Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

9

Мы входим в дом, и у меня перехватывает дыхание.

Я стою в холле, который больше и роскошнее всего моей съемной квартиры, умноженной на десять.

Под ногами – идеально отполированный мрамор с причудливыми прожилками.

Он такой блестящий, что я вижу в нем размытое отражение своей нелепой фигуры в этом бархатном платье и убийственных каблуках.

– Разуваться же… надо? Или нет? – спрашиваю я шепотом.

– Нет, – рука Германа все еще на моей пояснице.

– Ну да, – вздыхаю я, – тут это было бы странно…

Высоченные потолки теряются где-то в полумраке, оттуда на нас смотрит хрустальная люстра размером с мой кухонный стол.

Она вся в подвесках, которые будто замерли в вечности ледяными капельками. Красиво.

Стены обшиты панелями из темного, лакированного дерева, а на них – огромные картины в массивных золоченых рамах. Сюжеты, на мой вкус, мрачноватые: какие-то важные старики в униформах, пейзажи с бурями и охотничьи трофеи.

От всей этой помпезной роскоши веет таким ледяным, музейным бездушием, что мне физически холодно.

Такие интерьеры я видела только в исторических фильмах про аристократию или… про вампиров. Господи… А вдруг я сегодня главное блюдо?

С губ срывается нервный смешок.

Герман, не отпуская своей властной руки с моей поясницы, уверенно ведет меня через холл в левое крыло, в гостиную. Дверь распахивается.

Мы делаем несколько шагов.

Гостиная – это отдельная вселенная роскоши. Воздух здесь густой. Пахнет кожей, деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма, который, наверное, годами впитывался в стены.

Под ногами плюшевый ковер такой толщины, что мои каблуки тонут в нем беззвучно.

Здесь везде, еще больше хрусталя в бра на стенах, больше картин, больше лепнины на потолке и больше завитушек на мебели.

В центре – три изящных диванчика на гнутых резных ножках. Обитые парчой с сложным узором из виноградных лоз и птиц. Они стоят вокруг низкого журнального столика из темного красного дерева.

Мой взгляд скользит по обитателям этой имперской залы.

На диванчике напротив дверей сидит пожилая пара. Старичок – весь в морщинах и старческих пятнах, с редкими седыми волосиками, тщательно уложенными на макушке.

Но в его прищуренных глазах – стальное и цепкое внимание. И в этих глазах, в очертаниях скул я сразу же узнаю Германа. Это его отец. Рядом с ним – статная дама.

Седые волосы убраны в безупречный пучок, на ней строгое глухое платье бежевого цвета из тончайшей шерсти и нитка идеально подобранного жемчуга на шее.

Она наклоняется к старичку и что-то шепчет ему на ухо, мрачно и оценивающе зыркнув на меня. Жемчужные серьги в ее ушах переливаются холодным блеском.

На втором диванчике – вторая пара. И в них я безошибочно узнаю тень Марго. Такие же статные, вытянутые в струнку, чопорные и холодные.

Глаза – такие же ледяные, губы сложены в идентичную презрительную усмешку. Они синхронно осматривают меня с ног до головы, коротко переглядываются и почти синхронно поджимают тонкие губы. Родители Марго.

Атмосфера от них исходит такая, будто я только что в грязных ботинках прошлась по их стерильному ковру и плюнула им в лица.

На третьем диванчике, спиной к нам, сидит молодой мужчина. К нему пристроилась Марго и что-то яростно и быстро шепчет ему на ухо. Когда она отстраняется, парень оборачивается.

Господи. У него такая же четкая линия челюсти, темные густые брови, карие, почти черные глаза и тот же властный подбородок, что и у Германа. Это молодая, еще не обремененная сединой и бородой, копия моего босса. Его сын. Аркадий.

Это забавно я увидела, каким был Герман в молодости и каким он будет в старости.

– Здравствуй, пап, – говорит он отцу, и его голос, низкий и густой, как и у его папочки.

