Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"
Автор книги: Арина Арская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
5
Тепло и тихо. Слишком тихо. Глухой рокот мотора едва слышен. Он убаюкивает.
Воздух густой, насыщенный запахом дорогой кожи салона, с нотами горького базилика и чего-то пряного, мускусного – будто от большого, ухоженного хищного кота.
Я жмусь в угол огромного заднего сиденья, стараясь занять как можно меньше места.
Гладкая, прохладная кожа подо мной скрипит от малейшего движения. Между мной и генеральным опущен массивный подлокотник, но он – жалкая преграда.
Герман Иванович все равно слишком близко. Он заполняет собой все пространство, его уверенное, спокойное присутствие давит сильнее, чем любой физический контакт. Он может в любой момент протянуть руку, коснуться меня.
Он откинулся на спинку сиденья, голова запрокинута, глаза закрыты. В полумраке салона, подсвеченный лишь мерцающими огнями приборной панели, его профиль кажется особенно резким и строгим – высокие скулы, орлиный нос, аккуратная седая борода, подстриженная с миллиметровой точностью.
Он похож на спящего льва – могучего, уверенного в своей силе и абсолютно недосягаемого.
И почему-то дико хочется протянуть руку и провести пальцами по его щеке, почувствовать подушечками колючую мягкость той самой бороды… Я с силой закусываю губу и резко отворачиваюсь к окну, прогоняя эту безумную мысль. Напоминаю, что он – циничный мерзавец.
За тонированным стеклом проносится ночной город. Огни фонарей и окон растекаются длинными золотыми и алыми полосами. Где-то там мой дом, мой сын, который, наверное, уже делает уроки, и моя старая собака Буся…
Я здесь, в этой дорогой клетке на колесах, рядом с мужчиной, для которого я – всего лишь реквизит для спектакля.
Раздается громкий, довольный вздох. Я вздрагиваю, будто меня ударили током.
– Ну что, Танюша, – говорит Герман, не открывая глаз. Он разминает шею, и раздается тихий, пугающий хруст позвонков. Затем он медленно потягивается, расправляя свои мощные плечи, и разворачивается ко мне вполоборота. Его карие глаза в полумраке кажутся почти черными. – Ну-ка, Танюша, посмотри на меня. С любовью.
Я настороженно кошусь на него и шепчу, будто водитель может подслушать:
– Прямо сейчас?
– Да, – кивает он. Его лицо серьезно. – И этот взгляд, который ты демонстрируешь мне сейчас, мне категорически не нравится. Ты смотришь на меня не как на любимого мужчину, от которого у тебя в трусиках прям вот полный потоп, а как на злого Деда Мороза, который сейчас спрячет тебя в мешок и утащит в темный-темный лес.
Я кусаю губу, чтобы не расхохотаться истерично и не заплакать одновременно.
– А может быть, для начала… вы посмотрите на меня с любовью? – тихо предлагаю я. Мастерски перевожу стрелки. – Чтобы я поняла, как это… работает.
Герман широко улыбается, прищуривается.
– Да без проблем.
Он проводит ладонью по своим идеально уложенным волосам, поглаживает бороду, на секунду закрывает глаза. А когда открывает их снова – у меня перехватывает дыхание. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Его взгляд… Боже, его взгляд. Он стал совершенно другим. Глубоким, бархатным, бесконечно теплым и одновременно обжигающе-горячим. В этих темных глазах сейчас плещется самое настоящее, безудержное восхищение. Мужское обожание, раболепие, почти мольба. В них столько страсти и нежности, что по моим рукам бегут мурашки. Он смотрит на меня так, будто я не «серая и невзрачная» Татьяна, а самое дорогое и прекрасное существо на этой планете.
Богиня.
Он медленно протягивает руку. Его пальцы, теплые и твердые, касаются моего подбородка, мягко заставляя меня повернуться к нему лицом.
– Моя милая, – хрипло шепчет он, и его голос вибрирует искренним желанием. – Почему ты грустишь?
Я замираю, не шевелюсь. Смотрю на него широко распахнутыми глазами. В груди, под тесным бархатом платья, ноет и бешено колотится сердце – глупое, наивное, которое так хочет верить в эти тихие, восхищенные слова, полные нежности и обожания.
– Теперь твоя очередь, – командует он.
И с него мгновенно слетает маска влюбленного мужчины. Так резко, что я аж поперхиваюсь и выдавливаю из себя короткий, сухой кашель. Я прижимаю пальцы к губам и в полном шоке смотрю на него.
