Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

31

Стоит передо мной разъярённая Марго в алом шелковом платье и думает, что напугала ежа голой попой.

А я, представьте себе, совершенно не боюсь. Сердце стучит ровно, руки не трясутся.

Наверное, потому, что в моей жизни было полно кричащих, истерящих и громких дур, которые портили мне нервы куда основательнее.

Чего стоит одна моя соседка снизу, которая годами третировала меня у крыльца! Она по утрам караулила, чтобы встретить меня истошными криками о том, что кто-то ночью у нас бегает, прыгает и катает железные шары.

Она кидалась в драку, обливала меня холодной водой и свято верила, что я – источник всех бед в её жизни, вплоть до глобального потепления. И однажды она честно пообещала измазать мою дверь говном.

Вот дверь в говне – это по-настоящему страшно. А бывшая жена босса в красном платье с криками – это забавно.

Сколько раз в своей жизни я слышала угрозы, что меня «прибьют»?

Мне не раз об этом орал мой пьяный отец, потом меня доставали в старшей школе, обещая «убить после уроков».

Ничего нового, Марго, ничего нового.

Я медленно поднимаюсь с кресла, чтобы смотреть на нее не снизу вверх, а на одном уровне. Старое офисное кресло поскрипывает.

– Я напишу на тебя служебную записку, Марго, – тихо, но четко проговариваю я. – Я не собираюсь возмещать разбитый тобой монитор. Вот так и знай.

Пока она клокочет, лицо ее заливается некрасивым багровым румянцем, я задаюсь мысленным вопросом: а сколько, собственно, может стоить пятидесятилетний мужчина в хорошей физической форме, без вредных привычек и с наглой, очаровательной улыбкой?

Представляю Германа в большом красном бантике на шее, стоящим на сцене аукциона.

А в зале – изголодавшиеся по настоящему мужику женщины от сорока до шестидесяти.

Наша Галина Аркадьевна точно бы за Герман вывалила бы всю свою заначку и влезла бы в новые кредиты, лишь бы урвать себе такого сурового «пирожочка» в домашнее хозяйство.

Да, среди женихов его возраста Герман выигрывает с большим отрывом.

Наверное, я бы отстала от Германа Ивановича… ну, скажем, за пятнадцать зарплат. Такая сумма позволила бы мне уволиться с этой работы, зализать душевные раны и полгода понаслаждаться ничегонеделанием.

И вот я уже представляю, как получаю от Марго хрустящие денюжки, делаю глубокий вдох, готовясь озвучить разъярённой горилле в красном свою цену, но на выдохе громко и претенциозно заявляю:

– Любовь не продается, Марго.

Воздух в кабинете застывает. От моих пафосных слов самой становится неловко, но назад их не забрать.

Какого черта, Таня?!

В этот самый момент с оглушительным грохотом распахивается дверь, и на пороге, словно сама судьба, появляется Герман. Я думаю, что мои громкие слова слышал весь этаж офиса. Не только Герман.

Но вижу его только я. Марго, поглощённая своей яростью и стоящая к двери спиной, не замечает ничего вокруг.

– Уж не тебе про любовь говорить! – шипит она, и ее голос срывается на визг. – Дрянь ты такая! Что ты вообще о ней знаешь? Я прожила с ним двадцать пять лет под одной крышей! Я его любила! А он… – ее голос становится ниже, больше похожим на рык, – чем он мне отплатил? Изменами! Если он мне изменял, то тебя вышвырнет из своей жизни уже через пару недель!

Я, видимо, среди невест моего возраста, по мнению Марго, ничего не стою. Обидно.

Она с силой бьет кулаками по соседнему столу, смахивая стопку с документами. Папки с глухим стуком разлетаются по полу веером.

Я замираю, ошарашенная.

«Герман – изменщик».

В груди все обрывается, будто мне изменил, будто мне лгали, будто меня предал.

– И теперь, ко всему прочему, он решил меня унизить тобой! – почти рычит Марго, не спуская с меня горящих ненавистью глаз.

