Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

19

Я медленно поднимаюсь с холодной лавочки. Бархат платья неприятно липнет к вспотевшей коже. Буся на моих руках утыкается мокрым носом в мою ключицу. Бухтит что-то неразборчивое на своем собачьем.

Делаю несколько шагов по песку, который противно хрустит под убийственными каблуками.

Герман тем временем снимает свой пиджак с перекладины турника.

Он не надевает его, как обычный мужик – суетливо засовывая руки в рукава и дергая плечами. Нет.

Он деловито встряхивает пиджак, и одним широким, отработанным движением накидывает на свои могучие плечи. Пиджак ложится идеально, будто сам стремится облечь эту властную фигуру.

По Герману сразу видно – человек при деньгах. При серьезных деньгах и такой же серьезной власти.

В каждом его движении – хищная уверенность, от которой по спине бегут сладкие мурашки.

Он подходит ко мне. Его большая, теплая рука тянется к Бусе. Уверенные альцы скребут ее за ухом. Моя старая разбойница зажмуривает свои подслеповатые глазки, блаженно вытягивает шею и даже причмокивает беззубой пастью.

– Какая ты кайфушка, Буся, – хрипит Герман тихим, обволакивающим голосом.

И по моим голым рукам пробегает новая волна мурашек – теплых, щекотных, предательских.

Я не против того, чтобы Герман и меня почесал за ушком.

Он поднимает на меня взгляд. Время замедляется. Темные глаза Германа затягивают, как черные дыры. В них плещется что-то опасное и манящее. Сердце глухо колотится под тяжелым бархатом.

Мне кажется, что сейчас должно случиться то, что случается в глупых романтических книгах. Он обхватит мое лицо своими большими, теплыми ладонями. Наклонится. Его борода коснется моей кожи, колючая и мягкая одновременно.

А потом он нагло и властно поцелует меня. Прямо с языком. Глубоко, без спроса, заберет все мое дыхание.

И я, конечно, возмущенно вскрикну. А может, даже укушу его за наглый язык. До крови. Отшатнусь и назову его бессовестным подлецом. А потом побегу в темноту, прижимая к груди Бусю, с бешено бьющимся сердцем и дурацкой, смущенной улыбкой на лице.

А он останется стоять здесь. Будет смотреть мне вслед с наглой ухмылкой и тихо скажет в ночь: «Все равно ты будешь моя».

Но жизнь – не сказка. Не сюжет женсокго романа.

Интимную тишину разрывает настойчивая, вибрирующая трель.

Герман резко отводит руку от Бусиной головы. Его лицо становится сосредоточенным и деловым. Он торопливо засовывает руку в карман дорогих брюк и достает тонкий, темный смартфон.

Экран вспыхивает ослепительным белизной в темноте. И на нем – фотография. Очень откровенная.

Юное тело в черном кружевном белье. Стройная фигура с упругими, наливными яблочками, едва прикрытыми ажурными чашечками. Ноги до небес. Я узнаю эту укладку, эту безупречную кожу. Катя. Его секретарша.

У меня в горле пересыхает.

Вслед за фотографией прилетает сообщение. Я не успеваю прочитать текст, но вижу только начало: «Милый, это я…»

Герман самодовольно усмехается. Уголки его губ ползут вверх. Он быстрым движением большого пальца касается экрана и печатает ответ. Я вижу только последние слова: «… через тридцать минут буду.»

Он выключает телефон, прячет его в карман и поднимает на меня взгляд. В его глазах не осталось и следа от того бархатного тепла, что было секунду назад. Только холодная практичность начальника, довольного выполненной работой.

– Вы сегодня отлично справились с поставленной задачей, – говорит он ровным, лишенным эмоций голосом. – Премию получите завтра до обеда. А сейчас я объявляю вечер завершенным.

Он кивает мне коротко, поправляет воротник пиджака. Песок неприятно скрипит под его подошвами, когда он разворачивается и уверенной походкой удаляется к своей темной, бесшумной машине.

Буся на моих руках печально смотрит ему вслед. Открывает свою маленькую, беззубую пасть и издает тихое, жалобное поскуливание. Оно перерастает в тоскливый, прерывистый вой.

– Вот же козлина, – выдыхаю я.

20

– Мама, мне Саша всё рассказал! – щебечет в моём дешевеньком смартфоне голос Юльки, такой звонкий и взволнованный, что у меня аж барабанные перепонки сводит. – Я теперь тоже хочу немедленно познакомиться с твоим новым кавалером!

Она издаёт короткий, взволнованный смешок.