Затем он переводит изучающий взгляд на меня. В его глазах вспыхивает искра откровенной враждебности. Он хмурится и, не удостоив меня ни словом приветствия, отворачивается, приобнимает Марго и целует ее в висок.

– Забей, мам, – шепчет он, но я прекрасно слышу. – Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая любимая мамочка. Папа просто решил тебя позлить.

Ах ты, говнюк! Сразу отца раскусил, но ничего-ничего, “молодой Герочка”. Ты сам поверишь в мою игру.

Внутри у меня все закипает. Вот сейчас бы здесь мои дети! Мой младший Сашка расхреначил бы к чертям всю эту шикарную гостиную футбольным мячом вместе со старенькой Бусей, которая бы от вредности своей погрызла все резные ножки диванов, накакала бы на эти парчовые подушки и блеванула бы Марго на платье.

Старший сын Макар уже бы полез в драку с этим высокомерным Аркадием, защищая честь матери. Несколько бы зубов точно выбил.

А моя Юлька-студентка… о, она бы уже обвинила всех собравшихся в полной безвкусице, закатила бы лекцию о том, что позолота и резные ножки – это атавизм и жуткий китч. После прочитала бы им все свои конспекты по теории классового неравенства и назвала всех присутствующих наглыми и бессовестными буржуями.

Но я одна. Совсем одна против семейного вампирского высокомерия.

Я делаю глубокий вдох, медленный выдох. Натягиваю на лицо самую наивную, доброжелательную улыбк. Обвожу всех присутствующих наигранным, широко распахнутым взглядом влюбленной дурочки. Прижимаю руку к груди, чувствуя под пальцами холодное бриллиантовое колье.

– Какая приятная компания сегодня собралась! – выпаливаю я слишком звонко и восторженно. – Всем, здравствуйте!

В гробовой тишине мой голос звучит особенно нелепо. Мать Германа прищуривается еще сильнее, ее тонкие губы складываются в ниточку. Она смотрит на меня с тихой, змеиной угрозой.

– Какая очаровательная… простота к нам заявилась. Сынок, – она переводит ледяной взгляд на Германа, – у нас сегодня два исхода ужина, да? Драка твоих женщин, или я с инфарктом в больнице.

10

Столовая огромна. Высокие потолки тонут в замысловатой белоснежной лепнине, на стенах – дорогие шелковые обои цвета слоновой кости с едва заметным золотым тиснением.

Длинный дубовый стол накрыт белоснежной скатертью из плотного льна. И на этом всем великолепии – пиршество, от которого глаза разбегаются.

Прямо передо мной на большой серебряной тарелке возлежит на подушке из свежего салата с рукколой и каперсами огромный, алый, с раскрытым хвостом лобстер. Рядом, в хрустальных пиалах, мерцают зернистая икра, нежные паштеты, загадочные салаты в слоеных корзиночках. Воздух густой и насыщенный – пахнет сливочным маслом, дорогими травами, свежеиспеченным хлебом и, конечно, морем.

А вокруг разложен целый арсенал столовых приборов: вилки нескольких видов, ложки разных размеров, ножи…

А сколько передо мной бокалов… один пузатенький бокал, второй узкий на длинной ножке, третий что-то среднее между пузатым и узким… Это какой-то кошмар.

Спокойно не поешь и не выпьешь.

Я медленно опускаю взгляд на кучу столовых приборов и замираю, пытаясь сообразить, с чего начать.

Как едят лобстеров? Я бы ела его, как едят раков. Руками. Лобстер же просто большой морской рак.

– Вижу, ты растеряна, – раздается тихий, ехидный голос напротив.

Поднимаю глаза. Марго, бывшая жена Германа, смотрит на меня с ядовитой насмешкой в глазах. Она идеальна, как кукла в витрине: идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное холодное выражение лица. Она прищуривается, и в ее взгляде читается чистейшей воды угроза.

