Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"
Автор книги: Арина Арская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Босс и мать-одиночка в разводе
Арина Арская
1
– Будешь сегодня моей новой бабой на вечер, – заявляет Герман Иванович, не отрывая взгляда от монитора ноутбука. Щёлкает по клавиатуре указательным пальцем и поправляет очки на носу, прищурившись. – Свободна.
Свет от экрана выхватывает в полумраке кабинета высокие, резкие скулы и аккуратную, коротко подстриженную седеющую бороду. Тёмные брови сердито нахмурены.
В воздухе висит терпкий, дорогой аромат его парфюма с нотами кожи и дерева.
Его строгие глаза, скользнув по мне поверх стёкол очков, тут же вернулись к экрану, и этого мимолётного взгляда хватило, чтобы по спине пробежали мурашки.
– Что? – хрипло переспрашиваю я.
В кабинете Германа Ивановича становится сразу жарко. Под тонкой синтетической блузкой проступают крошечные капельки пота. Слабость, ватная и предательская, охватывает ноги, и я боюсь, что не смогу встать с этого жёсткого стула.
Пришла в кабинет генерального с ожиданием того, что меня уволят, а тут…
Будешь моей новой бабой?
Кожаное кресло поскрипывает под Германом Ивановичем, когда он с недовольным вздохом откидывается назад и разворачивается вместе с креслом в мою сторону.
Широкие плечи наполняют собой пространство кресла, а толстая шея плотно обтянута воротничком безупречно белой рубашки. Он не просто сидит – он заполняет собой весь кабинет, давит своей мужской силой, и кажется, будто воздух становится гуще и тяжелее от его вдохов и выдохов.
– Мне нужна баба на этот вечер, – говорит он низким, густым баритоном, который исходит из самой глубины его груди. – Что тут непонятного? Ты подходишь.
Его большая, тяжёлая ладонь с короткими толстыми пальцами лежит на столе, и я невольно представляю, как легко такая рука может сжать мою шею и задушить.
Как курицу.
– Ясно, – Герман Иванович прищуривается, – ты ничего не поняла.
– Да, ничегошеньки…
– Премия нужна? – не моргает и снимает с носа очки с тихим металлическим щелчком дужек.
Нашему Герману Ивановичу пятьдесят лет. Суровый и мрачный мужик, который на планерках может матом покрыть, а однажды в рожу дал начальнику отдела логистики.
Я работаю в отделе продаж одним из аналитиков. Это только звучит красиво, но работа моя однообразная, скучная и незаметная.
Я подвожу итоги месяца и оформляю их в красивые отчёты с графиками роста и падения.
Зарплата тоже не радует. Её с трудом хватает на съёмную квартиру, на еду для капризной старой собаки и на младшего сына, которому двенадцать.
Старший сын помогает, но у него появилась девушка, и ему бы сейчас тратиться на свою красавицу, а не на неудачницу-мать, которая безуспешно пытается выбить алименты у бывшего мужа.
А дочка учится в универе на втором курсе и сама едва выживает на стипендию.
– Конечно, тебе нужна премия, – отвечает за меня Герман Иванович. – Ты же разведёнка…
– Простите, но…
– Один вечер за три зарплаты, – строго перебивает меня Герман Иванович.
Я замолкаю.
Три зарплаты!
Я смогу Людке отдать долги, обновить зимнюю одежду для сына и себе новые сапоги купить.
Но я… я же приличная женщина!
В сорок пять лет не соглашаются за три зарплаты провести вечер с мрачным начальником, который может взять и… изнасиловать!
Я краснею.
Герман Иванович вскидывает бровь.
– Сегодня меня ждёт семейный ужин, – он щурится, – и я должен быть с женщиной. И это будешь ты.
Я краснею пуще прежнего.
О, господи, генеральный директор влюбился в меня и, наконец, он решился вот таким образом признаться?
Он человек сложный, властный и даже немножко самодур, и поэтому он не умеет вести себя с женщинами…
Ведь никто не поверит.
