Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

27

хруст этих тонких, хрупких косточек, которые он так легко может переломить.

Но странное дело – сквозь боль пробивается пьянящая, опасная волна торжества. Довела я самодовольного мужика!

Я довела его.

Довела этого всегда невозмутимого, циничного льва до края. До той самой грани, за которой исчезают все его маски, все насмешки, и остается лишь голая, дикая мужская реакция. И мне… черт возьми, мне это нравится.

– Не буди во мне зверя, – его голос низкий, хриплый, он выдыхает горячий воздух через нос, как разъяренный бык.

Кроме его древесного парфюма я чую теперь и едкие нотки адреналина, нашего с ним общего.

Я вскидываю бровь, делая вид, что размышляю. Внутри же все ликует.

Разве можно напугать женщину тем, что в красивом, властном, богатом мужчине пробудится зверь?

Женщину, которая забыла, каковы на вкус поцелуи и как пахнет кожа любовника в пылу страсти?

О, нет. Сорокапятилетнюю одинокую волчицу, годами жившую в без ласки и страсти, таким не напугаешь.

Я совсем не против того, чтобы Герман Иванович, генеральный директор и ходячая гора тестостерона, потерял от меня голову и опрокинул меня прямо здесь, на этот лакированный паркет, в неконтролируемой ярости желания.

Но пока он похож не на разъяренного льва, а на огромного, растерянного медведя, которого за самый чувствительный нос укусила наглая, мелкая, но невероятно дерзкая полевка. Это зрелище бесценно.

И вдруг… его хватка ослабевает. Он медленно, почти нехотя, разжимает пальцы. Кровь с облегчением приливает к онемевшей коже, оставляя на ней красные, болезненные следы.

Он отступает на шаг, и в каждом его движении – напряжение, сдерживаемая грубая сила…. Герман вот-вот сорвется с цепи.

– Идите, Татьяна, – он произносит это тихо и хрипло.

Он разворачивается на носках своих безупречно дорогих туфель и широким, напряженным шагом движется к своему огромному столу у окна. Его спина, широкая и мощная в идеально сидящем пиджаке, выдает его.

Он раздражен, взвинчен. Он приглаживает рукой свои безупречно уложенные седые волосы и снова шумно выдыхает, глядя в окно на панораму города.

Мне не терпится подразнить его еще. Я чувствую себя обезьянкой, которая только что успела дернуть за усы спящего тигра и теперь с любопытством наблюдает за его реакцией.

– Я вас так смутила обычным поцелуем? – вопрошаю я, и в моем голосе звенит искреннее веселье.

Мне чертовски нравится это. Нравится дразнить того, кто так невероятно убежден в своей неотразимости и недосягаемости. Я, Татьяна, серая мышка из отдела аналитики, смогла поставить его в тупик.

Он останавливается у стола, упирается руками в столешницу, его костяшки белеют от нажима. Затем он медленно, словно рискуя что-то сломать, поворачивает ко мне голову.

– А ты, Танюша, вероятно, ждала продолжения банкета? – в его голосе снова появляются знакомые едкие нотки, но они звучат принужденно, через силу.

– Ну, вы явно меня своими угрозами не напугали, – смеюсь я открыто и чисто, наслаждаясь моментом.

Возбужденные и неудовлетворенные мужчины – невероятно милые и смешные существа. Сейчас Герман злится, но в этой злости нет его привычной холодной власти, есть лишь досада и… да, определенно, то самое неконтролируемое влечение.

– Татьяна, вы явно переступаете сейчас черту, – мрачно отвечает он.

– И какую же? – сбрасываю я с лица маску заинтересованности.

– Ту черту, за которой женщина теряет всякий стыд, – четко проговаривает он, и в его тоне слышны нотки начальника, отчитывающего непослушную подчиненную.

Но я уже не подчиненная. В этой игре мы равны.

– А вы, видимо, привыкли только к играм молодых и глупых девчонок, – пожимаю я плечами, делая вид, что разглядываю свои покрасневшие запястья. – Девчонок, которые играют для вас в смущение, игриво от вас отбиваются, убегают, а вы догоняете. Верно?

– Хм, – он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. – Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

– Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», – скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. – Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины – это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю – вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки – но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

– Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, – его голос глух и не допускает возражений. – Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас – значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.

И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

– Не смей, – шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. – Герман мой. Ты пожалеешь…Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.