– Сразу видно, что ты никогда не была на нормальных ужинах.

Родители Германа, сидящие во главе стола, перестают перешептываться и смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Его мать, элегантная дама в жемчугах, лишь чуть приподнимает бровь. Отец смотрит строго. Сын Германа и Марго, молодой человек с высокомерным лицом, прячет усмешку в салфетке.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, но внутри закипает не ярость, а какое-то азартное веселье. О, дорогая Марго, ты не на того напала.

Я из простых людей. Из тех людей, которые гоняют по подъезду крысу, что случайно зимой забежала погреться к людям.

Широко и очаровательно улыбаюсь ей в ответ.

– Я знаю только, как управляться с ложкой, вилкой и…ножом, – на последнем слове делаю акцент,

Родители Марго бледнеют и переводят взгляд на Германа, ожидая, что он заткнет меня или хотя бы извиниться за то, что я хорошо управляюсь с ножами.

Мать Германа все так же невозмутима, но я ловлю ее оценивающий взгляд.

Но это правда. Я идеально разделываю курицу, например.

– Вилка, ложка и нож, – повторяет Герман, – Танюша за минимализм за столом.

Я беру обычную вилку и с аппетитом втыкаю ее в нежное перламутровое мясо хвоста лобстера, отделяю смачный кусок и подношу ко рту.

– Мы в нашей деревне раков всю жизнь вообще руками ели, – говорю я с полным ртом, радостно жую. Мясо тает во рту, солоноватое, нежное. – И никому в голову не приходила идея их перед подачей разделывать и отрывать отдельно хвосты.

Отец Германа резко кашляет, поперхнувшись. Он хватается за хрустальный бокал с водой и делает большой глоток. Его лицо багровеет.

– Это… – он хрипит, отдышавшись, – это не раки, Татьяна. Это лобстеры. Атлантические.

Я обвожу всех медленным взглядом, тщательно проглатываю и смакую послевкусие.

– А на вкус как рак, – выношу я свой вердикт.

Рядом со мной Герман тихо хмыкает. Его плечо касается моего, и от этого прикосновения по телу разливается тепло.

Дочь Марго Анфиса медленно кладет свою вилку. Она прищуривается на меня, как кот на птицу.

– Высоко оценить нежное мясо лобстера могут лишь те, у кого развиты вкусовые сосочки на языке, – говорит она тихо. – Обычный человек, который привык есть жареную картошку с салом, конечно же, не увидит разницы между дешёвым речным раком и свежим морским лобстером.

Дрянь ты такая. Да за мою жареную картошечку с салом мой муж Людки душу готов продать, а Людка даже не ревнует по этому поводу, потому что она согласна: моя картошечка – пища богов.

Весело тычу зубчиками своей вилки в сторону возмущенной Анфисы.

– О, а вот сейчас бы я действительно не отказалась от картошечки с салом! – восклицаю я с искренним энтузиазмом. – После тяжелого рабочего дня это же самое то! Я люблю нажарить себе целую сковородочку, до хрустящей корочки, накрошить туда лучку свежего, грудинки соленой… – я закрываю глаза от наслаждения, вспоминая этот запах. – А сверху все это великолепие заполировать маринованными огурчиками. Объедение!

Сын Германа тяжело, с осуждением вздыхает и потирает переносицу.

– Папа, я даже стесняюсь спросить, – обращается он к отцу, но смотрит на меня, – где и как вы познакомились с этой… очаровательной, – он делает микропаузу, – Татьяной?

– Ооо! – не даю сказать ни слова Герману, махаю перед собой вилкой. – Я, я, я сама расскажу! И я расскажу, когда именно ваш папа влюбился в меня по уши!

Герман рядом ухмыляется. Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моей мочки уха. Его дыхание, теплое и с легким ароматом моря щекочет кожу.

– Мне даже самому интересно, – шепчет он так тихо, что слышу только я. – Когда именно я, по-твоему, влюбился в тебя?