– Почему я? – я всё же решаю уточнить и подталкиваю мрачного босса к признанию того, что он давно одержим мной и что…
– В тебе нет ни красоты, ни молодости, ни выгоды. С тобой можно быть только по великой любви, а это точно выбесит мою бывшую жену, а мне нравится, когда она злится.
Я аж открываю рот.
Все мои романтические сокрытые иллюзии разбиваются вдребезги о его ледяной, циничный расчёт.
– Я… не понимаю, – выдавливаю я, и голос мой звучит хрипло и чуждо. – Если вы хотите вернуть жену, то стоит поступать иначе…
– Я не спрашивал твоего совета, – он откладывает очки в сторону и нависает над столом, сцепляя свои мощные ладони. Его взгляд буравит меня, лишая последних сил. – Мне нужна не красотка, которую она сочтет моей минутной слабостью. Мне нужна… ты. Скромная, серая, невзрачная. Та, с которой не поспоришь. Выбор, который будет бесить её своей необъяснимостью. Значит, по великой любви. Или по великому помешательству. Признай, женщин такое невероятно бесит.
Он говорит это с такой убийственной, холодной логикой, что мне становится не жарко, а леденяще холодно. Мурашки бегут уже не только по спине, но и по рукам.
Так, насиловать меня никто не собирается, потому что я “серая и невзрачная”.
Обидно! Чёрт возьми, как обидно осознавать, что ты не представляешь никакого интереса для мужчины, потому что ты “немолодая, некрасивая и невыгодная”.
– Согласись, – Герман Иванович скалит зубы, и в уголках его глаз собираются тонкие морщинки, – выгодная сделка. Три зарплаты и лобстеры.
– Чего? – охаю я.
– Ты же в жизни лобстеров не ела, – Герман Иванович вновь откидывается на спинку кресла. – А ещё будут морские ежи… Гадость та ещё, но ведь ты даже не в курсе, что такую мерзость жрут и причмокивают.
Во мне вспыхивает женская злость, горькая и обжигающая. Я уязвлена!
– Пять зарплат! – выпаливаю я слишком резко и слишком необдуманно.
2
– Я могу позвать Галину Аркадьевну из бухгалтерии, – Герман Иванович нагло и бессовестно закидывает ноги на стол, а ладони складывает на животе. Смотрит на меня свысока. – Она и забесплатно согласится. Я ей нравлюсь.
Да все в курсе, что Галка пускает слюни по нему. Ей на день рождения девочки из бухгалтерии даже подарили кружку с фотографией Германа Ивановича, и теперь она пьет чай только из нее. И ей совершенно не стыдно.
– Ладно, – милостиво вздыхает Герман Иванович. – Пять зарплат или ты сегодня будешь уволена.
И ведь уволит.
Прикроет мое увольнение кадровым сокращением, которое запланировано на этот месяц. Я же поэтому и ждала, что сегодня меня выпнут из отдела аналитики.
Разговоры о том, что наш штат раздут шли давно.
Нет, меня нельзя увольнять.
– И что… что я должна делать? – сдавленно спрашиваю я.
– Сидеть. Молчать. Кивать. Смотреть на меня влюбленными глазами, когда я буду говорить какую-нибудь чушь. Изображать, что тебе невероятно интересно. В идеале – пару раз смущенно потупить взгляд и покраснеть. С этим, я смотрю, проблем не будет, – в его голосе снова появляются едкие, колкие нотки.
Покачивается в кресле, и оно снова противно поскрипывает.
– Несколько часов. Чистая сделка. Я покупаю твое время и твое правдоподобное смущение.
Пять зарплат. Зимняя куртка для Сашки. Сапоги. Долг Людке, которая последние месяцы смотрит на меня с молчаливым укором. Аренда на пару месяцев. Лечение для мой старой болонки Буси.
«Я же приличная женщина!» – снова кричит во мне внутренний голос.