Силы покидают меня, и я медленно опускаюсь в кресло. На место былой уверенности приходит тяжелое, свинцовое разочарование. Да, Герман может быть высокомерным, насмешливым, он может быть законченным засранцем, но то, что он изменял жене, которую любил…

Это выбивает почву из-под ног. Нет ничего хуже гулящего мужика.

Все. Кажется, я начинаю разлюбливать Германа Ивановича. И сейчас я готова продать его уже не за пятнадцать зарплат, а всего лишь за три.

Да за бесплатно пусть забирает. К черту, Германа Ивановича.

– Тогда почему ты хочешь его вернуть? – спрашиваю я, и голос мой звучит устало и глухо.

– Хороший вопрос, – раздается с порога бархатный баритон Германа.

Марго вздрагивает и резко оборачивается. Герман стоит в дверях, привалившись к косяку плечом. Он невозмутим.

В его карих глазах пляшут веселые чертики, а на губах играет та самая наглая, самодовольная ухмылка, что так бесила меня с самого начала.

Что-то мне подсказывает моя роль в хитровыдуманном плане “вернуть жену” подходит к концу.

Я перевожу печальный взгляд на мой разбитый монитор. Я бы легла рядом с ним и поплакала о несправедливости жизни.

– И как давно ты тут стоишь и подслушиваешь? – с вызовом спрашивает Марго.

– Ты все же ответь, почему хочешь меня вернуть?

32

Марго медленно-медленно оглядывается на Германа. Ее взгляд полон гнева, ненависти, но в то же время она взволнована появлением Германа.

В воздухе висит звенящая тишина, и в этой тишине слышно, как у меня в груди колотится сердце – глухо и предательски громко.

Герман отталкивается плечом от косяка. Его движение плавное, хищное, полное той самой мужской уверенности, что сводит с ума и бесит одновременно. Он заходит в кабинет, и его широкая фигура в идеально сидящем костюме все ближе и ближе к Марго.

Марго всем телом разворачивается к нему.

Кажется, сейчас начнутся брачные игры двух великовозрастных дураков, которые друг друга стоят.

Увы, я должна признать – Марго идеально подходит для Германа, а Герман идеально подходит для Марго.

Но я не хочу быть свидетелем их разборок, их ссоры и их будущего, почти неизбежного примирения. Поэтому я стараюсь бесшумно подняться с кресла.

Отрываю свою пятую точку от мягкой, продавленной обивки миллиметр за миллиметром.

Молюсь всем богам, чтобы старое офисное кресло не издало ни единого предательского скрипа.

Молюсь, чтобы Марго и Герман забыли о моем существовании. Я должна бесшумно ретироваться. Бесшумно исчезнуть из отдела аналитики, как призрак, как никчемный реквизит, чья роль сыграна.

– Потому что ты должен быть рядом со мной! – ультимативно заявляет Марго и для убедительности топает ногой.

Ее острый каблук громко и злобно стучит по кафелю, и я вздрагиваю.

А я продолжаю приподнимать попу, которая сейчас кажется невероятно тяжелой и огромной. Помогаю себе руками, которыми опираюсь о край стола. Чувствую под пальцами холод лакированной ДСП-поверхности.

– Мне тебе напомнить, – хмыкает Герман, и в его голосе – ядовитая усмешка, – как ты выкидывала мои вещи из окна в сад и кричала, что больше не желаешь меня видеть никогда и ни за что? И что я, цитирую, «сдохну от гонореи»? Вспомни свои пожелания.

– А ты особо и не расстроился! – рявкает Марго и делает широкий шаг к Герману, вскидывая руки в стороны, будто готовясь взлететь. – Ты вышел в сад, собрал свои рубашечки в чемодан и пошёл себе. Деловой такой. Без единого слова!

Я наконец-то на ногах. Тихонечко, сантиметр за сантиметром, отодвигаю кресло от стола. Оно все-таки издает жалобный, похожий на стон скрип. Я замираю, затаив дыхание.

– А зачем мне быть рядом с женщиной, которая выгоняет меня из моего же дома и обвиняет во всех грехах, не желая ничего слушать? – парирует Герман, его баритон становится громче, глубже. – Вот я и ушел. Потому что достала!