Я откидываюсь на спинку стула, обвожу взглядом их лица – надменные, скептичные, любопытные. Внутри зажигается маленький, но очень озорной огонек. Ну, держитесь, аристократы. Сейчас тетя Таня вас развлечет.

11

Я мечтательно вздыхаю, кладу свою ладонь поверх могучей руки Германа, лежащей на столе.

Его кожа теплая, чуть шершавая, а под ней я чувствую напряжение. Он – готовый к бою хищник, а я… я сейчас его хозяйка. Хозяйка его сердца.

Пусть и понарошку, но все равно приятно.

– А у нас с вашим папой все случилось так, как во всех этих глупых романтических книгах, – говорю я томно, переводя взгляд с мрачных детей на самого Германа.

Тот лишь вскидывает в ожидании густую темную бровь, уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки. Его карие глаза, такие же, как у его сына, изучают меня с неподдельным интересом.

Что ты сейчас выдумаешь, Танюша?

– Я тайно вздыхала по моему шикарному боссу, а он совершенно не знал о моём существовании, – смеюсь я, кокетливо веду плечом. – Ну, по вашему папе у нас в офисе все вздыхают.

Анфиса и Аркадий переглядываются, и я ясно вижу в их глазах одно-единственное желание – заткнуть мне рот лобстером, перевернуть этот дубовый стол и вышвырнуть меня вон.

Родители Германа молчат. Его мать с ниткой безупречного жемчуга на шее подносит ко рту хрустальный бокал с водой.

Ее глаза, такие же цепкие, как у сына, выражают холодное, почти научное любопытство.

Им, старым волкам, интересно, как их сын, этот успешный, циничный зверь, обратил внимание на простую, немолодую разведенку с тремя детьми.

Лица родителей Марго непроницаемы. Они сидят по обе стороны от своей разъяренной дочери, как две дорогие, наряженные и абсолютно жуткие куклы-андроиды. По ним и не скажешь, что они сейчас чувствуют.

Только крошечная дрожь в руке ее отца, поправляющего бабочку, выдает внутреннее напряжение.

А вот щеки самой Марго побледнели, а глаза горят таким огнем чистейшей, ненависти, что, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру.

– И вот однажды, – смеюсь я, – я опаздывала на работу и бежала к лифту, в котором был ваш папа. Я влетела туда и чуть не сбила его с ног!

Я хихикаю, изображая смущение.

– Вы не поверите... – округляю глаза и наигранно прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как бриллианты впиваются в кожу. – А потом лифт остановился!

Герман, великолепный подлец, тут же подхватывает мою лживую импровизацию. Он кивает, его борода ложится на безупречный воротничок.

– Да, представляете, остановился. На тринадцатом этаже.

Я разворачиваюсь к нему, делая удивленное личико.

– Разве на тринадцатом? Я помню, что это был пятнадцатый этаж…

Герман уверенно качает головой, и его взгляд становится томным, почти влюбленным. Он играет так, что у меня по спине бегут мурашки.

– Это был точно тринадцатый этаж, Танюша. Потому что я помню свои мысли тогда: тринадцать – либо к беде, либо... – он расплывается в медленной, обжигающей улыбке, – к большой любви.

Анфиса не выдерживает. Ее вилка с тихим звенением падает на тарелку.

– Папа, прекрати! Это неприлично! Нам неприятно слушать эти... эти сказки!

Марго по другую сторону стола презрительно хмыкает. Ее алые губы искривляются.

– Действительно, полюбить Татьяну... – она делает высокомерную паузу, наслаждаясь моментом, – это, должно быть, большая беда для любого мужчины.

Я уже открываю рот, чтобы ввернуть что-нибудь колкое про то, что ее любовь явно не уберегла Германа от развода, но меня опережает звонок.

Из глубины бархатных складок моего платья доносится оглушительно громкий, дурацкий рингтон на всю столовую: «Мой сыночек, лучше всех на свете, мой сыночек, самый-самый!»