И шепчу так тихо, так по-женски участливо, что сама себе удивляюсь:

– Иди помоги Герману Ивановичу… слить напряжение. Я его довела до той кондиции, когда без тебя уже никак.

Я вижу, как в ее глазах мелькает сначала недоумение, затем злорадство, а потом жадный, хищный интерес. Она отскакивает от меня, будто я ее укусила, и, не сказав больше ни слова, торопливыми шажками устремляется к двери кабинета.

Я же, не оборачиваясь, иду по коридору. К сердцу приливает сладкий, пьянящий нектар победы. Да, он выгнал меня. Но я заставила этого могучего зверя рычать в бессилии перед женской властью.

Простушка тоже может удивлять.

28

Пытаюсь выровнять, успокоить шаг, но внутри все пляшет дикий танец. Мысли путаются, перескакивая с его горящих глаз Германа на крики Марго, а потом и на Катю… Вот это я кашу заварила!

Дверь женского туалета распахивается, и оттудапоявляется Галина Аркадьевна.

Она вытирает руки грубой бумажной салфеткой, скомкивает ее в мятый шарик и, заметив меня, замирает. Ее глаза, подведенные яркой подводкой, расширяются.

– О! А я тебя как раз ищу! – ее зычный голос, привычный к крикам через весь открытый офис, почти оглушает меня.

Она стремительно подбегает, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее цепкая, твердая рука хватает меня за предплечье.

Ее хватка, сильная и властная, начисто приземляет меня с небес на грешную землю. Землю, где я – всего лишь скромный аналитик с дырявой кредиткой и съемной квартирой.

Галина Аркадьевна – женщина в теле, чуть ниже меня. Ее волосы, покрашенные в ядреный черный цвет с явным баклажановым отливом, собраны в высокий, тугой пучок на макушке, отчего ее круглое лицо кажется еще круглее. На ней надет несуразный цветастый балахон и уродливые туфли с тупым носом на коротком круглом каблуке.

– Зачем ты меня искала, Галя? – сдавленно спрашиваю я и стараюсь выглядеть непринужденно и спокойно.

В голове проносится нехорошая, предательская мысль. А вдруг Герман?

Вдруг этот циничный мерзавец такой мелочный, что, оскорбившись моим натиском, отменил мою премию? Приказал Галине вернуть все платежи обратно? Пять зарплат… Куртка для Сашки… Сапоги… Долг Людке… Все это уплывает, как дым, и по телу разливается тошнотворная слабость.

Я его точно прибью!

– Я тебе пишу, пишу, пишу, пишу! – тараторит Галина Аркадьевна, не отпуская мою руку и энергично тяня меня за собой по коридору в сторону бухгалтерии. Она оглядывается по сторонам, будто мы затеяли нечто запретное. – Ты че, сообщения не читаешь, что ли? Реквизиты! Прошу проверить, что-то с ними не так. Не принимает банк твою премию.

Я моргаю, пытаясь переварить эту информацию. Не премию отменили, а реквизиты?

– А в базе у нас несколько твоих реквизитов, – продолжает она, затягивая меня в кабинет бухгалтерии. Воздух здесь пахнет старой бумагой, пылью и сладким, дешевым чаем с ароматизатором «персик». – Одни устаревшие. Другие недавние, но их тоже банк не принимает. Надо их изменить, посмотреть, что не так.

– Да я откуда знаю, что с ними может быть не так? – оправдываюсь я, чувствуя, как нарастает раздражение. Мне не до банковских заморочек, мне надо пережить последствия собственного безумия. – Зарплата же нормально пришла на мою карточку без каких-либо проблем.

Но Галина Аркадьевна меня не слушает. Она буквально затаскивает меня вглубь кабинета, заваленного стопками папок. С потолка льется холодный свет люминесцентных ламп, отражаясь в мониторах.

– Привет, Тань, – раздается спокойный голос.

Это Карина, младшая бухгалтерша. Блондинка лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами. Она одета в простые брюки и белую блузку.

– Здравствуй, – киваю я ей.

Следом здоровается Елена, помощница Галины Аркадьевны. Яркая, крашеная рыжина, тоже в брюках и белой блузке, ее стол завален бумагами так, что за ними почти не видно ее самой.

Галина Аркадьевна тяжелым шагом направляется к своему столу у окна, откуда открывается вид на соседнюю серую стену. Она с шумом плюхается в свое кожаное кресло, которое жалобно и пронзительно скрипит под ее весом, и тянет руку к компьютерной мыши.