– А ты и не пытался ничего мне объяснить! – почти взвизгивает Марго.

Я бочком, прижимаясь к стене, как самый настоящий шпион, выхожу из-за стола. Мой путь лежит к выходу, но между мной и дверью стоит шкаф со старыми отчетами.

Я начинаю двигаться вдоль него, надеясь использовать его как прикрытие.

– Да ты мне со своими скандалами каждый вечер осточертела! – переходит на крик и Герман. – Ты меня с порога криками встречала! «Где шлялся? А где ты шлялся? А-а-а?»

Жаль, что я не умею телепортироваться.

– Да сколько раз я тебе говорил, – он уже не говорит, а рявкает, вновь приближаясь к Марго, – у меня были деловые встречи! Сложные встречи, ёлки-палки! Но тебе было начхать! Ты себе, вашу машу, придумала каких-то баб, с которыми я кувыркался!

– А ты не отрицал того, что был с бабами! – кричит Марго в ответ и тоже делает шаг навстречу.

И я понимаю, что расстояние между ними сокращается с угрожающей скоростью.

Я сейчас точно в этой ссоре лишняя, и мне стоит побыстрее свалить, иначе я стану свидетелем не только их криков, но и их страстного, жаркого, яростного поцелуя.

А я не хочу этого видеть. Мне будет больно. Мне будет обидно. Я же все-таки безответно влюбленная женщина.

– Я тебе один раз сказал, что я тебе не изменял, – Герман тоже переходит на крик, и его слова гулко отдаются в моей пустой грудной клетке. – И тебе этого должно было быть достаточно!

– Да неужели?! – верещит в ответ Марго.

А я тем временем ползу по стеночке, к шкафу с архивами. Я уже почти у цели.

– Я никогда не был и не буду попугаем, который будет жалко оправдываться за то, чего не делал! – гремит Герман. – Раз ты решила поверить в то, что я тебе изменяю, значит, пусть так и будет! У меня в жизни был тяжёлый период! Я мог всё потерять! Я тут пахал по двадцать четыре часа, я сутками не спал! Какие бабы, Марго?! Если кто меня и "любил" в это время, так это были налоговики, кредиторы, аудиторы!

– А это тогда кто?! – Марго резким, отточенным движением скидывает в мою сторону руку с идеально острым ногтем. – Это не твоя баба?!

Я замираю у шкафа, бледная, испуганная тень с огромными глазами. Нервно сглатываю комок унижения и жалости к себе.

Ярость и обвинения в голосе Марго так убедительны, что я на секунду и сама готова поверить, что была любовницей Германа еще до его развода.

– А это кто, если не твоя баба?! – повторяет Марго криком, тыча пальцем в мою сторону.

И странно, что она прицепилась именно ко мне, а не к Кате, по которой с первого взгляда ясно – она любовница Германа. Наверное, мое «несоответствие» статусу делает ее еще более яростной.

– Да я её имя узнал только вчера! – гаркает Герман.

И мое сердце в груди окончательно лопается, как мыльный пузырь. Тихий, едва слышный хлопок. И внутри – пустота.

Конец игре. «Танюша Герочке» больше не нужна. Правда вскрыта, карточный домик рассыпался.

– Я тебя не понимаю! – продолжает кричать Марго, разводя руками.

И тут Герман резко разворачивается в мою сторону. Его лицо искажено гримасой чистого, несдержанного гнева. Он смотрит на меня, и в его черных от злости глазах нет ни капли той милой растерянности, что была в нем во время нашего поцелуя.

Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

– Объясни моей бывшей, что здесь происходит, – сквозь стиснутые зубы, тихо.

Вот и все. Я смотрю на Германа и понимаю.

Наша “история любви” закончилась, так и не начавшись. Я подарила ему мой самый лучший, самый честный поцелуй за последние десять лет.

Но… он все равно принадлежит Марго. Яростной, высокой, красивой Марго. Какая грустная и печальная история. И как сладко я сегодня буду плакать в подушку, проклиная весь мир.