– Это было… чудовищно, – выдавливаю я. – Вы так… сыграли.
Он разочарованно вздыхает, снова откидываясь на спинку сиденья.
– Женщину обмануть не сложно, Таня. Мужчину – тяжело. А женщина – она легкая добыча для хорошего актера. Ну, ты тему-то не переводи, – сердито хмурится он. – Ну-ка, сыграй для меня влюбленную дуру, которая готова в любой момент раздвинуть передо мной ножки.
Я возмущенно ахаю. Во рту пересыхает. Хочу напомнить ему о приличиях, о том, что он все-таки разговаривает с женщиной, но понимаю – это бессмысленно. Передо мной сидит самый настоящий, отъявленный мерзавец. И мне надо играть по его правилам. Ради пяти зарплат. Ради Сашкиной куртки.
Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох, сдувая со лба непослушный локон. Представляю…
Представляю его – не этого циника, а того мужчину, которого я могла бы полюбить.
Я должна быть той, кто любит его бороду. Седые волоски в густых бровях. Даже эти равнодушные, колкие глаза. Его уши. Кончик носа. Ресницы…
Я открываю глаза и смотрю на него, пытаясь наполнить свой взгляд тем самым обожанием, которое только что было в его взгляде.
Герман тяжело вздыхает.
– Знаешь что? Лучше уж смотри на меня, как на злого Деда Мороза.
Я чувствую напряжение в глазах и понимаю, что я сейчас жутко выпучилась на Германа, будто… будто пытаюсь родить ежа.
– Видимо, – Герман вскидывает бровь разочарованно глядя на меня, – в твоей жизни давно не было мужчин. Выдыхай, Танюша, – он вновь откидывается назад. – Ты только не влюбись в меня, – снисходительно вздыхает, – ты совсем не мой вариант. Ничего на тебя не шевелится. Помни об этом, Танюша.
6
Машина почти бесшумно скользит по идеально гладкому асфальту, будто плывет по черной реке.
По обе стороны дороги, словно стражники, выстроились в безупречный ряд высокие, стройные кипарисы. Из травы, бьют мощные лучи подсветки, заливая их снизу вверх таинственным, почти мистическим светом.
Я жмусь в угол салона, стараясь дышать тише. И вот, за поворотом, появляется оно.
Я замираю, глазам своим не веря.
Огромный. Ослепительно белый. Помпезный до неприличия особняк, скорее похожий на дворец или музей, высеченный из белого камня.
Он в три этажа, с массивными колоннами поддерживая какой-то невероятных размеров балкон. И он весь подсвечен.
Десятки, сотни светильников, установленные по всему периметру, выхватывают из темноты каждую деталь, каждый завиток лепнины, каждую линию камня. Он сияет.
Перед ним – фонтан, огромная чаша, в центре которой какие-то мраморные боги или нимфы застыли в вечном танце. Струи воды, подсвеченные снизу, взмывают вверх и обрушиваются вниз с тихим, благородным плеском.
Машина медленно, почти лениво объезжает фонтан по кругу и плавно, без единого толчка, останавливается у подножия широкой мраморной лестницы, что ведет к массивным резным дверям.
Сердце ухает куда-то в пятки. Всё. Приехали.
Я машинально трясущейся рукой тянусь к рычажку двери – надо же как-то выбираться из этой роскошной тюрьмы.
– Сидеть, – раздается рядом низкий, мрачный рык.
Я замираю и недоумённо смотрю на Германа. Его профиль в свете приборной панели – твердый, непроницаемый.
– Я вам, что, собака? – вырывается у меня сиплый шёпот. Голос сдает от волнения. – Что за команды?
Он медленно поворачивается ко мне, щурится. Его темные глаза скользят по моему лицу, и в них читается легкое раздражение.
– Возможно, в твоём мире не принято, чтобы мужчина открывал дверцу женщине, – тихо, но очень чётко поясняет он. В его голосе – непоколебимая уверенность в своей правоте. – Но в моей жизни так положено. Поэтому ты, как хорошая девочка, будешь сидеть тихо. И ждать, когда я выйду первым и открою для тебя дверь.
Я откидываюсь на спинку сиденья и фыркаю:
– Играете в джентльмена?
– Я и есть джентльмен, – хмыкает он. – А ты… ты леди, – строго поясняет он.