– Сашка его так описал… «Бородатик-мажор на тачке с тремя семёрками»… – Тут Юля уже полноценно смеётся, и этот смех такой заразительный, домашний. – Ну, я вся заинтригована, мама!

Я медленно шагаю по утреннему коридору офиса, мимо одинаковых унылых кабинетов.

В правой руке я мёртвой хваткой сжимаю ручки пакета из плотного глянцевого картона. В нём лежат смятое чёрное бархатное платье и коробочки с ледяными бриллиантами. В подмышке неудобно зажата коробка с теми самыми адскими шпильками-убийцами.

– Ты такая скрытная, мама! – Юля опять смеётся, и мне до боли хочется оказаться сейчас дома, на кухне, а не здесь, в этом стерильном мире. – Мы даже и подумать не могли, что у тебя мужчина появился! – Она делает паузу и понижает голос до шёпота. – Сашка и Макару позвонил. Макар озадачен, немного недоволен, и, возможно, мы можем спрогнозировать драку Макара с твоим новым кавалером, но…

– Подожди, Юлечка, – перебиваю я её, стараясь, чтобы голос звучал тихо и уверенно, а не так, как будто я только что пробежала марафон. – Не гони коней.

Я закусываю кончик языка, пытаясь отрезвить себя. Всю эту ночь я не могла сомкнуть глаз.

Обнимала печальную, всхлипывающую во сне Бусю, уткнувшись лицом в её колючую шерстку, и прокручивала в голове один и тот же момент.

Как этот наглый и бессовестный бородатый козлина бросает меня посреди детской площадки и укатывает в своей тёмной, бесшумной машине к своей сладкой, молоденькой Кате.

Это была ревность. Самая противная и гадкая ревность из всех возможных. Ночная ревность. Та, что заставляет женщин ворочаться на простынях, кусать губы до крови, грызть ногти и рвать на голове волосы.

– Ну, мам, – тянет недовольная Юля. – Я хочу увидеть его. Я хочу познакомиться. Давай на этих выходных. Всё! – она повышает голос до командных ноток. – Я решила. На этих выходных ты меня и Макара знакомишь с новым кавалером. Мы должны проверить его на прочность.

Я открываю рот, чтобы выдохнуть правду. Что никакого кавалера нет. Что это был фарс, цирк, унизительный спектакль за пять зарплат. Но Юля не даёт мне и шанса.

– Ладно, мне на пару надо! Целую! – раздаётся её бодрый голос, и связь обрывается.

В телефоне – короткие, безучастные гудки.

С тяжёлым вздохом, от которого в груди ноет, я прячу телефон в карман своего старенького, укороченного пиджака.

Подхожу к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Герман Иванович Петров, Генеральный директор». Обхватываю вспотевшей ладонью холодную бронзовую ручку, давит вниз. Дверь с тихим щелчком поддаётся.

И мой взгляд сразу натыкается на Катю.

Она сидит за своим идеальным стеклянным столом и смотрит на меня поверх плоского монитора. В её глазах – привычное высокомерие.

Сегодня она в облегающем платье цвета горького шоколада, от которого её кожа кажется ещё белее, а сочные губы ярче.

Катя с угрозой клацает кнопкой мышки, убирает руку с клавиатуры и прищуривается.

– Здравствуйте, Татьяна.

Я приподнимаю подбородок, делаю решительный шаг вперёд и захожу в приёмную. Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

– Герман Иванович у себя? – спрашиваю я, и, к своему удивлению, в голосе нет и намёка на дрожь.

– А по какому вопросу? – с презрительным высокомерием тянет Катя, обводя меня взглядом с ног до головы.

Её взгляд задерживается на моём дешёвом пиджаке и на картонном пакете в моей руке.

– По вопросу реквизита, – отвечаю я и приподнимаю пакет. Изнутри мягко стукается коробочка с бриллиантами. – Надо бы вернуть.

Катя медленно, как хищница, встаёт из-за стола. Поправляет и без того идеально сидящее платье на крутых бёдрах и подплывает ко мне.

Между нами остаётся всего шаг. Она протягивает руку с длинными, идеально покрытыми лаком ногтями. Её пальцы холеныые, бархатные.

– Можете реквизит вернуть мне, – говорит она с лёгкой усмешкой.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Но внутри что-то щёлкает. Вспоминается её фото в чёрном кружеве на телефоне Германа. Вспоминается её влажный, голодный стон в тёмном коридоре.

– Я отдам лично, – вдруг и неожиданно для самой себя заявляю я строго и безапелляционно. – Это была личная договорённость между мной и Германом Ивановичем. Он меня ждет.

Я вру. Я нагло вру.

Зачем?!

