Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

38

Я делаю глубокий вдох. В воздухе витает легкий аромат картошки и грибов. Очень уютный и домашний запах.

Я сжимаю в потной ладони смартфон так, что кажется, вот-вот хрустнет стекло.

– Галь, – зло шепчу я в трубку, – скинь мне, пожалуйста, личный номер Германа Ивановича.

На той стороне Галя издаёт короткий кокетливый смешок и причмокивает. Я по этому звуку с абсолютной ясностью представляю, как она смачно жуёт очередную булочку.

Я даже мысленно вижу, как она торопливо облизывает сахарные пальцы.

– А че это вдруг тебе понадобился личный номер нашего Германа Ивановича? – Она опять смеётся. – Неужто решила его все же увести от коварной бывшей жены?

Она опять смачно причмокивает губами и что-то отхлёбывает – наверное крепкий сладкий чай.

Я знаю, что личный номер Германа точно есть у главного бухгалтера, поэтому я ей и позвонила в первую очередь.

Могла бы, конечно, позвонить Катеньке, но секретарша Германа на такую просьбу послала бы меня далеко, надолго и с нецензурным сопровождением.

– Галь! – я почти кричу шёпотом, дергая край домашней футболки свободной рукой. – Ты понимаешь, его сын сюда припёрся!

– Да ты что?! – охает Галя, и слышу, как она ставит кружку с грохотом.

– Да! – я зажимаю переносицу, пытаясь выдавить из себя хоть каплю спокойствия. – Сейчас сидят с моей дочерью на кухне и… хихикают.

– Хихикают? – удивлённо и возмущённо повторяет Галя.

– И чует моё сердце, – шепчу я с материнской ревностью, – не просто так они хихикают. А мне, знаете ли, такой зять вот совершенно не нужен!

Из кухни доносится сдержанный смех Юльки и низкий, бархатный баритон Аркадия. У меня по спине пробегают мурашки возмущения.

– Пусть Герман приезжает и забирает своего похотливого кобеля, который уже готов мою дочку прямо на кухне… – я рычу, а затем резко обрываю свою злобную речь и медленно выдыхаю, и прижимаю ладонь ко лбу в попытке успокоиться. – Вот поэтому мне и нужен номер Германа. Он должен забрать своего сына, а то этот сын сам на своих ногах отсюда не выйдет. А если выйдет, то прихватит с собой мою Юльку! Она же у меня такая наивная! Влюбится в этого подлеца, и что мне тогда делать?

– Самой выйти замуж и Юльку выдать замуж, – философски заявляет Галя и печально вздыхает. – Знаешь, Танька, я так давно на свадьбах не гуляла.

– Это ты к чему? – насторожённо спрашиваю я.

– К тому, что сейчас скину тебе номер Герочки, – хмыкает Галя и сбрасывает звонок.

Я замираю в тишине, и тут же в мою комнату без стука заглядывает сердитый Сашка. Он проскальзывает внутрь, приваливается спиной к косяку и зло скрещивает руки на груди.

Весь его вид – сплошной укор. Он смотрит на меня исподлобья, его веснушчатое лицо искажено гримасой обиды.

– Значит, выйдешь замуж за этого бородатого упыря? – глухо спрашивает он.

Первым порывом было возмутиться и сказать, что все это глупости, но потом я ловлю в его голосе, кроме наигранной злости, нотку чего-то другого. Детской, мальчишеской… надежды.

Прижав к груди смартфон, я внимательно вглядываюсь в острое, повзрослевшее за последний год лицо сына.

И понимаю. Мой мальчик, мой угловатый бунтарь, хочет наконец-то обрести отца.

И видимо, вчерашний урок драки от Германа на детской площадке покорил его одинокое подростковое сердце.

Он не против того, чтобы этот широкоплечий, бородатый циник снова учил его премудростям мужской жизни.

Сердце у меня в груди вздрагивает и начинает тихо кровоточить.