А послезавтра утром я опять встану, приготовлю для Сашки завтрак, накормлю Бусю и погуляю с ней в тоскливом одиночестве. И с чувством проживу эти несколько дней. Я давно не страдала по мужику. Я соскучилась по этой ревности и печали.

А потом вновь у меня начнется обычная, скучная, серая жизнь без каких-либо всплесков эмоций.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая подступившие к горлу слезы. Выпрямляю спину. Смотрю несколько секунд на Германа, чьи глаза, все еще черные от гнева и злости, горько усмехаюсь и перевожу взгляд на Марго.

– Все это был обман, – тихо, но очень четко заявляю я. Голос мой звучит чуждо, но он не дрожит. – С самого начала. Я была фальшивкой. Я была приманкой.

В глазах Марго – неподдельное удивление и растерянность. Она действительно поверила в то, что я могу быть любимой женщиной Германа.

Сейчас она никак не может понять и осознать мое признание, что между мной и ее бывшим мужем ничего не было и быть не может. Что я лишь играла роль.

Она не верит. Она не понимает. Она недоумевает. Она в растерянности смотрит на Германа, потом на меня, затем прижимает кулаки к вискам, закрывает глаза и сипло шепчет:

– Ну вы же целовались… Я видела…

Она распахивает глаза. И мрачно, с новой силой, смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть правду в моем бледном, испуганном лице.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как на душе становится пусто и холодно. И лгу. В последний раз лгу ради него. Пусть будет счастлив со своей королевой, а мне было достаточно и одного поцелуя.

– Это было… частью сделки, – говорю я, глядя прямо на нее. – Часть обмана. Чтобы вывести тебя из равновесия. Чтобы ты… взбесилась.

33

Татьяна… была фальшивкой? Вся эта история с «новой любовью» – спектакль? Постановка?

Я медленно выдыхаю, заставляя легкие работать, заставляя мозг шевелиться сквозь тупой шок.

Герман.

Этот бесстыжий, бородатый, гениальный урод. Он решил меня… встряхнуть? Напомнить, что я и он были мужем и женой?

Так, по-хамски, по-германовски, вывернув мне душу наизнанку искомой ревностью и унижением, ткнуть носом в то, что мы были родными людьми? Что мы прожили вместе двадцать пять лет жизни, ссор, смеха, ночей, рождений детей, скандалов, страсти, которая выжигала дотла?

Но я видела этот поцелуй.

Я видела, как он прижимал к себе Таню.

Это не была игра. Не была! Я знаю каждую его ухмылку, каждый жест, каждый вздох.

Я видела, как напряглись его плечи, как дрогнули веки, как его большая ладонь вжалась в ее поясницу, будто боялся, что она уйдет.

Это был поцелуй отчаяния, голода, ярости. Я прочувствовала его всем своим нутром, каждой застарелой обидой, каждым невысказанным «вернись».

Но Татьяна говорит, что это была ложь. Игра. Циничный расчет за пять зарплат:

– Я сыграла для Германа его новую любимую женщину за премию размером в 5 зарплат.

И я… я решаю принять ее тихое вранье.

Боже, какая же она жалкая.

«За премию размером в пять зарплат».

Я сама довольно, горько хмыкаю. Звук вырывается хрипло и неуверенно. Значит, мой сын был прав: Герман устроил для всех нас грандиозную провокацию.

Ну что же, мой дорогой, у тебя вышло. Ты вывел меня из себя на все сто. Никогда прежде я не злилась так, как сегодня.

Даже тогда, когда швыряла его дорогущие рубашки из миланского бутика в наш идеальный сад, орала, что он «подлый мерзавец и изменщик», я… играла. Играла в сильную, но уставшую от брака женщину, которой нужен был глоток свободы.

А его возможные измены… они были просто удобным поводом, чтобы вырваться из бытовой рутины, где мы перестали замечать друг друга.

А он… он так легко ушел. Собрал свои рубашки в саду, деловито сложил в чемодан и уехал. Без слов. Без драмы. Значит, ему тоже нужна была эта пауза. Чтобы вспомнить.