Глаза Кати сужаются до щёлочек. Она делает ещё полшага вперёд. Мы почти соприкасаемся. Её цветочный парфюм вызывает во мне тошноту.

– Что за глупость? – тихо, почти шипит она. – Ваша роль сыграна.

Её слова бьют точно в больное. В самое нутро. Но я не отступаю.

Пошла ты в жопу, Катя. Раз я начала лгать, то пойду до конца. Не знаю зачем, но мне срочно надо к Герману.

– Одна роль сыграна, – говорю я, глядя ей прямо в глаза. Я чувствую, как краснею, но надеюсь, что она примет это за гнев, – но будет и вторая роль.

– Это же какая? – шипит Катя мне в лицо.

Но тут бесшумно приоткрывается дверь кабинета Германа, и на пороге появляется он сам.

Он едва заметно прищуривается. Сначала смотрит на меня, потом на Катю. Анализирует ситуацию и, вероятно, чувствует это напряжение, что искрит между мной и его сладкой девочкой. Вздыхает:

– Вы, что, драться удумали?

21

Герман самодовольно хмыкает:

– Девочки, я против женских драк.

Он прячет руки в карманы своих идеально сидящих брюк и смеётся – хрипло и бархатно.

– Они всегда некрасивые, визгливые и очень жестокие, – а после с осуждением вздыхает, – а еще женщины не умеют себя вовремя останавливать.

Я оглядываюсь и замираю, впиваясь в него яростным взглядом.

Боже, как он выглядит! Эти брюки, обтягивающие мускулистые бедра, белоснежная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц…

Под тонкой тканью чётко угадывается рельеф мощной груди и плечей. Он весь такой небрежный, расслабленный, но в то же время в нём чувствуется дикая мужская сила и уверенность, от которых я забываю, как дышать.

И ведь он знает, что хорош собой. Знает, чертила бородатая. Я по глазам вижу!

– Герман Иванович! – начинает возмущённо Катенька, но я перебиваю её тихой усмешкой.

Я окидываю её тем же презрительным взглядом, которым она встретила меня сегодня. Сверху вниз. От идеальной укладки до острых каблуков.

Катя, не ожидавшая такой дерзости от меня, выпучивает на меня свои большие красивые глаза и приоткрывает рот, позабыв, что хотела сказать.

А реснички у “сладкой девочки” нарощенные. Хорошо и качественно нарощенные, но не свои.

– Рот закрой, а то муха залетит, – говорю я, а затем двумя пальцами коснувшись подбородка Кати, вынуждаю сомкнуть сочные губки.

Она в шоке. Я, если честно, тоже. Я никогда не была такой стервой. Я – серая невзрачная мышь, которой уже 45 тихих и скромных лет.

После решительно разворачиваюсь на носках и уверенно плыву в сторону Германа, не обращая внимания на шокированный и негодующий взгляд глупой секретарши.

Пусть переваривает. Пусть знает, что и мышь может укусить.

Кстати, кусаются мыши больно и до крови. Как и хомяки. У моего старшего сына был в детстве агрессивный психованный хомяк. Все наши пальцы в мясо искусал и мы все его боялись.

Герман с интересом наблюдает за происходящим.

Он даже не скрывает своего мужского любопытства, и высоко вскидывает густую тёмную бровь, когда я твёрдым шагом прохожу мимо него. Я чувствую на себе его тяжёлый, изучающий взгляд.

У самой двери медленно оглядываюсь на него. И вижу, что он тоже обернулся на меня через плечо. В его карих глазах вспыхивает недоумение.

Но он не останавливает меня. Не тормозит и не прогоняет. А значит, я имею полное право сейчас нагло войти в его кабинет, гордо вскинув голову.

Что я, собственно, и делаю. Коленом толкнув приоткрытую тяжёлую дубовую дверь, я королевой вхожу в его святая святых. Воздух совсем другой. Тоже какой-то властный и опасный: пахнет кожей, деревом и его терпким парфюмом с нотками черного перца..

– Какого чёрта? – раздаётся из приёмной злой, визгливый шепот Кати. – Пауза, Герман?!

– Хороший вопрос, Катюша, – соглашается с ней Герман, его шаги бесшумны за моей спиной. – Вот я и узнаю, какого чёрта тут происходит. А ты, моя милая, приготовь мне кофе. Будь умничкой.

Сердце колотится бешено и громко. Я не узнаю свой собственный голос, когда на повышенных тонах заявляю:

– И я бы тоже не отказалась от кофе, Катюша! С молоком и с сахаром!