Сашка хмурится сильнее и рычит:

– Только вот этого, – он кивает в сторону кухни, – я братом называть не буду. У меня один старший брат. И это Макар!

Он отталкивается спиной от косяка, делает несколько шагов ко мне. Руки все еще скрещены на груди.

– И вообще, – шипит он, останавливаясь прямо передо мной, – этот Аркашка-какашка,походу, запал на Юльку. – Пауза, и его голос становится ещё зловещее. – Юлька тоже сидит смеется…

Затем он плюхается рядом на край моей кровати. Он поджимает губы и смотрит перед собой в пол, весь такой злой-презлой и очень одинокий воробушек.

Телефон в моей руке тихо вибрирует. Одно короткое сообщение от Гали с номером Германа.

Пусть Герман приезжает. И пусть Герман сам рассказывает моим детям, что он мне вовсе не жених. Что между нами не будет никакой свадьбы. И что он… вернулся к своей бывшей жене.

Он заварил эту кашу, и пусть он, как мужчина, говорит правду. Пусть посмотрит в глаза моему сыну. В глаза своего сына. В глаза моей дочери.

А потом пусть посмотрит и в мои глаза.

Сволочь бородатая.

Палец сам тянется к экрану. Я набираю номер. Сердце колотится так сильно, что мне тяжело дышать.

Сашка смотрит теперь на меня с молчаливым ожиданием.

Гудок… Еще один…

Ответит ли он? Или он сейчас очень занят? Обнимает свою королеву Марго? Шепчет ей на ушко всякие грязные словечки? И, кстати, мой личный номер телефона вряд ли у него сохранен.

Третий гудок. Четвертый. Я уже почти готова бросить трубку, когда я слышу в динамике низкий голос, от которого по всему моему телу пробегает разряд.

– Я внимательно слушаю.

– Это я… – тихо отвечаю я, – Таня.

39

Марго в моих объятиях.

Её голова покоится на моей груди.

Её ловкие, ухоженные пальчики лениво скользят по моей коже – от груди к животу, будто намечая невидимы рисунок.

Каждое прикосновение отточено годами совместной жизни, оно должно будоражить, заставлять кровь бежать быстрее.

Эта ласка раньше сводила меня с ума.

А я чувствую лишь физическую слабость. А моральной удовлетворенности так и нет.

Я смотрю в потолок – идеально ровный, цвета слоновой кости, с дорогой лепниной по краям – и не понимаю, что со мной происходит.

Несколько лет я мечтал об этом. Годами!

Вернуть мою Королеву. Снова стать тем счастливым мужиком, что засыпает и просыпается с ней рядом под одним одеялом, в этой самой спальне, где мы не раз скандалили, а потом отдавались яростной страсти.

И вот. Свершилось.

Только что закончилась та самая примиряющая близость, после которой моя Марго снова мягкая, податливая кошечка. Я чувствую, она вся моя. Она опять готова быть моей женщиной.

А в моем сердце – черная, зияющая пустота. В голове муторно.

Я мыслями и сердцем – не здесь. Не с Марго.

Мои губы горят вовсе не от её поцелуев, а от нахального, грубого и до смешного честного поцелуя той… скромной Татьяны.

Я уже который час пытаюсь изгнать её образ из головы, но её тень, простая и какая-то по-домашнему уютная, упрямо возвращается и дразнит меня.

“Пошла вас разлюбливать”

– Я так по тебе скучала, – хрипло, с придыханием шепчет Марго и приподнимается на локоть.

Её распущенные волосы рассыпаются по моему плечу. Она всматривается в моё лицо, её глаза блестят в полумраке комнаты томным удовольствием..

– О чём ты задумался?

Я получил всё, чего хотел. Достиг своей цели, но у меня нет ни малейшего желания снова притянуть её к себе и почувствовать вкус её губ. Нет.

Я ловлю себя на дикой, предательской мысли: я хочу выбраться из-под этого теплого одеяла, одеться и уйти.