Аркадий закатывает глаза. Мать Германа поднимает бровь еще выше. На лицах родителей Марго появляется выражение, будто они только что услышали, как по стеклу поскребли вилкой.

Мои пальцы вдруг становятся ватными и непослушными. Я судорожно роюсь в складках платья, пытаясь нащупать телефон.

Это Сашка. Он никогда не звонит просто так. Что-то точно случилось. Вот же… Один вечер вне дома и мой сын во что-то влип.

С трудом ловлю скользкий корпус телефона, и из-за дрожи в руках случайно тыкаю по экрану, активируя громкую связь.

Я даже не успеваю ничего сказать, как из динамика разрывается громкий, испуганный и растерянный голос моего сына:

– Мама! Я потерял Бусю! Эта престарелая блевотушка куда-то сбежала!

12

Сын потерял Бусю? Маленькую вредную собачку, которая еле ходит? Я пугаюсь за мою шерстяную старушечку до боли в средце.

Потерялась моя Бусенька. Где-то сейчас ходит испуганная одна, скулит… или забилась в какой-нибудь темный подвал.

– Как потерял?! – рявкаю я, забыв обо всех манерах, о Германе, о пяти зарплатах и морских ежах. – Саша! Как ты мог Бусю потерять?!

Все за столом дружно вздрагивают и бледнеют. Никто не ожидал, что я умею так зычно и громко задавать вопросы, но с моими мальчишками иначе нельзя.

Даже Герман поворачивается ко мне, отложив вилку.

– Я с ней гулял... с поводком! – растерянно отвечает Саша. – Я с пацанами пока говорил у подъезда... а она... а она перегрызла поводок и убежала!

– Саша! – повышаю я голос уже до крика, и вижу, как Анфиса нервно сглатывает. – У Буси давно НЕТ зубов! Какого черта она могла перегрызть поводок?! Ты опять ее без поводка отпустил!

– Нет! Клянусь! Она перегрызла! – упрямо настаивает он. – У меня осталась только половина поводка… Я не знаю, блин! Может у нее, как у акулы, обратно зубы выросли? Я что-то такое читал…

– А ты не читал Саша, что мальчиков, которые врут, порют ремнем?

– Я не вру! – отвечает Саша тоже криком, в котором теперь я слышу обиду и агрессию.

В голове возникает новая печальная картина: моя старая, глупая, почти слепая болонка, бредущая по холодным улицам одна. Грудь сжимается от жалости.

Сбрасываю звонок. Торопливо встаю. Ножки стула громко скрипят о дубовый паркет, и мама Марго кривит тонкие губы:

– В приличном обществе принято к ужину телефоны отключать.

– Пошла в жопу, – заявляю я без злости и обиды, а после, совсем позабыв, что Германа – мой босс, я говорю ему, – надо Бусю найти.

Я торопливо шагаю прочь. Слышу обескураженный и шокированный шепот Анфисы:

– Она послала бабушку в жопу?

– Герман, – говорит Марго, – это неприемлемо. Она оскорбила мою мать… и ты все так и спустишь?!

– Мы поговорим об этом позже, Марго, – хмыкает Герман, – а сейчас… нам надо искать Бусю. Танюша невероятно привязана к этой беззубой собаке.

А Герман и рад, что потерялась моя собака.

Он продолжает играть для Марго влюбленного и обеспокоенного мужчину, который сейчас посреди ночи поедете искать беззубую потеряшку.

Да любую бывшую жену это выбесит.

– Герман, – слышу голос матери моего босса. Он сухой и презрительный, – твоя новая женщина сегодня невероятно опозорила себя.

– Мамуля, – Герман ласково смеется, – не рычи на Танюшу.

Я уже выхожу из столовой.

Я обещала не кусать маму Германа и я свое обещание сдержу. К тому же она мне напомнила мою старую Бусю, которая тоже любит вредничать и рычать не по делу. Это старость.