– Галь, мы разобрались, – выглядывая из-за монитора, говорит Карина. – Надо поменять БИК банка. Сегодня региональные изменения внесли.

– И что, это у всех надо будет менять? – возмущенно, будто это личное оскорбление, спрашивает Галина Аркадьевна.

Карина тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, как ей не хочется этим заниматься, и кивает. А потом ее взгляд падает на меня, и в ее глазах загорается неподдельное любопытство.

– А за какие такие услуги тебе выписали такую премию, Тань? – спрашивает она, и я чувствую, как на меня сразу же смотрят три пары глаз.

Галина Аркадьевна в этот момент тянется к своей заветной кружке. К той самой, с фотографией Германа Ивановича.

Я невольно кошусь на нее. Герман на этой фотографии деловито и самодовольно улыбается на фоне здания нашего офиса. Это снимок из журнала, который в прошлом году выпустил статью о нашей компании.

– Девочки… – слабо улыбаюсь я, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. – Ну, раз вы разобрались со всеми банковскими реквизитами, то я, пожалуй, пойду.

– Ну, понятно, – смеется Елена и тут же переходит на обиженный тон. – Никаких секретиков нам не расскажут, за что можно получить премию в пять зарплат.

– Просто я хорошо работала в этом месяце, – пожимаю плечами я, стараясь скрыть за этим небрежным движением накатывающее смущение.

Конечно же, девочки это замечают. Они, все трое, замирают за своими столами. Как сытые, но от того не менее любопытные хищницы, они прищуриваются на меня. Мне на секунду кажется, что сейчас они кинутся на меня, привяжут к стулу и начнут пытать раскаленными паяльниками и иголками, выпытывая правду.

– Врёт, – делает глоток из кружки с Германом Ивановичем Галина Аркадьевна и ставит ее с глухим стуком.

Карина с Леной синхронно кивают, не спуская с меня пристального взгляда.

– Мы тоже хорошо работаем, – Карина прищуривается еще сильнее и от напряжения даже подается немного вперед. – Но нам никто таких премий не выписывает.

Нервный, похожий на лай тюленя, смешок вырывается у меня из горла.

– Надо не только хорошо работать, – говорю я, и мозг отключается раньше, чем включается инстинкт самосохранения, – но и хорошо целовать Германа Ивановича.

Я резко замолкаю. Воздух в кабинете застывает. Я замираю, как каменная статуя, с широко распахнутыми глазами, в ужасе глядя на них.

Девочки за столами – точь-в-точь такие же статуи. У всех троих рты приоткрыты от изумления, а глаза стали просто огромными. Кружка с Германом Ивановичем замерла в сантиметре от губ Галины Аркадьевны.

‍

«Всё, – проносится в голове. – Теперь они точно бросятся на меня и разорвут на части. Это конец».

Но вместо этого раздается оглушительный гогот.

Они смеются. Так громко, что, кажется, трясутся стены и дребезжат мониторы. Галина Аркадьевна неуклюже отставляет чашку, из которой через край расплескивается чай прямо на какие-то важные, наверное, документы. Но Галине Аркадьевне сейчас все равно. Она хохочет, запрокинув голову.

Я обиженно поджимаю губы, на которых все еще чувствую жар Германа, и сердито прячу руки в карманы своего старенького пиджака.

– Ой, Танька, классно ты, конечно, шутишь! – отмахивается от меня Карина, вытирая слезу умиления. – Давно я так не смеялась!

Лена аж начинает хрюкать и бьет ладонью по столу, отчего пачка бумаг угрожающе съезжает на пол.

Конечно, кто поверит в то, что тихая, скромная и самая обычная Татьяна взяла и поцеловала своего крутого босса?

Никто. Даже я сама до конца не верю.

– Ладно, иду я, – вздыхаю я и, пока они еще не перешли от смеха к допросу, тихонько выскальзываю из бухгалтерии.

За спиной еще долго слышен их счастливый хохот. Я выхожу в коридор, и на душе одновременно и обидно, и смешно. Не верят. Ну и пусть. У меня есть моя тайна. Мой безумный, пьянящий поцелуй, который, кажется, обжег мне не только губы, но и всю душу.

Я делаю несколько шагов по направлению к своему отделу, все еще улыбаясь самой себе, и замираю. Потому что в конце коридора, у лифтовой площадки, я вижу Марго.