Я поднимаю взгляд на него. Он стоит, засунув руки в карманы брюк, его профиль резок и непроницаем в потоках утреннего света из окна. Мой король. Всегда им был. И всегда им будет.

– Ты хочешь меня вернуть? – спрашиваю я, и в моем голосе прорезается тихое, давно забытое кокетство. И самоедство. Я чувствую, как уголки губ сами тянутся вверх.

Краем глаза вижу, как Татьяна торопливо, почти бегом, направляется к двери. Она нервно одергивает воротник своей дешевой блузки, пряча его под пиджаком. Ее движения выдают смущение и злость.

Да, да, проваливай. Ты здесь лишняя. Ты – всего лишь дешевая актриса, от которой нет никакого прока. Ты выполнила свою грошовую роль.

Я делаю шаг к Герману. Каблуки стучат по кафелю. Воздух снова пахнет им – древесиной, кожей, перцем. Моим мужчиной.

Он тяжело вздыхает, глядя на меня. В его карих глазах я читаю не привычную насмешку, а какую-то новую, глубокую усталость.

– Для начала я хотел напомнить, что я был твоим мужем, – говорит он тихо. – Что я был хорошим мужем. Хорошим отцом. И что я любил тебя, Марго.

Сердце сжимается в комок.

О, черт. Эти слова… они бьют точно в цель, в самое незащищенное место, которое я годами прикрывала броней из высокомерия и злости.

Я подхожу к нему почти вплотную. Беру его большие, теплые ладони в свои. Кожа его рук шершавая, знакомая до боли. Заглядываю в его темные глаза, в которых сейчас плещется та самая, редкая для него, печаль.

– Ты напомнил, – шепчу я и улыбаюсь. – Я скучала.

Татьяна тем временем останавливается у двери. Медленно оглядывается. И Герман…

Герман тоже оборачивается, будто почувствовав ее укоризненный и сердитый взгляд. Что, никак не отлипнет?

Какая же она противная, настырная баба! Ты получила свои пять зарплат – свали в туман! Сейчас Герман мой. Только мой.

– Герман Иванович, – говорит она, и ее голос звучит подчеркнуто официально, но я слышу в нем дрожь. – Я сейчас не могу приступить к своим рабочим обязанностям из-за разбитого монитора. Я для начала обращусь к офис-менеджеру с вопросом о покупке нового.

– Не беспокойся, Татьяна, – тихо и угрюмо говорит мой Герман. Его ладонь в моей руке вздрагивает и напрягается. – Монитор для тебя найдется.

– Хорошо, – отвечает Татьяна и усмехается одними уголками губ. – Я пока, в ожидании нового монитора, пойду выпью кофейку. Оставлю вас наконец с бывшей женой наедине.

Ах ты, гадина! Она опять сделала акцент на том, что я «бывшая»! Ну ничего, ничего…

Скоро я снова стану вновь официальной женой. Обязательно пришлю тебе приглашение на нашу свадьбу, замухрышка. В конверте с золоченой каймой.

Татьяна выходит.

Но Герман все еще смотрит не на меня, а на дверь, которая бесшумно закрылась за “фальшивкой”. В его затылке, в напряженной линии плеч – вопрос.

Я сжимаю его ладонь, заставляя вернуться ко мне.

– Герман, – шепчу я, заставляя свой голос звучать томно и ласково, как в лучшие наши дни. Он наконец переводит на меня взгляд. – Милый, отвези меня домой.

Он должен вернуться туда, где был счастлив. Туда, где выросли наши дети и где мы много смеялись и любили.

И сейчас он должен быть там, чтобы я окончательно перетянула его на свою сторону. Чтобы стерла из его памяти вкус чужого, фальшивого поцелуя. Чтобы напомнила вкус нашего.

Он молчит секунду, его взгляд скользит по моему лицу, по алым губам, по платью.

– Хорошо, Марго, – наконец говорит он. Его голос низок и, кажется, лишен насмешки. – Я отвезу тебя домой.

34

– Таня, – окликает меня Валентина, старший аналитик, когда я прохожу мимо их стола с чашкой кофе.

Я медленно останавливаюсь, спиной к ним, чувствуя, как по шее разливается предательский жар.