Уйти навсегда и забыть о существовании этой женщины, с которой я когда-то был счастлив. Которую любил. С которой воспитал двоих детей.

И вижу я теперь в Марго не «Маргошечку», не мою любимую девочку, не обожаемую Королеву, а… чужую тётку, с которой я будто по случайности, по глупой ошибке, оказался в одной кровати.

Чужая. Да, она стала абсолютно чужой. И узнавать её заново, прощать все старые обиды и начинать с чистого листа… у меня нет ни сил, ни, что страшнее, желания.

Не хочу.

Не хочу быть здесь. Я так рвался в эту кровать, а теперь хочу сбежать.

Я дошёл до финиша, к которому так стремился, и этот финал мне отвратителен.

Мне противно и холодно под этими ласковыми, собственническими поглаживаниями, но я понимаю, что не уйду.

Потому что тогда мне придётся признать, что я – дурак. Признаться самому себе, что в своей одержимости вернуть «утраченное» я был слеп, глуп и неправ.

А я не привык признавать свою неправоту. Свою несостоятельность. Глупость.

– Гера, почему ты молчишь? – капризно тянет она и прижимает свою изящную, тёплую ладонь к моей щеке.

Мягко, но неумолимо, я перехватываю её руку за запястье и убираю её с моего лица.

– Ты меня просто досуха выжала, – говорю я хрипло.

Вру. Потому что сейчас ложь – мой единственный щит и путь к отступлению.

Я стараюсь улыбнуться, и Марго, не почуяв подвоха, кокетливо и самодовольно смеётся. Запрокидывает голову, открывая ту самую изящную линию шеи, ключиц, плеч, что когда-то сводила меня с ума. Сейчас эта картина оставляет меня равнодушным.

В голове снова, настырно, звучит тихий голос Татьяны: «Ну и кобель же ты, Герочка».

И представляется её сердитое, без намёка на покорность, лицо.

Я резко сажусь, спуская ноги с кровати. Ноги утопают в мягком густом ворсе ковра.

– Я схожу в душ, – говорю я, поднимаясь. Оглядываюсь на Марго. – А ты… приготовь нам что-нибудь перекусить. надо сил набраться.

Марго на секунду задумывается, потом кивает, и в её глазах загораются знакомые огоньки хозяйки и повелительницы.

– Хорошо. Я сделаю заказ из моего любимого французского ресторана. У них такие улитки…

– Улитки? – тихо переспрашиваю я, и в горле встаёт ком.

– Да! – кивает Марго, и её губы расплываются в предвкушающей улыбке. – Они таких улиток готовят, пальчики оближешь! Привозят их живыми, прямиком из Франции!

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как во рту пересыхает. Живыми. Прямиком из Франции. Великолепно.

Скользкие, все в слизи и глазками-усиками.

Бедные улиточки. Ладно лобстеры, морские ежи, но улиточки… Одновременно отвратительные и милые.

Марго, как большая кошка, подползает ко мне по кровати, заглядывает в глаза и возбуждённо шепчет:

– И знаешь, улитки очень полезны для… мужской силы.

– Вот как? – хмыкаю я.

Звук получается глухим и сиплым.

– У нас с тобой ещё целая ночь впереди, Герман, – она закусывает свою идеальную, надутую губу и проводит пальцем по моему бедуру. – Мне всё ещё мало.

Если честно, то я готов сейчас расплакаться от осознания того, что меня, Германа Ивановича, человека, который привык командовать тысячами людей, сегодня вечером будут кормить… улитками.

И ведь Марго накормит. Специальной вилочкой. Я даже до жуткой ясности представляю себе эту картину: она, вся в шелках, подхватывает с блюда раковину улитки, ловко выковыривает оттуда содержимое и с сладострастной улыбкой протягивает мне.

А я, привязанный к стулу, послушно открываю рот и… лью слезы.

Я весь вздрагиваю, когда на прикроватной тумбочке вибрирует мой телефон.