– Я уже пожалела, что согласилась на эту глупую сделку, – сиплю я, глядя в свое отражение в тонированном стекле – напуганное и нелепое в этих бриллиантах.
Герман неожиданно подается ко мне. Его движение стремительное, как у хищника. Он нависает надо мной, загораживая весь мир, и пристально вглядывается в мои глаза. Его губы расплываются в медленной, хищной улыбке, обнажая ровные белые зубы.
– Пожалеешь ты, Танюша, – тихо, почти ласково говорит он, – в конце всего этого балагана. Вероятно, ты будешь даже в слезах убегать. А сейчас… это лишь предчувствие.
Он подмигивает мне, а затем быстро, энергично и так же внезапно отстраняется. Затем он легко и бесшумно покидает салон, мягко захлопнув за собой дверцу.
Я остаюсь одна в тишине и гуле своего сердца. Господи, во что я ввязалась?
Через стекло я вижу, как он обходит машину – широкими, уверенными шагами. Его фигура в идеально сидящем костюме кажется монолитной и невероятно мощной на фоне сияющего особняка.
И в этот момент высокие белые двери на том самом мраморном крыльце медленно, торжественно отворяются.
Появляется женщина. Высокая, стройная блондинка в платье из изумрудного атласа, которое обволакивает её идеальные формы, переливаясь при каждом движении. Она непринуждённо приподнимает руку в изящном приветствии. Её поза, её улыбка – это чистой воды превосходство и уверенность в своей неотразимости.
Герман лишь властно и надменно кивает ей в ответ, даже не удостоив её полноценного взгляда. Его внимание всё ещё приковано ко мне. Он тянется к ручке двери.
А у меня в голове настоящая паника. Как выходить? Совсем забыла! Сначала ногу выставлять? Или сначала ему руку подать? Мама родная, я обычно сама выхожу из… автобуса. Там никто рук не подает.
Я лихорадочно перебираю в памяти глупые статьи из женских журналов в очереди к гинекологу.
Пока я мечусь в мыслях, дверца распахивается. Герман галантно протягивает руку. Его ладонь открыта.
– Сначала руку, Танюша, – тихо, одними губами, шепчет он.
Я вздрагиваю и смотрю на него в полном ступоре.
– Вы что, читаете мои мысли? – вырывается у меня удивленный шёпот.
Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки.
– Да всё на твоём лице написано. Как в книжке с крупными буквами. Давай, не задерживай.
Я печально вздыхаю, собираю всю свою волю в кулак и вкладываю свою холодную, чуть влажную от нервов ладонь в его тёплую, сухую и твёрдую руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих – уверенно, крепко, почти по-хозяйски.
Я немного наклоняюсь вперёд, перенося вес на его руку, и делаю шаг из машины.
Я стараюсь. Боже, как я стараюсь быть грациозной, плавной и ловкой! Но каблуки-убийцы, эти адские шпильки, предают меня в самый ответственный момент. Носок одной туфли цепляется за каблук другой, и я с глухим «упс!» заваливаюсь вперёд – прямо на Германа.
Он машинально, рефлекторно подхватывает меня, его мощная рука обвивается у меня вокруг поясницы, прижимая к себе. Я врезаюсь лицом в его грудь. Твёрдую, широкую.
Тишину разрывает только мой сдавленный вздох.
Первая мысль – он так вкусно пахнет. Древесной смолой, немного перца и что-то терпкое… мускус, а затем мир сужается до его груди, в которой ровно бьется сердце.
Я чувствую жар его тела через тонкую шерсть пиджака и гладь хлопковой рубашки. Он обжигающе горячий, как раскалённый камень. Чувствую его мужскую силу – скрытую, сдержанную мощь, которая исходит от него волнами.
Это пугает. Эта грубая сила, эта властность. Но в то же время… заставляет сладко испугаться. По телу бегут мурашки, а внизу живота зарождается предательское, тёплое и стыдное чувство, которое я забыла, похоронила лет двадцать назад.
В этот момент я понимаю. Очень чётко и ясно. Давно. Очень-очень давно у меня не было мужчины.
Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его лицо совсем близко. Его карие глаза смотрят на меня с немым вопросом.
– У меня… почти получилось, – сипло шепчу я, чувствуя, как горит всё лицо.
Герман смотрит на меня, и его губы медленно расплываются в самой что ни на есть самодовольной, торжествующей улыбке.