Но он уже тише. Гораздо тише.
Я с возрастом стала меркантильной. Мне нужны деньги.
Герман Иванович видит мою борьбу. Видит и читает как открытую книгу. Его губы трогает едва заметная, кривая ухмылка.
– Ну что? Готова занести себя в активы? – он берет ручку и постукивает ею по столу, отсчитывая секунды моего молчания. – Решай. У меня через десять минут совещание.
Я делаю глубокий вдох, проглатывая комок унижения и стыда.
– Только без интима.
Герман Иванович молчит и смотрит на меня, как на полоумную дуру. Даже если бы я осталась последней женщиной на земле, то между нами все равно не случилось бы никакого интима.
– Если бы мне нужен был от тебя интим, – Герман Иванович медленно моргает, – я бы тебя уже прямо тут и трахнул.
От этих слов кровь бросается то в лицо, то отливает от него. Я готова провалиться сквозь землю. Готова вскочить и хлопнуть дверью. Но я сижу. Потому что… пять зарплат.
– Хватит, – шепчу я и отвожу взгляд, – я и сама поняла, что сморозила глупость. Не будьте таким грубым.
– Не будь тогда дурой… Кстати, – он задумчиво тянет, – как тебя зовут?
– Татьяна.
Он даже не знал, как меня зовут. Что за бессовестный мужлан?
– Танюшей сегодня будешь.
– Я вас поняла, – сглатываю.
– Вот и отлично.
Он скидывает ноги со стола и вновь разворачивается к ноутбуку.
Наш разговор исчерпан, а я будто перестала существовать.
– Иди уже.
– Но… когда и где?
– В восемь вечера, – он вновь косится на меня. – Надо бы тебя еще хоть немного в божеский вид привести. Увидит тебя в этой блузке и не поверит, что я влюблен. Влюбленный я не позволил бы вот так одеваться…
Закусываю губы.
Боже как стыдно. Как противно от самой себя и этой дешевой блузки, что прилипла к вспотевшей спине.
К глазам подступают слезы обиды.
– Ой, только не реви, – Герман Иванович сердито вздыхает, – будто ты сама не знаешь, что одета в… – он вскидывает в мою сторону руку, – в дешевое тряпье.
Прикрываю веки и прижимаю к ним горячие пальцы, чтобы сдержать в себе слезы:
– Нельзя такое говорить женщинам, Герман Иванович… Вы меня сейчас унижаете…
– Какая ты чувствительная, – хмыкает, – прямо сахарная. Успокойся. Это не унижение, а констатация факта. Я не намерен тратить время на лесть. – Он снова поворачивается к ноутбуку, его пальцы привычно пробегают по клавиатуре. – Катюша займётся твоим тряпьем и цацками. Считай это частью сделки.
Я молча киваю, понимая, что любые возражения бессмысленны. Да он и прав, в конце концов. Моя блузка и правда дешёвая, купленная на распродаже в сетевом магазине. От этой мысли становится ещё горше.
А юбку я сама сшила из ткани, которую мне подарила Людка, а она ее получила от матери.
Если я вся такая в “дешевом тряпье” появлюсь на ужине с лобстерами и морскими ежами, то все поймут, что нет между мной и Германом Ивановичем любви.
Мужчина, который любит, в первую очередь принаряжает свою любимку. Это в них вшито на уровне инстинктов.
Даже мой бывший муж, который сейчас яростно уклоняется от алиментов на младшего сына, начале наших отношений радовал обновками, пусть и не очень дорогими. До сих пор помню те неудобные красные туфли на высоком каблуке. Каблук на правой туфле отвалился после первой же прогулки.
В груди тянет тоской по молодости. Я тогда была дерзкой и яркой девчонкой с густой гривой, а сейчас лишь треть волос, наверное, осталось. Да, трое родов не прошли бесследно.
Жизнь – боль.