Внутренне содрогаюсь от своего хамства и нахальства. Я совершенно не понимаю, что со мной происходит. Я не могу себя контролировать. Будто в моё тело вселилась другая Татьяна – наглая, хамоватая и пробивная тётка, которая, вероятно, в силах даже завалить этого бородатого циника на его широкий дубовый стол и взять его силой.

– Я не буду ей готовить кофе! – шипит зло Катя из приёмной. – Вот же… Стерва!

Герман бесшумными хищными шагами заходит за мной в кабинет. С тихим щелчком прикрывает дверь, а после делает новый шаг вперёд. Вновь прячет руки в карманы, прищуривается на меня.

– Ну, чего тебе, Татьяна? – его голос низкий, в нём слышится смесь раздражения и все же интереса.

А я, громко стуча каблуками, прохожу к его широкому массивному столу. Швыряю на него глянцевый пакет с бархатным платьем. А после несдержанно и с глухим стуком ставлю коробку с убийственными туфлями.

– Татьяна, – говорит он спокойно, – я уже распорядился, чтобы тебе бухгалтерия оформила премию. Пообещали, что к обеду деньги уже упадут на твою зарплатную карточку. Будь терпеливой,в самом деле.

Я с шумным выдохом через нос разворачиваюсь в его сторону и вновь, не осознавая своих действий, крепко сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Жаль, что я не мужик. Я бы сейчас с удовольствием врезала Герману прям по его носу.

А Герман опять с хитрым прищуром глаз самодовольно усмехается правым уголком губ.

– Вы самый настоящий подлец, – тихо заявляю я. Голос мой хрипит от нахлынувших эмоций.

Герман делает вновь плавный шаг ко мне, будто тигр перед атакой на наивную косулю. Запах его – перца, кожи и чего-то тёплого, мускусного – бьёт в нос, кружит голову.

Но я могу, в конце концов, наградить его пощечиной, если подойдет ближе. А вот не буду я себя сегодня сдерживать! Я целую ночь не спала!

Я злая! Невыспавшаяся и не удовлетворенная результатом вчерашнего вечера!

– Я же просил, – он ухмыляется резче и самодовольнее, – не влюбляться в меня, Танюша.

22

Герман стоит передо мной, весь такой самодовольный и сытый котяра.

Его карие глаза, такие же глубокие и манящие, как вчера в машине, сейчас смотрят на меня с лёгкой усмешкой и… предсказуемостью.

Да, именно так. Он ждёт, что я сейчас вспыхну, расплачусь, унижусь или, на худой конец, с позором ретируюсь, хлопнув дверью.

Он специально меня сейчас спровоцировал и ждет того, что он обычно получает от женщин: их стыд за свои чувства, гнев, ревность, попытки оправдаться, обвинений в том, что он не прав…

А я просто смотрю. Молчу. И буравлю его взглядом, пытаясь понять, когда же в моей израненной, уставшей душе вспыхнула эта дурацкая искра.

И почему сейчас она разгорелась в настоящий пожар – смесь ярости, обиды и той самой противной, солёной на вкус ревности, от которой сводит скулы.

Женщина никогда просто так не влюбляется.

А я влюбилась. Мысленно я это признаю. Влюбилась в своего циничного, бородатого босса всего за одну ночь. Но ведь должна же быть причина? Не может же всё быть настолько безнадёжно и глупо.

Его терпкий и острый парфюм теперь будет преследовать меня, как наваждение.

– Татьяна, – строго заявляет Герман и делает уверенный шаг ко мне.

Он поправляет воротничок безупречно белой рубашки резким, отточенным движением.

– За свою жизнь я стал причиной бессмысленных воздыханий для многих женщин, – он делает паузу, не спуская с меня изучающего взгляда. – И, если честно, они меня утомляют. Я надеюсь, что ты, как взрослая женщина, понимаешь, что не стоит кормить в себе наивные девичьи надежды…

Я молча вскидываю руку, требуя тишины. Он приподнимает бровь, удивлённый, но замолкает.

И я продолжаю препарировать свою душу, своё сердце, эти дикие эмоции, которые требуют либо избить его бронзовой статуэткой с письменного стола, либо… либо схватить за бороду и немедленно поцеловать.

Причина этой внезапной влюблённости – это Сашка и Буся.

Если бы Герман этой ночью просто отпустил меня одну на поиски, то искра не вспыхнула бы.

Но поперся за мной в темноту.

Сначала он был так нежен и мил со старой, страшной собакой, которая грызла его палец.

Я почувствовала в нём любовь к животным. Настоящую, а Бусю мало кто любит.

Все её презирают за её склочный характер, за визгливый лай, за глупую и беспомощную агрессию ко всем подряд, за её страшную и некрасивую собачью старость.