Марго, недовольная хищница, бросает на смартфон убийственный взгляд. На экране горит незнакомый номер.

– Выключи его, – приказывает она, протягивая руку.

Но я опережаю её. Хватаю телефон. Отхожу от кровати на несколько шагов от кровати, чувствуя на себе её горящий, изумлённый взгляд.

– Ты же обещал, что сегодня будешь только моим! – в её голосе слышится уже не каприз, а настоящая злость.

Я оглядываюсь на неё, на эту роскошную женщину в моей роскошной спальне, и говорю:

– Я должен ответить.

И молюсь всем богам, которых никогда не признавал, чтобы этот звонок спас меня. Спас от французских улиток, от этой «целой ночи впереди» и от осознания того, что я, Герман Иванович, самый большой дурак во всей Вселенной.

40

– Приезжайте, Герман Иванович, – шипит в трубку голос Татьяны, злой и сердитый, будто она готова задушить меня здесь и сейчас. – И заберите своего коварного сына, который сидит у меня на кухне. Жрёт бессовестно жареную картошечку и вынашивает подлые планы по отношению к моей доченьке!

Вот как. Очень интересно. И сразу забываю о том, что мне было муторно буквально несколько секунд назад.

Решил, что это отличная причина.

Отличный повод оставить Марго наедине с её французскими улитками и поехать за сыном.

Я совершенно не представляю, что он забыл в доме у Татьяны и какие такие «коварные планы» вынашивает насчёт её дочери, но поехать я должен.

Поэтому так и говорю Марго:

– Прости, но я должен поехать.

– Что?! Герман! Ты опять?! Какого черта?! – милая ласковая кошечка превращается в разъяренную бестию.

Игнорирую её громкие возмущение и оскорбления.

Быстро одеваюсь – натягиваю брюки, застегиваю рубашку, накидываю пиджак на плечи.

Торопливые шаги по мраморному полу холла, глухой щелчок двери за спиной, и я уже спускаюсь в гараж.

Сажусь в машину. Давлю на газ и через пару минут выруливаю из ворот на дорогу.

Не задаю вопросов. Ни о чем не думаю. Просто еду. Еду забирать сына. Еду к Татьяне.

Через сорок минут я паркуюсь под желтым светом фонаря перед третьим подъездом.

Поправляю воротник рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы.

Выхожу из машины, мягко захлопнув дверцу.

Глубокий вдох – в лёгкие врывается прохлада и эта простая смесь запахов: асфальт, влажная трава, нотки чего-то сладковатого и гнилого.

Двумя руками приглаживаю волосы, чувствуя под пальцами упругие седые пряди.

И только делаю шаг в сторону крыльца, как из тени ко мне выходит высокий молодой парень.

Копия Виктора.

Тот же рост, те же угловатые черты. Но… нет. Присматриваюсь. В его ауре нет слабости и трусости, что фонила от его отца.

Нет, в этом молодом мужчине чувствуется упрямство и внутренняя сила.

Он настороженно замирает, и я понимаю – глаза у него от Татьяны. Серьёзные, внимательные, сейчас полные скрытой угрозы.

Одет он просто: джинсы, серая толстовка.

Стоит, вобрав голову в плечи, руки спрятаны в карманах. Я почти физически чувствую, как там, в глубине карманов, сжимаются его кулаки.

– Добрый вечер, – здороваюсь я первым, показывая всем видом, что моё появление здесь более чем законно и смутить меня невозможно.

– Так ты тот самый мажор, – глухо, сквозь стиснутые зубы, бросает он.

Устало и недовольно вздыхаю.

– Я уже говорил твоему младшему брату: я по возрасту не могу быть мажором.

Он парирует теми же словами, что и Сашка, его голос – низкий, зрелый баритон:

– Мажор не про возраст. А про состояние души.

– Да вы издеваетесь, – одобрительно хмыкаю я.

Делает зловещую паузу, изучая меня с ног до головы.

– Ну, ты бы лучше представился, дядя.