– Хорошо, – выдыхаю я, чувствуя, как комок стыда и обиды медленно опускается куда-то вглубь, превращаясь в холодный, тяжёлый камень никчемности. – Я предупрежу вашу секретаршу о тряпье и цацках.
– Да, так ей и передай, – кивает, – мы едем на ужин, а тебя надо привести в божеский вид.
Разворачиваюсь и почти бегу к выходу, стараясь не оборачиваться. Рука сама тянется к холодной латунной ручке двери.
– Таня, – вдруг раздаётся его голос, уже без прежней едкой насмешки, почти нормальный, даже чуть усталый.
Я замираю на пороге, боясь обернуться.
– Сегодня забудь про «вы». Разрешаю называть меня Герочкой. С придыханием и щенячьими глазками.
Я медленно оглядываюсь. Раздуваю ноздри и поджимаю губы.
– Ты же помнишь зачем ты рядом, – он надевает на нос очки, и смотрит поверх стекол на меня. – Бесить мою бывшую жену. Она должна рвать и метать, а я, – расплывается в высокомерной улыбке, – наслаждаться моментом.
3
– Принесла, – бросает Катя, секретарша Германа, без лишних церемоний и ставит на ближайший стол, заваленный папками с отчетами, большой плоский пакет.
Высокая, поджарая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже в семь вечера выглядит так, будто его только что нанесли визажисты. От нее веет холодным цветочным парфюмом.
Я стою у окна пустого отдела и нервно кусаю губы.
Мониторы на столах еще горят мерцающим синим светом, застыв на полпути между рабочим столом и спящим режимом. Воздух пахнет остывшим металлом, пластиком и бумагой.
Катя одним движением смахивает стопку бумаг в сторону, освобождая место, и начинает выкладывать содержимое пакета.
Сначала на стол ложится черное бархатное платье. Оно бесшумно распластывается по поверхности стола. Маленькая белая бирка на тонкой ленточке тихо шлепается о столешницу.
Ткань нежная, ворсистая, и мои пальцы сами тянутся к ней, чтобы прикоснуться, но я сжимаю их в кулаки.
Затем она ставит рядом коробку из плотной глянцевой бумаги с темно-бордовым логотипом, который приводит молодых дур в восторг. Это те самые туфли, что стали легендой.
Но Катя не останавливается. Она снова ныряет рукой в большой бумажный пакет и извлекает оттуда еще одну вещь – широкую плоскую коробочку, обтянутую бархатом цвета ночного неба. На крышке вышита серебряная нитью маленькая, но от этого не менее надменная, звездочка.
Катя смотрит на меня, явно ожидая какого-то признака жизни, но я стою и молчу.
Катя с легким раздражением сама открывает замысловатую магнитную застежку. Крышка поднимается беззвучно, и она поворачивает коробку в мою сторону.
Воздух застревает у меня в горле.
Внутри, на черном бархатном ложе, лежит колье. Не просто какая-то цепочка, а настоящее произведение искусства.
Тонкая паутинка из белого золота или платины, усыпанная десятками, нет, сотнями крошечных бриллиантов, которые даже под тусклым светом люминесцентных ламп вспыхивают ледяными, радужными искрами.
Они переливаются, играют, будто живые, рассыпаясь по шее невесомым, ослепительным водопадом. Рядом лежат серьги – такие же сверкающие капли на таких же изящных, тонких крючках. От всей этой красоты становится физически больно.
– Выбрала по своему вкусу, – тихо, но очень четко говорит Катя. В ее голосе насмешка. – Должно вам подойти. Как любят говорить женщины, – она делает театральную паузу, и на ее губах появляется ехидная, колкая улыбка, – бриллианты – не для молодости. Они для зрелости.
Опять хмыкает
– А вы у нас как раз очень зрелая женщина, – заканчивает он тираду о бриллиантах.
Она щелкает коробочкой, захлопывая ее с тихим щелчком и ставит ее поверх коробки с туфлями. Ее взгляд становится жестким, деловым.