– У тебя отлично получилось, – шепчет он. Его дыхание касается моей кожи, и по телу пробегает новая дрожь. – Я уже чувствую, как моя очаровательная Маргошечка готова порвать тебя на части. Ты специально?
– Нет. Само вышло…
– Это была прекрасная импровизация, Танюша.
Его рука на моей пояснице давит сильнее, прижимая меня к себе ещё на секунду, и я чувствую всю твердь его мускулистого тела. Его насмешливые, красиво очерченные губы так близко… Слишком близко.
Он с угрозой прищуривается, и у меня перехватывает дыхание. Этот бородатый, бесстыдный демон… Он сейчас меня поцелует.
Вот что он задумал. Он сейчас тоже, как открытая книга.
Прямо здесь, на глазах у этой самой Маргошечки. Это будет идеально, это выбесит её до чертиков, но его намерение обрывает громкий, недовольный, ледяной женский голос:
– Герман, ты не хочешь объясниться? Кого ты привёз в дом моих родителей?
Герман не отводит от меня взгляда. Его взгляд по-прежнему всматриваются в мои глаза, полным паники. Он наклоняется чуть ближе, и его шепот обжигает ухо:
– Я верю в тебя, Танюша. Помни, ты сегодня ты невероятно в меня влюблена.
7
Герман медленно, почти лениво разворачивается к той, чей голос не позволил случиться его наглому поцелую со мной.
Спасибо. Я бы не пережила.
Я не целовалась уже лет десять, и я уже совсем забыла, каково это, когда кто-то касается твоих губа, а затем и вовсе сует свой язык… Так, Танюша!
Фу, Танюша! Прекрати думать о языке Германа!
Движение Германа в сторону бывшей жены заставляет и меня повернуться, и его рука, тяжелая и теплая, ложится мне на поясницу, властно притягивая к своему боку.
Перед нами, в нескольких шагах, застыла та самая Марго. И боже правый, она именно так себе и представляется – бывшая жена олигарха.
Высокая, статная, с холодным идеальным блондом волос, уложенных в идеальную, будто высеченную из мрамора прическу.
Черты лица у нее удивительно правильные, четкие, благородные – и по ним совершенно невозможно дать ей те же пятьдесят, что и Герману.
Видно, что над этой внешностью трудятся лучшие косметологи города, а может, и мира.
Она просто безупречна. От безупречно острых ногтей, покрытых лаком цвета темного изумруда в тон платья, до самых кончиков длинных, шелковистых ресниц.
Ее платье – это шедевр портновского искусства, изумрудный атлас, облегающий и подчеркивающий каждую линию безупречной фигуры. Оно переливается в свете многочисленных огней особняка, и мне кажется, я даже слышу его тихий, дорогой шелест.
– Герман, ты не хочешь объясниться? – ее голос ледяной и ровный. – Кого ты привёз в дом моих родителей?
Герман лишь улыбается – широко, самодовольно и чуть свысока. Его пальцы слегка сжимают мой бок, напоминая о моей роли.
– Это моя бывшая жена Марго, – Герман Иванович улыбается с издевкой тянет ее имя на последней “о”.
– На ужин был приглашен только ты, Гера, – она щурится. – Без лишних прицепов…
– Милая, это не прицеп, – Герман Иванович смеется, прижимает меня к себе крепче. Он делает небольшую паузу, наслаждаясь моментом – это моя любимая женщина.
Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки от этих слов. «Моя женщина». Звучит так властно, так уверенно, так… окончательно, но все это ложь.
Чую, я буду плакать после этого вечера.
– Это смешно… – фыркает Марго и уничижительно смеривает меня взглядом, а после кривит алые губы. – Да уж, Гера, потянуло тебя после королевы на… юродивых крестьянок…
– Марго, возьми себя в руки, – говорит он строго, и в его баритоне появляются стальные нотки, от которых становится не по себе. – Сквернословие тебя совершенно не красит. И не унижай мою спутницу.
– Ты привел какую-то потрепанную потаскуху…
Кажется, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет по мраморным ступеням. Но внутри поднимается какая-то упрямая, горькая волна. Да, я здесь за деньги. Да, я «серая и невзрачная». Но «потрепанная потаскуха»?
Я делаю маленький шаг вперед, чувствуя, как каблуки предательски качаются на идеально отполированном камне. Поднимаю подбородок и смотрю на эту роскошную фурию.