Слышу за спиной уверенные и мягкие шаги Германа, но я не оглядываюсь.

– Неплохо, Танюша, – он нагоняет меня и вновь приобнимает меня. Наклоняется к уху и выдыхает, – Моя фурия на крючке. Она в тебя поверила.

Я кидаю на Германа беглый взгляд и едва не спотыкаясь о порог.

– И то, что мы срываемся с ужина искать какую-то старую псину… – Герман смеется, и в нем проскальзывает то же неприятное и холодное самодовольство, что и в его родственниках.

– Не псину, а Бусю, – говорю я и в моем голосе пробивается обида за мою слепую и старую собачку.

Я освобождаюсь из объятий Германа, а после неловко отталкиваю его от себя и ускоряю шаг, громко цокая каблуками.

– Папа! – раздаются позади наших с Германов спин голос Аркадия.

Мы останавливаемся. Я лишь оглядываюсь, а Герман разворачивается к сыну всем телом, ловко крутанувшись на пятках.

– Ты сегодня очень обидел маму, – Аркадий выдыхает воздух через ноздри и кивает в мою сторону, – и я твой выбор совершенно не одобряю.

– Сынок, однажды и ты влюбишься…

– Любить надо достойных, – категорично заявляет Аркадий. – А ты… Ладно если бы была молодая и красивая…

– И ты тоже вместе со своей бабушкой иди в жопу, – четко и медленно проговариваю я. – Козел.

Я торопливо шагаю через весь холл и зло толкаю тяжелую двери. Глаза предательски щиплет слезами.

Все же яд этой гадкой и высокомерной семейки коснулся моей души.

– Танюша, – на мраморной лестнице под вечерним равнодушным небом меня за локоть подхватывает Герман, – все же тебя покусали, да? А так хорошо держалась.

13

Машина Германа медленно плывет по узким улочкам моего спального района. Я высунулась в открытое окно, и теплый ночной ветер треплет мои волосы.

– Буся! Бусенька, милая! – кричу я в темноту, и у меня уже першит в горле от крика.

Из темноты чей-то пьяный голос отвечает:

– Да заткнись ты! Чо разоралась?!

Со своей стороны Герман медленно опускает стекло. Он не кричит, он именно что рявкает, низко и грозно, будто медведь:

– Ты у меня сейчас сам заткнешься. Выйду и вытащу язык через жопу.

Из темноты не доносится ни звука, лишь испуганно поскрипывают петли где-то в подъезде. Я снова набираю воздух в легкие:

– Буся! Бусенька, это я! Выходи, моя хорошая!

– Да твою ж мать, – бурчит под нос Герман, поправляя манжет рубашки. А затем и он сам высовывается в свое, и его густой бас раскатывается по спящим дворам: – Буся!

Я вся замираю, впиваюсь глазами в густую тень под раскидистыми кустами сирени, скольжу взглядом по ржавым турникам, по песочнице на плохо освещенной детской площадке. И вдруг вижу – под пластиковой горкой мелькает белое пятно. Небольшое, пушистое.

– Остановитесь! – взвизгиваю я.

Водитель резко жмет на тормоз. Я всем телом мягко дёргаюсь вперед.Ремень больно впивается в плечо под бархатом платья.

Я торопливо тянусь к ручке двери, но Герман неожиданно грубо хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его пальцы – словно стальные тиски. Он щурится на меня, и в свете уличного фонаря его глаза кажутся абсолютно черными и равнодушными.

– Если это не твоя Буся, – говорит он тихо и четко, – мы с водителем уезжаем. Сегодня в мои планы не входило искать слепую старую собаку.

Я поддаюсь к нему ближе и шиплю прямо в его бессовестную бородатую и красивую морду:

– Герман Иванович, вы можете прямо сейчас уже валить на все четыре стороны. Вы меня, если честно, тоже утомили. И я вас не просила возить меня по дворам. Я была готова сама выйти на поиски Буси.