Похрустяваю шеей, слышу неприятный щелчок. Делаю несколько шагов к нему, сокращая дистанцию. Протягиваю открытую ладонь для рукопожатия.

– Герман Иванович.

– Макар, – отрывисто представляется он.

Руку, конечно же, мою не принимает, оставляет висеть в воздухе.

Но я человек упрямый. Если уж протянул руку, её должны пожать. Прищуриваюсь.

– В мужском мире, мой мальчик, принято всё же руку пожимать.

– Не заслужил, – неожиданно, но твёрдо заявляет Макар.

Разворачивается на пятках, чтобы уйти к подъезду. Вот же наглый щенок. Сразу видно: безотцовщина.

И тут из кустов доносится сердитое, сопящее бухтение. С шорохом ветвей и недовольным рыком на свет вываливается знакомая чёрная тушка. Тот самый пёс, вчерашний кавалер Буси.

Цокая когтями по асфальту, он подходит к нам, останавливается ровно посередине. Рычит сначала на меня, потом – на удивлённого Макара. А затем, с видом верховного судьи, плюхается на свой собачий зад и начинает медленно махать хвостом.

Печально чихает, принюхивается к воздуху, долго смотрит в сторону подъезда и наконец оборачивается ко мне. Сердито облизывает свой мокрый нос.

– Это твой? – спрашивает Макар, с сомнением глядя на пса.

Качаю головой, вглядываюсь в печальные, умные собачьи глаза.

– Это жених вашей Буси.

– Какой, блин, жених? – недоумевает Макар. – Буся уже древняя старуха.

– Но-но-но, – одёргиваю я его. – Любви все возрасты покорны. А у них настоящая любовь.

Чёрный пёс, уловив оскорбление в сторону своей дамы сердца, скалит на Макара вполне ещё внушительные зубы и издаёт низкое предупредительное ворчание.

Макар фыркает, смотрит на пса с новым интересом и, наконец, поднимается к подъезду. Я следую за ним. Когда мы останавливаемся у двери, слышим из темноты печальное поскуливание, которое медленно перерастает в невероятно тоскливый и заунывный вой.

Макар набирает код на домофоне. Идёт гудок. Затем он обрывается, и в тишину врезается злой голос Татьяны:

– Кто?!

– Вместе с твоим старым мажором, – цыкает. – И я скажу сразу. Не по душе он мне.

Оглядываюсь на чёрного пса. Тот замолкает, смотрит на меня преданно и виляет хвостом, явно умоляя взять его с собой.

Во всей его позе – одна лишь просьба: «Хочу к Бусе!».

Ну как можно отказать такому страдальцу? Влюбился парень. Раз уж я тут, то пусть он свою любимку увидит. Во мне сильна мужская солидарность.

Раздаётся резкий писк, дверь с глухим стуком открывается. Макар исчезает в темноте подъезда. Я киваю псу, разрешая следовать за мной.

– Пошли, Казанова. Буся, наверное, тоже соскучилась. Хозяйка-то у нее злая, не разрешает вам быть вместе.

Пёс, словно поняв всё до последнего слова, радостно взмахивает хвостом и, цокая когтями, заскакивает в подъезд передо мной. Поднимаемся по лестнице.

Останавливаемся перед нужной дверью. Она уже приоткрыта. Из щели тянет теплом, запахом жареной картошки и… духом Татьяны.

‍Я чувствую ее присутствие кожей, мышцами, костями. она там, притаилась за дверью.

– Мам, – Макар решительно распахивает дверь. – Сразу говорю. Я веду себя пока очень прилично, но… не обещаю, – оборачивается на меня, – что я смогу дальше сдержаться.

41

Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.

Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.

Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.

А что я могу сказать?

Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.

Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.

Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.

В его холеных, сильных руках – тарелка с цветочками. А в тарелке – жареная картошка с грибами.

Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.

В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.

У окна замер Макар.

Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.

Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.

Слева насупился Сашка.