– Я не совсем подхожу под категорию… потаскух, Марго. Но я понимаю ваши эмоции. Бывшим женам часто бывает неприятно видеть, как их бывшие мужья счастливы с другими.
В ее глазах на секунду в них мелькает неподдельное удивление и даже растерянность. Видимо, она не ждала, что «серая мышка» осмелится заговорить. Она из тех, кому не отвечают.
Она вскидывает идеально ухоженную бровь, изучающе смотрит на меня с ног до головы, и на ее губах появляется кривая, холодная усмешка.
– Не советую тебе со мной в таком тоне разговаривать, милочка, – выдыхает она, и в ее тихом голосе слышится настоящая угроза.
В этот момент высокие двери особняка снова открываются, и на свет появляется еще одна блондинка.
Молодая, лет двадцати пяти, в легком, но безумно стильном платье из белого хлопка, сшитом по стройной, юной фигуре. Она легко сбегает по ступеням, улыбаясь.
– Папа! – ее голос звонкий и радостный. – наконец, ты приехал…
Но улыбка замирает на ее лице, когда она замечает меня рядом с Германом. Она застывает на месте, недоуменно переводя взгляд с меня на свою мать.
Марго оборачивается к дочери, и ее лицо искажается гримасой презрения.
– Ваш отец, – говорит она с ядовитой сладостью, – привел к нам новую женщину, Фиса. Вот так сюрприз, да?
Герман, не обращая внимания на её слова, вновь уверенно приобнимает меня и ведет мимо окаменевшей от ярости Марго к лестнице, где застыла его дочь. Его широкая ладонь на моей пояснице слишком низко. Почти у попы. И ведь не шлепнуть его, потому что я этого бородатую падлу сегодня “люблю и обожаю”.
– Привет, Анфиса, – широко улыбается он дочери. Он кивает в мою сторону, его взгляд становится нарочито нежным. – Это Татьяна.
Потом он смотрит на меня, и в его глазах я читаю команду: «Твой выход».
Я внутренне собираю всю волю в кулак. Вдыхаю терпкий, дорогой аромат его парфюма, смешанный с легким запахом ночного цветущего жасмина из сада. Обращаю свой взор на Анфису, которая – точная копия матери, только моложе и пока без той стальной холодности, но уже чувствуется острая стервозность.
– Приятно познакомиться, Анфиса, – говорю я, заставляя свои губы растянуться в самой мягкой, самой дружелюбной улыбке, на которую способна.
Делаю небольшую паузу, чтобы мои слова точно долетели и до Марго, стоящей за спиной:
– Надеюсь, мы с тобой подружимся. Я так волнуюсь, – играю для Германа женский испуг и надежду. – У меня, кстати, тоже дочка. Чуть помладше тебя… – настал момент для отработки пяти зарплат, – она всегда мечтала о старшей сестре.
8
Сама в шоке от себя. Я нашла для моей дочки Юли старшую сестру. Да еще какую.
Богатую, красивую и невероятно возмущенную.
Я смотрю на Анфису с улыбкой, а она на меня с ужасом. Она явно против младшей сестры. Будь ее воля, то она бы сейчас с удовольствием запустила бы в меня своей красивой туфлей из белой замши.
Ох, наведу я тут шороху, если не буду себя сдерживать. И для истерик Маргариты ее дочери мне не придется даже их оскорблять.
Анфиса встряхивает своей шикарной копной блондинистых волос, фыркает так же презрительно, как ее мать секунду назад, разворачивается и, не сказав ни слова, торопливо взбегает по лестнице.
Дверь захлопывается за ней с глухим, но выразительным звуком, в котором слышится: «Какой бред!».
Герман тяжело вздыхает, но это наигранная печаль.
Он переводит на меня взгляд, и его карие глаза вдруг наполняются такой искренней, отеческой печалью, что я на секунду забываю, что это всего лишь игра.
Я хочу верить, что он – хотя бы тот папа, который сейчас очень расстроился, что я посмела так обидеть его дочурку.
Но это игра. Для чего нужна эта игра, я не совсем понимаю, но чую, что Герочка не для обычного веселья бесит самых близких для него женщин.
И это не мое дело.
Я тут ради пяти зарплат, а не ради разгадки сложной души богатого самодура в разводе.
– Ей нужно время, – тихо говорю я, продолжая подыгрывать Герману.