А Герман – умилился. Её собачьей злости и беззубому рыку он умилился открыто, откровенно и честно. В нём не было отвращения к этой маленькой старой собачке, которой он позволил обслюнявить весь свой дизайнерский пиджак, все руки и погрызть дорогие пуговицы.

Это первое, что тронуло мою уставшую и холодную душу. Он был открыт и честен с противной Бусей, и моя Буся тоже это почувствовала.

А вторая причина – это Саша. Мой мальчик, у которого в жизни никогда не было рядом настоящего мужчины. Не было того, кто мог бы научить его премудростям правильной мужской драки.

Не было того, кто спокойно отнесётся к его подростковым выпадам и оскорблениям, за которыми всегда прячется неловкость и страх.

Герман увидел в нескладном, злом подростке в первую очередь душу брошенного ребёнка. Душу, которую нужно обогреть и поддержать.

С Бусей и с Сашей он не был подлецом и мерзавцем. Он проявил мужскую мудрость и человеческую доброту к двум испуганным и беззащитным созданиям, которые так яростно показывали ему свою агрессию.

Вот что меня взбудоражило. Вот что сковырнуло моё сердце. Вот что подарило мне надежду, что этот мужчина может увидеть в мне не сорокапятилетнюю загнанную и злую тётку, а женщину, которая может расцвести в его ласковых и заботливых руках.

Я продолжаю пристально смотреть в его карие надменные глаза. А он в ответ продолжает смотреть в мои.

Неужели я ошиблась? Неужели он действительно только надменный и высокомерный болван, который той ночью лишь развлекался, и Саша с Бусей были просто… частью того, что развеяло его скуку?

Неужели я столкнулась с тем мужчиной, в котором всё же нет глубины, а есть лишь поверхностная заинтересованность в чём-то новом, и Буся с моим сыном были просто прикольной диковинкой?

Что же у него в голове? О чём он сейчас думает? Или он опять просто развлекается?

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. В кабинет медленно, с подчёркнутой женской вальяжностью, входит Катюша с подносом в руках.

На подносе – только одна чашка дымящегося кофе.

Катя, как и обещала, не стала варить кофе для меня.

Но я уже не в том возрасте, чтобы обижаться на глупых и молодых девок, у которых всё ещё впереди.

Впереди – первые морщины, первые истерики от осознания, что молодость уходит, впереди – разводы, громкие скандалы с детьми и полное разочарование в подругах, в мужчинах и в самой себе.

– Как и просили, Герман Иванович, – Катюша, покачивая бёдрами, проходит мимо нас и ставит чашку на стол.

Герман и я продолжаем нашу зрительную дуэль. Он не прогоняет. Почему?

– Герман Иванович…

Катя хочет обратить на себя внимание, но тот лишь на автомате кивает и тихо проговаривает:

– Спасибо, Катюша. Свободна.

Катюша едва слышно охает, и я чувствую в ней волну гнева и ревности, но она не смеет показывать ее боссу.

Ведь тогда она вылетит с работы и из его постели. Она не может позволить себе такой роскоши – потребовать объяснений или послать его в жопу. Поэтому она тихо, как мышка, выходит из кабинета.

А я… я хмыкаю.

И вот тогда я действую. Неторопливо, громко цокая каблуками по тёмному паркету, я подхожу к Герману вплотную.

Я уже совсем не девочка, чтобы стесняться обвинений в том, что влюбилась. И я совсем не в том возрасте, чтобы начинать смущаться, оправдываться перед боссом и скрывать свою симпатию, доказывая ему совершенно обратное. Нет. Я совсем не в том возрасте.

И мне даже повезло, что мне уже сорок пять. Потому что я могу быть честной перед собой. И перед мужчиной, который всё же смог пробудить во мне давно забытое чувство.

И, наверное, я должна быть даже ему благодарна. Значит, я жива. Значит, я всё ещё женщина. И, значит, я всё ещё могу влюбляться и верить в чудеса. Я все еще могу желать рядом мужчину.

– Герман Иванович, – говорю я и позволяю себе прижать свою ладонь к его бородатой щеке. Под пальцами – колючая, но в то же время шелковистая мягкость седых волосков. – Вы, вроде бы, взрослый мальчик, – я вглядываюсь в его удивлённые, внезапно потерявшие надменность глаза, – а всё ещё верите в то, что женщине можно приказать не влюбляться?

Я чувствую, как под моей ладонью его щека напрягается. Его глаза сужаются, но зрачки расширяются.

– Вы такой, – я улыбаюсь, широко и открыто, чувствуя, как по спине бегут уже не мурашки обиды, а мурашки азарта, – наивный пирожочек. В свои пятьдесят.