– Я уже забыл, когда ел жареную картошку, – развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.

Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.

Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.

– Ты сюда пожрать пришёл? – срывается у меня.

Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.

Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.

– Ма-ам! – охает Юля, округляя и без того большие глаза. – Ты как с будущим мужем разговариваешь?

Она хмурит свои аккуратные бровки.

– Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.

Герман не доносит картошку до рта. Замирает.

Наши взгляды пересекаются

Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.

Он выдерживает паузу – долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.

И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.

А я вот-вот взорвусь.

И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?

Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?

Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?

Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?

Буся тем временем во сне поскуливает, а ей в ответ ее жених что-то бухтит на своем собачьем. Тоже сквозь сон.

– Может быть, мне мой будущий муж, – я прищуриваюсь на Германа еще сильнее, а он в это время как раз откусывает очередной кусок хлебушка, – объяснит, зачем он притащил этого бездомного пса ко мне домой?

– Теперь это мой пёс, – категорично заявляет Герман, прожевав. Улыбается, от чего у него вокруг глаз лучами расходятся морщинки. – И кличка у него теперь тоже имеется.

– Какая? – не выдерживает Юля.

– Казанова, – с легким поклоном отвечает Герман.

Я замечаю, как Аркадий и мой Макар напряженно переглядываются.

Они оценивают друг друга, настороженно сканируют, а после, синхронно, как по команде, снова смотрят на меня. Ждут развития событий.

Я начинаю терять последние капли терпения, а Герман, будто не замечая ничего, деловито доедает последнюю картошечку, аккуратно кладет последний кусочек хлеба в рот и с элегантностью аристократа отставляет тарелку с вилкой на журнальный столик.

Очаровательно и по-доброму улыбается:

– Юля, спасибо большое. Это было невероятно вкусно, – и в его голосе нет ни капли насмешки.

Он говорит искренне. Это сбивает с толку.

– Все равно у мамы вкуснее получается, – тихо, смущенно отзывается Юля и заливается румянцем.

Она приобнимает меня за талию и заговорщически шепчет но так, что слышно, наверное, даже псу Казанове:

– А какие она у нас котлетки готовит! – Она прикрывает глаза, изображая блаженство. – Закачаешься. Но котлетки у нас обычно по выходным.

– Ну, котлетки у нас обычно по выходным, – сердито отзывается Сашка.

– Почему по выходным? – с неподдельным, детским любопытством спрашивает Герман.

Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как нагревается воздух вокруг. Я знаю, Герман почуял мое раздражение и злость.

И сейчас он, похоже, специально выводит меня на крики и агрессию. Но я не поддамся.

– Потому что по выходным мы закупаем мясо, – с готовностью поясняет Юля. – И самые вкусные котлетки получаются именно из свежего мяса.

– Сначала мы покупаем мясо, – нехотя, но все же присоединяется к объяснению Сашка, видя, что сестра захватила инициативу. – Потом я его кручу на фарш. За фарш отвечаю я.

– А только потом, – с триумфом заканчивает Юля, широко улыбаясь Герману, – мы лепим котлеты. И завтра как раз суббота!

– День котлет, – мрачно подытоживает Макар, не отрывая взгляда от окна и темного вечернего неба.

Он произносит это как приговор. Наверное, он сейчас прячет свою детскую печаль, что в его жизни стало меньше маминых котлет. Вырос, вылетеле из гнезда и выходных у него почти не существует. Пашет на двух работах, копит на ипотеку.

Герман откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Дорогая ткань его брюк натягивается на коленях. Он самодовольно хмыкает.

– Слушайте, – говорит он, и его бархатный баритон заполняет всю комнату. Он переводит на меня пристальный, изучающий взгляд, в котором снова пляшут чертики. – Мне прежде никто так не презентовал котлеты. Я невероятно заинтригован этим… Днем Котлет.

– Герман, – цежу я сквозь зубы, – хватит. Это уже несмешно. Если не ты, то я скажу правду.