– Покажите свои руки.
Я почти машинально протягиваю руки ладонями вверх, как нищенка. Катя с легким, брезгливым вздохом берет мои пальцы – ее прикосновение прохладное и неуютное – и переворачивает мои руки, изучая тыльные стороны.
Внимательно, под увеличительным стеклом своего презрения, рассматривает мой маникюр – скромный, с бежевым лаком.
Людка два дня назад потащила меня делать маникюр со словами «в сорок пять тоже надо стараться».
Сейчас я мысленно целую Людку в макушку.
За мои ноготки мне не стыдно.
– Хоть с ногтями все в порядке, – удовлетворенно кивает Катя, отпуская мои руки, будто только что проверила товар на складе и он, к ее удивлению, не совсем испорчен.
Она отступает от стола, снова становясь стройной и недружелюбной колонной.
– Переодейвайтесь. И поторопитесь.
Она хмурится, ее идеальные бровки сходятся к переносице.
– Не стоит заставлять Германа ждать. Он человек очень нетерпеливый. Ненавидит ждать лишнюю секунду.
И в этой тихой, недовольной реплике я вдруг ловлю нотку чего-то знакомого. Ревности.
Острой, колючей, как иголка кактуса. И до меня доходит с кристальной, почти обжигающей ясностью: эта холодная красотка состоит с нашим генеральным в тайных отношениях.
Ну, конечно.
Она красивая, молодая, и ее, наверное, очень приятно трогать за всякие разные места.
В отличие от меня. Я немолодая, невыгодная и некрасивая.
– Переодевайтесь, – вновь, уже с ледяным нетерпением, бросает она и, развернувшись на каблуках, резко выходит из кабинета, оставив меня наедине с обновками.
Он слишком раздраженно закрывает дверь. С громким и несдержанным хлопком.
Тяжелый вздох сам вырывается из моей груди. Господи, зачем я только ввязалась в эту сомнительную игру циничного мужика?
Я уже всем нутром чую, что этот вечер будет одним сплошным, затяжным унижением.
Нехотя подхожу к столу. Беру в руки черное бархатное платье. Ткань невероятно мягкая, тяжелая, струящаяся сквозь пальцы. Она пахнет новизной, дорогим магазином и чужой, роскошной жизнью.
Смотрю на коробку с бриллиантами. За один этот «комплектик», наверное, можно было бы купить небольшую квартирку или хорошую машину.
Кабинет вокруг тихо гудит от работающих системных блоков. Где-то мигает забытый принтер.
За окном уже совсем стемнело, и в темных стеклах отражаюсь я – блеклая, испуганная.
Ну да, с такой можно быть только по великой любви.
– Зато поем лобстеров, – шепчу я. – И морских ежей.
4
Я стою перед узким зеркалом, которое спряталось за шкафом с толстыми папками.
Бархатное платье облегает меня с пугающей точностью. Пошив такой, что не скрывает ровно ничего.
Он подчеркивает мою плоскую, почти мальчишескую грудь и этот ненавистный небольшой животик, который под мягким давлением бархата кажется огромным, выпирающим шаром.
Я пытаюсь втянуть его, задерживаю дыхание до головокружения, но стоишь выдохнуть – и он возвращается на место, еще более заметный, наглый. Я выгляжу так, будто на пятом месяце.
Тяжелый, гулкий вздох срывается с моих губ. Да, фасон выбран Катей исключительно удачно… для того, чтобы я выглядела максимально нелепо.
Дорогое уродство. Этот черный бархат, наверное, стоил тысяч десять долларов, но сидит на мне, как мешок на скелете, только скелет этот почему-то еще и беременный.
Поправляю тонкие бретельки на своих покатых, вечно опущенных плечах. Собираю свои поредевшие волосы в жалкий пучок и закалываю шпильками, которые больно впиваются в кожу головы.