– Просто я джентльмен, – парирует он так же тихо, не отпуская мое запястье. – И решил, что будет невежливо отпускать чокнутую даму одну на поиски… Иногда мое воспитание играет против меня.

– Вы заблуждаетесь насчет своего воспитания.

Я остервенело вырываю руку из его захвата. Резко распахиваю тяжелую дверь и выскакиваю в вечернюю прохладу.

Опять спотыкаюсь на этих адских шпильках, чуть не падаю на асфальт, но успеваю схватиться за дверцу. Выпрямляюсь и снова вглядываюсь в тени на площадке.

Вот оно! Из-под горки опять выпрыгивает то самое белое пятно и пугливо скрывается в кустах.

Я узнаю эту прихрамывающую, слабую трусцу. Это точно она. Моя мохнатая старушка.

– Буся! – уже не кричу, а тихо упрашиваю. – Бусенька, иди к мамочке.

Торопливо шагаю по асфальту, мои каблуки громко и неуверенно стучат по неровностям.

Перешагиваю через низенькую ограду из разноцветных реек и вступаю в песочницу. Песок хрустит, и каблуки глубоко утопают в нем.

– Бусенька... – шепчу я, пробираясь к кустам

И резко замираю. Потому что ко мне вместо Буси выскакивает черное мохнатое нечто.

Нечто скалит зубы, низко рычит и пригибает голову, готовясь к прыжку.

Это пёс. Кило этак на пятнадцать, не выше колена, в ярком красном ошейнике.

Он яростно рычит, и я медленно-медленно отступаю.

И тут из кустов выныривает моя подслеповатая Буся. Она останавливается, принюхивается к воздуху, настороженно машет несколько раз облезлым хвостиком и семенит... прямо к этому черному псу.

Рык пса нарастает, переходя в низкое, непрерывное урчание. Он не сводит с меня своего бешеных глаз.

Я отступаю еще на шаг и чувствую, как сзади меня за плечи мягко, но властно хватают сильные и горячие руки.

– Кажется, это кавалер Буси, – горячо выдыхает мне в ухо Герман, и от его дыхания по коже пробегает дрожь. – Танюша, мы кажется помешали собачьему свиданию.

Буся тем временем, прихрамывая, подходит к псу. Бодает его головой, обходит его по кругу и деловито приближается ко мне. За ней волочится обрывок поводка.

– Буся? Бусенька? – голос мой дрожит уже не от страха, а от возмущения. – Это что еще такое? Как ты могла…

Герман продолжает держать меня за плечи, его теплая грудь прижата к моей спине.

Он такой горячий…

– Теперь ясно кто перегрыз этой мадаме поводок, – шепчет он, и в его голосе слышится неподдельное веселье.

Черный пес перестает рычать. Он подбегает к Бусе, лезет носом ей под хвост, а после, прощально фыркнув, убегает в тени. Маленькая лохматая Буся садится передо мной на пушистую, когда-то белоснежную попу, поднимает ко мне подслеповатую морду и высовывает коротенький розовый язык.

Герман разжимает пальцы на моих плечах. Он обходит меня, а затем, не опускается на корточки перед Бусей. На его лице смешались брезгливость, умиление, недоумение и любопытство.

– Буся, – шепчет он, – ты похожа на старую потасканную мочалку.

Он тянет руку, чтобы погладить ее по голове. А Буся с тихим, рыком вгрызается в его пальцы беззубой пастью и начинает яростно их жевать со звуками: «Арррр-мнямням-ням аррр! Арр-мням-рр!».

Очень страшно.

Герман поднимает на меня взгляд и смеется.

– А вы похожи.

Из темноты доносится испуганный голос моего сына:

– Мама? Мама, это ты? Мама, ты нашла Бусю?.. И чья это такая мощная тачка? Офигеть… А номер какой…Три семерки… – короткий смешок, – какой-то понторез к нам пожаловал.