Она стоит, изящно облокотившись на стену, но в ее позе нет расслабленности. Она – сжатая пружина. Увидев меня, она решительно выпрямляется и делает шаг навстречу. Ее каблуки отбивают четкий, властный стук по кафелю. На ее лице – не маска ярости, как утром, а холодная, собранная решимость.

– Татьяна, – говорит она, и ее голос ровный, но в нем сталь. – Мне надо с вами серьезно поговорить.

29

Я подхожу к Марго и останавливаюсь в шаге от неё. Надо признать, она выглядит шикарно.

Алая шелковая ткань платья облегает ее статную фигуру с таким расчетом, чтобы подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб.

Губы, подкрашенные помадой того же дерзкого, кричащего оттенка, кажутся сочными и соблазнительными.

От неё волнами исходит терпкий, дорогой аромат – смесь орхидеи, кожи и чего-то запретного. Наверное, намазалась духами с феромонами.

Марго, какая ты шалунья!

Моя женская чуйка шепчет мне: Марго сегодня старалась. Вырядилась с одной-единственной целью – вновь пробудить в Германе тот самый огонь, ту страсть, что когда-то бушевала между ними.

А я, сволочь такая, своим наглым поцелуем грубо влезла в ее безупречный план и помешала. Все разрушила.

Она напряженно улыбается, но я-то вижу, как мелко-мелко вздрагивают уголки ее губ, выдают злость и презрение, которые клокочут внутри.

– Маргарита, – говорю я тихо, но уверенно, заставляя свой голос звучать ровно. – Мне сейчас не до разговоров. Я должна вернуться к своим трудовым обязанностям, которые, увы, никто не отменял.

Около секунды она молчит, изучая меня взглядом, от которого по спине бегут ледяные мурашки. А после – коротко, презрительно хмыкает.

– Это что получается, Герман не освободил тебя от обязанностей? После... столь теплого общения?

Я лишь пожимаю плечами, делая вид, что не слышу колкости, и неторопливо прохожу мимо. Ничего доказывать этой высокомерной дуре я не собираюсь. Я уже нанесла самый главный и болезненный для нее удар – она сама видела наш с Германом поцелуй.

Пусть переваривает это.

– Ты что, меня не слышала? – раздается у меня за спиной ее голос, и я слышу громкий, властный стук ее каблуков по кафелю. – Я с тобой разговариваю!

– Маргарита, при всем уважении, – я оглядываюсь через плечо и вежливо, почти сладко улыбаюсь, – но нам с вами не о чем разговаривать.

Я прохожу через лифтовую площадку и сворачиваю в северный коридор. Шагаю медленно, с достоинством, потому что я не сбегаю от Марго.

Я ее не боюсь. И мне действительно надо вернуться к работе. Все эти страсти-мордасти – это, конечно, захватывающе, но... но они не избавят меня от текучки и от новых отчетов, которые я сегодня должна привести в божеский вид. Работу я терять не хочу.

– Ты кем себя возомнила? – почти рычит мне вслед Марго.

В кабинете Германа я на секунду пожалела ее как женщину, но сейчас во мне не осталось и капли сочувствия. Она – просто высокомерная стерва, которая решила, что имеет право командовать всеми вокруг. И я за это отвечу ей тем же – презрением и холодным высокомерием.

Я захожу в наш кабинет. Воздух пахнет остывшим кофе, пылью и пластиком. Мои коллеги-девочки, не отрывая глаз от мониторов, тихо здороваются со мной и продолжают клацать по мышкам и клавиатурам.

Работа идет полным ходом, и мне становится немного совестно, что я задержалась так надолго из-за своих «приключений».

Я хочу закрыть дверь, но мне не позволяет это сделать Марго, которая с силой распахивает ее настежь и властно заходит в наше царство цифр и графиков – отдел аналитики.

Вот тут мои коллеги окончательно отрываются от мониторов и недоумённо смотрят сначала на меня, а потом на Марго, которая громко и безапелляционно приказывает:

– Оставьте меня с Татьяной наедине.

Ее приказ звучит настолько абсурдно, что я едва сдерживаю смех. Кто она такая, чтобы приказывать в нашем отделе? Вот это самомнение!

Валентина, старший аналитик, за столом в углу кабинета, опускает очки на нос и хмурится. Молодая Ирочка за соседним столом поддается к ней и тихо спрашивает:

– А кто это?

Валентина тяжело вздыхает, словно поднимая неподъемную ношу, и поднимается на ноги.