Я решаюсь на отчаянный шаг. Поднимаю руку и касаюсь его аккуратно подстриженной бороды. Под пальцами она не жесткая, а удивительно мягкая, шелковистая. Я не отвожу взгляда от его глаз и шепчу так, чтобы слышал только он:
– Она же девочка. Она тебя очень сильно ревнует. Девочки часто ревнуют пап к новым женщинам.
Герман улыбается шире, и в его глазах вспыхивает одобрение и веселье.
– Фиса девочка уже взрослая, – громко заявляет он, чтобы его точно услышала Марго. – Ей придется принять мой выбор.
И тут он переводит пристальный, вызывающий взгляд на Марго. Та стоит все на том же месте, но кажется, что она вся побледнела и напряглась, как разъяренная кошка, готовящаяся к прыжку.
Марго делает твердый, агрессивный шаг в нашу сторону. Ее каблуки отчаянно цокают по мрамору, и этот звук похож на треск ломающегося льда.
– Мои родители не поймут этого, – цедит она сквозь сжатые, практически не двигающиеся губы. Ее идеальная маска дает трещину, и сквозь нее прорывается настоящая, неприкрытая злоба. – Не поймут того, что ты привёл с собой чужую женщину, которую никто не знает и не хочет знать! Ты в своем уме, Герман?
Герман очаровательно, почти по-мальчишески улыбается и с непоколебимой уверенностью заявляет:
– Зато будут рады мои родители. Что их сын… – он делает театральную паузу, глядя прямо на нее, – вновь остепенился. Вновь под крылом женщины…
Я вздрагиваю и поднимаю на него испуганный взгляд.
– Твои родители… тоже здесь? – тихо, едва слышно выдавливаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Лобстеры и морские ежи внезапно кажутся мне самой незначительной проблемой в мире.
Все слишком серьезно. Я готова злить и обманывать богатую стерву, но вводить в заблуждение пожилых родителей… Это слишком жестоко. Слишком цинично.
Герман смотрит на меня, и в его глазах плещется безудержное веселье от всего этого бардака, который он устроил. Он доволен.
– Конечно, – отвечает он легко и без тени вины. – Они меня и уговорили на этот ужин. Я не считаю верным быть на ужинах с бывшей супругой за одним столом.
– А знаешь… – Марго неожиданно берет себя в руки и подплывает к нам с высокомерной царственностью. – Мне тоже вдруг стало любопытно, мой милый….
– Прости, но не твой, – вздыхаю я печально и крепко обвиваю мощную руку Германа.
Я чувствую под тканью пиджака его напряженные мышцы. Боже мой, хотела бы я увидеть какой он без одежды. Я, кажется, краснею, но мне на руку. Мне сейчас и надо быть наивной, наглой и смущенной идиоткой в глазах Марго.
– Что, прости? – спрашивает Марго, предостерегая меня холодным тоном.
– Он не твой милый, – поясняю я с той же милой улыбкой, с которой кормлю по утрам мою старую собаку бусю влажным кормом, – Герочка… он – мой.
Кажется, что весь мир замирает и что он сейчас взорвется осколками ненависти и ярости Марго.
Ее ресницы вздрагивают, по правой стороне лица пробегает едва заметный спазм…
Короче, Маргошечку корёжит от меня. Буквально.
– Твой, – ласково соглашается “мой Герочка” и касается теплой сухой ладонью моей шеи, привлекает к себе и нежно целует в висок. – Только твой.
– Я пойду переговорю с Аркадием, – шипит Марго и шагает к лестнице, – может, хоть сын объяснит тебе, что ты сейчас унижаешь всю семью.
– Или я ему объясню, что я живу дальше.
Смеется Герман, а затем, когда Марго поднимается на последнюю ступень, разворачивается ко мне. Подается вперед и шепчет:
– А ты умница.
– Я только начала, – с вызовом говорю я, пряча под напускной смелостью смущение от близости к живому тестостероновому мужику.
– Так и я тоже только начал, Танюша, – наклоняется ближе, и я непроизвольно вдыхаю его теплый выдох. – И кстати, моя мама всегда была без ума от Марго. Она со мной не говорила около полугода после нашего развода. Поэтому… – он делает паузу, – будь готова и… маму мою сильно не кусай.
– Но она меня будет кусать?
– Да, – Герман кивает.
– А если… – вызов в моем голосе становится более отчетливым и громким, – если я приручу вашу маму? М? Если я ей понравлюсь? Что тогда?
– Женюсь, – Герман скалится в улыбке.
