кати по всему дому, и в следующее мгновение в проеме гостиной возникает Катя. – Где ты?! Козел!

Она разъярена. Платье цвета горького шоколада обтягивает ее фигурку, волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается.

Она замирает на пороге, и ее большие, подведенные стрелками глаза останавливаются не на мне, а на моем сыне.

Аркадий, не торопясь, делает глоток ромашкового чая. Он лишь скидывает густую бровь и смотрит на нее с холодным любопытством.

Я вижу, как в глазах Кати мелькает дикое недоумение. Она смотрит на него и молчит.

«Герман резко помолодел и похорошел?» – наверное, думает она.

– Если ты ищешь моего отца, – голос Аркадия ровный, бархатный, без единой нотки волнения, – то его здесь нет.

– А где он? – выдыхает Катя, и я тут же ловлю новую нотку в ее голосе.

Острую, девичью заинтересованность. Вот же бесстыжая! Только что рвалась к старому кобелю, а теперь уже рассматривает моего сына, как новую жертву. Хочет и его прибрать в свои загребущие ручки.

Я встаю, словно тигрица, преграждающая путь к своему детенышу. Скрещиваю руки на груди.

– А ты догадайся, где сейчас может быть Герман, – говорю я, и мой голос звучит сладко и ядовито. – Включи свои куриные мозги.

Катя замирает на несколько секунд, ее взгляд бегает от моего насмешливого лица к невозмутимому Аркадию. Щеки ее покрываются алым румянцем.

– У Тани, – тихо предполагает она. И да, в ее голосе уже нет никакой ревности ревности.

Зачем ревновать седого «кобеля», когда перед тобой его молодая, красивая копия, от которой так и веет силой и деньгами?

– Кстати, – язвительно говорю я, заметив, как она из-за моего плеча несмело, но кокетливо улыбается Аркадию.

– Твой отец разве не рассказывал обо мне?

Вот же наглая шлюшка.

– Прости, милая, – Аркадий делает последний глоток и с легким стуком ставит фарфоровую чашку на столик. – Я понятия не имею, кто ты такая. И я совершенно не заинтересован в знакомстве с тобой, кем бы ты ни была.

Ах, как я обожаю своего сына в такие моменты! Да, сейчас я обожаю его высокомерие.

– Какой хам! – охает Екатерина и бросает на меня взгляд, полный вызова. – Сразу понятно, кто его воспитывал!

– Верно, – улыбаюсь я, делая шаг в ее сторону. Подхожу так близко, что чувствую запах ее сладковатых духов.. – И так, как его воспитывала я, у него совершенно нет интереса к таким шалавам, как ты.

– Да, – подтверждает Аркадий. – Я люблю девочек скромных, хозяйственных, заботливых. И которые вкусно готовят.

Что? Материнское сердце замирает в груди. Эта фраза прозвучала не как отговорка, а как констатация факта. Уверенно, почти нежно. Мой птенчик… он кого-то нашел?

Я тут же теряю всякий интерес к Кате, которая в любопытстве замерла у двери, и разворачиваюсь к сыну всем телом.

– У тебя уже кто-то есть? – не могу сдержать вопрос.

Аркадий кивает, его темные глаза становятся серьезными.

– Да. Но тебе вряд ли понравится мой выбор.

– Ну, если она скромная, заботливая и хозяйственная девушка, то почему она может мне не понравиться? – искренне удивляюсь я. – Ты должен поскорее нас познакомить! – строго настаиваю я.

Мне уже все равно на Катю, на Германа, на Таню. Мой сын, кажется, скоро женится!

– Пока ты еще не готова к этому знакомству, – он поднимается с дивана, поправляет воротник своей идеально сидящей рубашки и неторопливым, властным шагом подходит к нам с Катей.

Я замечаю, как Катя при его приближении заливается краской и начинает тупить глазки в пол, разыгрывая ту самую «скромность», которую он только что восхвалял. Глупая девочка. Моего сына такой дешевой игрой не возьмешь.

Он останавливается перед ней, окидывая ее разочарованным взглядом с головы до ног.

– Я думаю, что мой отец порвет с тобой, – тихо заявляет он. – Ты ему теперь больше не нужна. Свою роль милой и красивой куклы для утех ты сыграла.

Катя скидывает маску возмущения. Сжимает кулачки, и на ее глазах проступают настоящие, обидные слезы. И знаете, мне на секунду становится даже жалко ее. Проклятая женская солидарность. Я снова злюсь на Германа – взял, поиграл и бросил молоденькую дурочку, не думая о ее душе. О ее сердце.