– Бывшая жена нашего Германа Ивановича, – поясняет она, а затем громко обращается к остальным: – Пойдемте, девочки, попьем чай в столовой.

Черт. Теперь точно поползут нездоровые и грязные сплетни. Обо мне, о Марго, о Германе... На такое развитие событий я не рассчитывала.

Мои коллеги во главе с Валентиной неторопливо, с любопытными взглядами, покидают кабинет. Дверь с тихим щелчком закрывается за последней из них.

Я, тяжело вздохнув, шагаю к своему рабочему столу.

– Марго, вы понимаете, что сейчас грубо нарушили рабочий режим нашего отдела? – говорю я, опускаясь в кресло.

Оно противно скрипит. Я клацаю мышкой, и экран моего компьютера вспыхивает ярким светом. На рабочем столе у меня стоит фотография моих детей на фоне озера. Они там такие счастливые, такие солнечные, что глядя на них, на душе становится тепло и спокойно.

Марго, громко фыркнув, подходит к моему столу. Возвышается надо мной, словно мрачная, злобная великанша в алом, и тихо, с ледяной яростью, заявляет:

– Сколько?

Я аж поперхиваюсь от ее вопроса и удивленно выглядываю из-за монитора.

– Что, прости?

Марго прищуривается, ее идеально подведенные глаза становятся просто щелочками.

– Ты все прекрасно поняла. Сколько мне дать тебе денег, чтоб ты отстала от моего мужа.

– Бывшего мужа, – тихо, но четко поправляю я.

Я вскрикиваю от неожиданности, потому что эта бешеная дура с силой, о которой я и не подозревала, хватает мой монитор и с грохотом швыряет его на пол.

Пластик трескается, стекло экрана превращается в паутину из тысячи осколков. Она с легкостью вырывает провода из системного блока.

Силы у нее, черт возьми, как у гориллы! Вот у тети-то полыхнуло, так полыхнуло.

Она снова разворачивается ко мне, вся пышущая жаром ярости. Наклоняется, подается в мою сторону, упирается руками о столешницу, отчего ее костяшки белеют, и переспрашивает, вкладывая в каждый слог всю свою ненависть:

– Ско-ль-ко? Или я тебя убью.

‍

30

– Герман, – шепчу я, ласково гладя его бородатую щеку, пытаясь поймать его взгляд.

Но он вновь отворачивает от меня лицо и смотрит в сторону, в окно, за которым к серому небу тянутся бездушные стеклянные коробки офисных зданий.

Я чувствую, как под моей ладонью на его лице ходят желваки. Каменные. Напряженные.

Он и правда возбужден. Я чувствую это всем своим существом, но вместе с этим он еще и разъярен.

И его ярость сейчас сильнее желания. Она клокочет внутри, ищет выхода и заставляет сердце биться чаще.

И если я сейчас сразу, по-глупому, полезу к ремню Германа, то он точно меня отшвырнет, прогонит и отправит к чертям собачьим.

А я не хочу, чтобы он меня выгонял. Поэтому мне сначала нужно немного его успокоить, переключить внимание на удовольствие..

Он должен под моими ласками расслабиться, убрать из его тела толику этого адского напряжения.

И только тогда я смогу рассчитывать на то, что в моих руках вновь будет власть.

– Твоя сладкая девочка рядом, – выдыхаю я ему прямо в ухо и касаюсь языком его мочки.

Затем, как ласковая кошка, трусь щекой о его висок. Короткие, жесткие седые волоски царапают, колят нежную кожу.

Он пахнет гневом. Гнев тоже имеет запах – едкий, немного отдает порохом.

Я сижу у Германа Ивановича на коленях, его большая, властная, горячая рука лежит на моем бедре, но я чувствую в его ладони, в каждом пальце, такое стальное напряжение, что в любой момент он может взять и сломать мне шею.

Просто так, рефлекторно, чтобы унять бурю внутри себя. Я впервые чувствую его таким.

Его пальцы аж подрагивают от сдерживаемой ярости.

– Вот же стерва, – медленно, с низким рыком, выдыхает он.

И о ком он сейчас говорит? О невзрачной Татьяне или о своей бывшей жене, которая только что устроила истерику?

Я, конечно же, знаю ответ. Его выбесила именно Татьяна.

Эта серая, замухрыжная мышь из отдела аналитики. Кто бы мог подумать, что в этой невзрачной каланче с потухшим взглядом и дряблой кожей на шее может что-то привлечь мужчину?