Придирчиво разглядываю в зеркале свое отражение. Бриллианты. Колье лежит на ключицах холодной, ослепительной паутиной. Серьги-капли мерцают и переливаются под мертвенным светом люминесцентных ламп, бросая на шею радужные зайчики.
Они невероятно красивы. И так же невероятно чужды мне. Вычурно, пафосно, как нарядная елка на помойке.
Я вся собранная, дорогая, богатая. И абсолютно нелепая. Нелепость в бархате и бриллиантах.
Я массирую виски, закрываю глаза. Я должна собраться. Должна быть рассудительной.
«Пять зарплат, – шепчу я себе, – лобстеры, морские ежи, куртка для Сашки». Открываю глаза. В зеркале смотрит на меня напуганная, блеклая женщина, наряженная в чужие грезы. Ну да, с такой можно быть только по великой любви. Или по великому помешательству.
Торопливо, почти бегу к двери. Каблуки – убийцы. Высоченные шпильки, на которых я уже лет двадцать не ходила. Иду медленно, неуверенно, пошатываясь, как новорожденный жираф на льду. Каждый шаг отдает напряжением в икрах.
Выхожу в темный пустой коридор. Свет здесь уже погашен, только аварийные лампы отбрасывают длинные, пугающие тени. Тишина давит на уши, и в этой тишине гулко, как выстрелы, отдаются мои неуверенные шаги – тук-тук-тук по полированному полу.
И вдруг… замираю. Кроме стука каблуков, доносится еще что-то. Приглушенный, кокетливый смех. Из-за двери отдела маркетинга. Прислушиваюсь, затаив дыхание. Узнаю голос Кати – томный, ласковый и игривый.
– Я думала, ты меня с собой возьмешь на ужин, – слышу я ее сдавленное бормотание. – Знаешь ведь, я тебя люблю, Герман.
Раздается знакомое густое вздох – Герман Иванович.
– Ты слишком красивая для этого цирка, – говорит он, и в его голосе слышится легкая усмешка. – Моя бывшая сразу признает свое сокрушительное фиаско перед твоей молодостью и очарованием. А мне сегодня хочется поразвлечься на этом сборище напыщенных родственников. По-другому.
Следует новый взрыв кокетливого, довольного смешка Кати. А потом… потом тишина наполняется другими звуками.
Влажными, причмокивающими. Они целуются. Страстно, жадно. А потом раздается тихий, томный, по-кошачьи голодный стон Кати, и звук становится еще более откровенным, влажным, быстрым.
Похоже, они уже на грани того, чтобы слиться воедино прямо на чьем-то столе, среди бумаг и компьютеров.
И в этот самый момент мой нос, который весь день чесался, сдает окончательно. Ячихаю.
Это не тихое и милое «апчхи», а громогласный, несдержанный рев, как у бегемота, которому в ноздрю залетела целая муха. А, может, сразу три мухи.
Мой чих – как пушечный выстрел. С эхом, что прокатывается по пустому коридору.
Я сама от моего чиха вся вздрагиваю и зажмуриваюсь, кусая губу до боли. В носу щекотно и предательски чешется снова.
Сейчас опять чихну, проклятье.
В отделе маркетинга мгновенно воцаряется гробовая, давящая тишина. Потом раздается шорох одежды, шаги, и я различаю недовольный, злой шепот Кати:
– Теперь я понимаю, почему ты среди всех выбрал именно эту старую клушу… Она и правда всех выбесит. Я сама уже готова ее прибить.
Дверь распахивается шире, и на пороге возникает Герман Иванович. Он поправляет манжет безупречно белой рубашки, на лице – ни тени смущения, только легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Что, в общем-то, так и есть.
– Танюша, – произносит он своим низким, густым баритоном, который кажется еще громче в немой тишине коридора. – Ты уже здесь. И уже чихаешь, как заблудившийся в тумане одинокий паровоз. Вот так обязательно чихни на мою бывшую жену. Я накину к твоей премии еще половину зарплаты. Договорились?