– Я люблю твоего отца, – тихо, с надрывом говорит она.

Но я слышу в ее голосе фальшь. Не любит она его. И я не люблю. Поэтому я могу распознать в этой обиде игру. И мне вдруг дико любопытно: за сколько же эта девочка готова продать свои «святые» чувства?

– Катюш, – я прищуриваюсь. – Сколько ты хочешь?

Вот Таня заявила, что любовь не продается, а что скажет вот это молодая прохиндейка с красивыми изгибами тела?

Она смотрит на меня с недоумением, но по ее хищному взгляду я вижу – она все поняла.

– Сколько ты хочешь, чтобы ты отстала от Германа? – уточняю я.

– О, ты надеешься, что он после Тани все же вернется к тебе? – Спрашивает она ехидно. – И не хочешь чтобы я мешала?

– Не твое дело. Ответь на вопрос. Сколько?

– Это что, какая-то проверка? – Катя презрительно выпячивает губу. – Или я действительно получу то, что озвучу?

– Получишь, – мрачно произносит Аркадий.

– Аркаш! – охаю я. – Ну зачем ты лезешь? – фыркаю. – Это ведь правда была просто проверка. Я с ней сейчас играю! Что ты все портишь?! Ты как твой отец!

– А я не хочу никого проверять. Я готов дать этой дуре то, что она сейчас назовет, – он деловито прячет руки в карманы брюк и прищуривается на затихшую Катю. – Ты только называй реальную цену. Реальную и адекватную.

Катя тоже прищуривается в ответ. В ее глазах зажигаются алчные огоньки.

– Твой отец говорил, что мужчины всегда должны держать слово, – тихо, с вызовом говорит она Аркадию. – Посмотрим, сдержишь ли ты его.

– Говори, – без колебаний бросает он.

Катя задирает голову, ее пересохшие губы растягиваются в жуткой, хищной улыбке.

– Хочу трехкомнатную квартиру. На Рощинской. Там строят новостройку. Вот там хочу квартиру. Цена реальная и адекватная. И посильная для вас.

Затем она разворачивается и шагает к выходу.

– Даю две недели, – оглядывается она через плечо и подмигивает Аркадию. – Это достаточно времени, чтобы сдержать свое мужское слово, Аркадий.

Когда дверь за ней закрывается, я тяжело вздыхаю и начинаю массировать переносицу. Голова раскалывается.

– Аркаш, тебе больше некуда деньги тратить? – с осуждением смотрю на сына. – В конце концов, потратил бы эти деньги на строительство своего дома! У тебя самого скоро семья будет.

Аркадий лишь сдержанно усмехается.

– Надолго у нее эта квартира не задержится. Мне даже любопытно, что из этого выйдет в итоге. Как она ее потеряет? Мошенники отнимут, за долги отдаст или кто-то обманом отберет… – Он смотрит на меня, и в его глазах плещется холодный, аналитический азарт. – Она же тупая.

48

– Почему вы здесь? – шепчет сонная Юля, протирая глаза.

Она стоит в распахнутой двери, вся растрёпанная и милая в своей розовой пижаме.

Я сердито выхожу из лифта следом за Германом. Буся и Казанова, два моих верных спутника, следуют за нами по пятам, их когти громко и беззаботно цокают по кафелю подъезда.

– Посторонись, – строго командует Герман таким тоном, который не допускает возражений.

Юля, опешив от такого натиска, растерянно отступает вглубь прихожей, пропуская этого бородатого «захватчика» нашей квартиры.

Герман деловито заходит внутрь, и я влетаю следом, крепко сжимая в руке собачий поводок. Вот отстегать бы его сейчас по его крепкой заднице, как непослушного мальчишку.

– Мама, твы помирились? – сипло спрашивает моя дочь.

Я торопливо отмахиваюсь от неё поводком и шиплю в спину Герману, который уже скидывает лакированные туфли, подцепив пятки носками.

– Герман Иванович, вы совсем совесть потеряли?

Он останавливается, оглядывается через плечо, и его губы растягиваются в лукавой улыбке. Его глаза, уставшие, но полные озорных чертиков, встречаются с моими.

– А для тебя новость, что влюблённый мужчина теряет совесть, рассудок и чувство такта одновременно?

Из комнаты Сашки, потягиваясь и почесывая затылок, появляется сонный Макар в пижамных штанах. А следом вываливается и сам Сашка, его взъерошенные волосы торчат в разные стороны.