И не просто привлечь, а вывести его на уровень дикого, разъяренного зверя, который готов бросаться на стены. Что же она ему такого сказала? Что спровоцировало моего Германа на такой чистый, черный гнев, который был рожден из возбуждения?

– Герман, – вновь шепчу я, касаюсь его щеки и медленно, настойчиво разворачиваю его мрачное, суровое лицо к себе.

Улыбаюсь ему своей самой обезоруживающей, сладкой улыбкой. Касаюсь кончиком носа его носа.

Он не отталкивает меня. Не рычит. Не требует, чтобы я ушла. Кажется, моего Германа начало понемногу отпускать.

Суровые складки у рта разглаживаются, взгляд из буравящего пространство становится более осознанным, он видит меня.

И я могу перейти к следующему шагу. Моя рука соскальзывает с его плеча на мощную грудь. Под тонкой тканью дорогой рубашки я чувствую, как напрягаются его мышцы.

Горячие, как раскаленный камень. У меня внизу живота сладко ноет.

Нет, я никому не отдам моего Германа. Ну и что, что он годится мне в отцы? Ну и что, что он старше меня в два раза? Он – мой. И никто его у меня не заберет. Ни бывшая жена, ни эта… Татьяна. Никто.

Мой и никто мне не нужен.

– Я хочу сделать тебе приятно, – с томным выдохом шепчу я в его губы, которые все еще поджаты. – Можно? Ты разрешишь?

Нельзя быть сейчас наглой и настырной. Надо быть хорошей покорной девочкой.

Он прищуривается, медлит несколько секунд, изучая мое лицо. И кивает. Один короткий, кивок. Разрешение.

Я закусываю губу от торжества и ловко, бесшумно соскальзываю с его колен на паркет. Надо выпустить из него это дурное, агрессивное напряжение, и тогда он вновь станет вальяжным, расслабленным мужиком, который любит свою сладкую девочку и балует ее дорогими подарками.

Я устраиваюсь поудобнее между его ног, чувствую исходящий от него жар. Мои пальцы дрожат от предвкушения, тянутся к холодной, тяжелой пряжке его ремня. Еще секунда, и…

И тут с оглушительным грохотом распахивается тяжелая дубовая дверь кабинета, и на пороге возникает тучная, запыхавшаяся и испуганная Галина Аркадьевна из бухгалтерии.

Она тяжело дышит, как загнанная лошадь, ее лицо багровое, а глаза выпучены от ужаса.

Я растерянно выглядываю из-за стола, до сих пор крепко сжимая в руке пряжку ремня. Герман тоже медленно и медленно, крепко сжав челюсти, поворачивает лицо в сторону бухгалтерши.

Та, сделав последний зычный вдох, рявкает на весь кабинет:

– Герман Иванович! Сейчас нашу Таню ваша бывшая жена будет убивать! Она там буянит! Герман Иванович, надо Таню спасать!

Потом ее паникующий, бегающий взгляд перепрыгивает на меня, сидящую на полу. Она вновь вдыхает, как толстая корова после марафона, и хрипит, указывая на меня пухлым пальцем:

– А ты тут что, потеряла?!

– Колпачок от ручки! – взвизгиваю я в отчаянии. – Что же еще?!

– Кать, ты тоже забыла дверь закрыть? – тихо на грани шепота спрашивает Герман и переводит на меня темный взгляд.

– Ты колпачок от ручки и без Германа Ивановича найдешь! – твердо заявляет дура Галина Аркадьевна. – А у нас там какой-то дурдом с буйной теткой в климаксе! Ой, – Галина Аркадьевна теряет запал паники, осознав, что только что оскорбила бывшую жену босса. Прижимает руку к груди, глядя на моего Германа, – я же не со зла…

Герман властным движением руки убирает мою ладонь с пряжки ремня и встает. Поправляет ворот рубашки и заявляет:

– И ведь рабочий день только начался, а Таня уже такого шороху навела, что можно санитаров вызывать

Выходит из-за стола и шагает к Галине Аркадьевне, которая шепчет:

– Только вот непонятно, чем Татьяна провинилась перед вашей бывшей женой, Герман Иванович… Чего они не поделили….

– Германа Ивановича и не поделили, – Герман шагает мимо обескураженной Галины Аркадьевны, которая прижимает руки к своей пышной груди. – А Марго слишком эмоционирует рядом с Татьяной. Странно…