– Мам, что происходит? – хрипло спрашивает он и тут же зевает во весь рот, обнажая все зубы.

– Мы сейчас будем лепить котлеты, – властно и решительно, как будто объявляет о запуске нового корпоративного проекта, отвечает Герман.

Он окидывает взглядом нашу маленькую «армию» – Юлю, Макара, Сашку – и в приказном тоне заявляет:

– Быстро умываемся, чистим зубы. Переодеваемся и марш на кухню. Десант должен быть готов через пять минут!

– Герман, не смей командовать в моём доме! – я делаю шаг к нахалу, и вперед меня вырывается Казановой, почуяв всеобщее возбуждение.

Я зло и громко рявкаю на беспардонного чёрного пса:

– А ну, стоять!

Казанова так резко тормозит, что по инерции проезжает немного лапами вперёд, а затем испуганно плюхается на свой мохнатый зад. Он оглядывается на меня, прижав уши, и обнажает резцы, будто в извиняющейся улыбке.

А вот Буся тут же садится у моей ноги послушно и ждёт дальнейших указаний, всем своим видом показывая: «Я-то хорошая, я слушаюсь».

– Так! Все замолчали! – тихо, но очень чётко командую я.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет грудь, и медленный выдох. Все действительно замирают и ждут. Я сначала обращаюсь к Герману, глядя прямо в его карие, насмешливые глаза.

– Я тебя очень прошу. Уйди.

Он качает головой.

– Не уйду.

– Так... понятно, – вновь делаю вдох-выдох. – С этим мы разобрались. Герман не уйдёт.

А раз так, я перевожу строгий взгляд на Казанову, который продолжает смешно скалить на меня свои резцы.

– Вчера я не стала ничего говорить насчёт того, что тебе не помыли лапы, но сейчас... – я смотрю на Сашку. – Саша, отведёшь его и Бусю мыть лапы.

– А че сразу я? – капризно фыркает Сашка.

Я направляю на сына такой взгляд взгляд, который заставляет его замолчать. Он тяжело вздыхает, всем своим видом изображая величайшую несправедливость, и печально кивает:

– Понял, только не ори.

– Мам, – вмешивается Юля, скрещивая руки на груди. – Вот так просто ты прощаешь мужчин?

Я медленно разворачиваюсь в её сторону и прищуриваюсь.

– Ну давай, – говорю я, и в голосе звенит сталь. – Покажи мне чудеса женской магии и выгони Германа Ивановича. – Я вскидываю руку в сторону наглеца. – Выгони его!

Юля растерянно хлопает ресницами. Приоткрывает рот, закрывает его, косо смотрит на Германа, который ей с той же бесстыдной улыбкой подмигивает. Моя дочь густо краснеет, поджимает губы и обиженно шепчет:

– Уйдите, пожалуйста.

– Нет, не уйду, – Герман улыбается ещё шире и перехватывает пакеты с мясом поудобнее. – Мы, Юлечка, сейчас все вместе слепим самые вкусные котлеты на свете. Я все решил.

Юля смущается ещё сильнее. Тяжело, почти театрально, выдыхает и смотрит на меня умоляюще:

– Я не могу его выгнать.

А потом её взгляд перескакивает на Макара, который как раз натягивает на себя застиранную чёрную футболку с какой-то метал-группой.

– Макар! Давай ты! Выгоняй его! Ты же у нас... у нас здесь сейчас старший мужчина в доме!

– Какая ты очаровательная ябеда, Юля, – смеётся Герман и, словно хозяин, скрывается в коридоре, который ведёт на кухню.

Макар подтягивается, разминает плечи, и по его лицу бродит задумчивая улыбка.

– Что-то мне подсказывает, – говорит он, шагая мимо обиженной Юли, – что если я сейчас выгоню Германа Ивановича, то он опять придёт. Мне придётся его опять выгонять, а он опять придёт. И так до бесконечности. – Он оглядывается на меня, и я чувствую, как предательская улыбка пытается пробиться сквозь маску гнева. – Да и мама, кажется, совсем не против, чтобы на нашей кухне похозяйничал мужик.

Я на него прищуриваюсь:

– Язычок прикуси.

– Ну не против же, мам, – Макар ухмыляется. – Я давно тебя такой не видел.

– Какой? – спрашиваю я, уже чувствуя, как гнев потихоньку сменяется чем-то тёплым и нелепым.

– Счастливой, – просто отвечает мой сын.

И эти слова обезоруживают меня окончательно. Я стою в прихожей, в окружении детей и… мне хорошо.

Будто я этого утра всю жизнь и ждала.