В воздухе витает сладковатый запах чая с лимоном и горьковатый – кофе.

– Садись к нам, – говорит в приказном тоне Галина Аркадьевна.

Я с напряженной улыбкой оглядываюсь. За маленьким столиком в углу сидит вся женская сборная: Валентина, Ирочка и сама Галина Аркадьевна, занявшая собой половину пространства.

– Галь, так у вас места нету, все занято, – тихо отвечаю я, делая вид, что собираюсь идти дальше.

– Ирка, – Галина Аркадьевна пихает локтем в бок притихшую Ирочку из нашего отдела, – ну-ка, метнись за стулом!

– Сейчас! – с готовностью отвечает та и подскакивает, будто ее ждали этого всю жизнь.

Ее светлые волосы подпрыгивают от резкого движения.

Через несколько секунд она уже подтаскивает к столу стул из соседнего ряда и широко, почти восторженно, улыбается мне:

– Садитесь, Татьяна! – и указывает руками на сиденье, будто это трон.

– Садись, садись, – кивает Валентина и прищуривается, поправляя очки на носу.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь под натиском этого женского любопытства, и медленно опускаюсь на стул между Галиной Аркадьевной и Валентиной. Между ними я чувствую себя как между молотом и наковальней. Делаю глоток горького, почти обжигающего кофе. Он кажется сегодня особенно отвратительным.

Кафе под ироничным названием «Столовая» расположилась на первом этаже бизнес-центра, прямо у выхода.

За огромными стеклянными стенами можно наблюдать, как входят и выходят люди из главных дверей. Сейчас за стеклом мелькают силуэты в деловых костюмах, и мне кажется, что вот-вот среди них появится знакомый властный профиль с седой бородой.

– Ты все-таки не соврала… – тихо, словно сообщая государственную тайну, начинает Галина Аркадьевна. Ее круглое лицо с ядреными черными волосами, собранными в тугой пучок, наклоняется ко мне, – не соврала, что у вас с нашим Герочкой шуры-муры?

Я молча вновь делаю глоток кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

– Да там такие шуры-муры, похоже, что аж бывшая прибежала на разборки, – хмыкает Валентина с другой стороны.

– А я, – подает голос Ирочка, садясь напротив и подпирая свое хорошенькое, юное личико кулачками, – я думала, что Герман Иванович с Катькой мутит.

– С Катькой он и мутит, – мрачно отвечаю я и с громким, раздражающе громким стуком оставляю чашку на блюдце. Поджимаю губы и смотрю в сторону, мимо любопытных глаз коллег, на проезжающую за окном машину.

– Тогда я ничего не понимаю, – горестно вздыхает Ира, и плечи ее разочарованно поникают.

– Да я тоже ничего не понимаю! – Галина Аркадьевна качает головой, и вот ее мясистый локоть уже тычется мне в бок. – Танька, колись! Бывшая жена, девочки, ее чуть не прибила, а она сидит и ничего нам не рассказываешь. Мы тебе не подруги, что ли?

– Да нечего мне, девочки, рассказывать, – повышаю я голос, чувствуя, как в горле снова встает ком. – Кроме того, что, похоже, наш Герочка все-таки к мымре… то есть, к своей бывшей жене вернется.

Девочки рты открывают. Руки все, как одна, прижимают к груди в немом возмущении. Переглядываются и вновь смотрят на меня.

– А как же ты? – удивленно вопрошает Валентина. – Тебя что, кинул?

– У нас был всего один поцелуй за пять зарплат, – печально говорю я и для пущего эффекта закрываю на несколько секунд глаза, чтобы быть еще более драматичной в глазах моих «подруг», которые опять синхронно охают.

– Ну, пять зарплат тоже на дороге не валяются, – тихо, почти философски, выдает молодая Ирочка.

Моя роль сыграна, и я сыграла ее идеально, раз сегодня Герман и Марго наконец-таки помирились, наконец-таки сделали шаг друг к другу.

Я должна быть рада за то, что настоящая любовь победила. Но… Но мне хочется задушить их голыми руками. И Германа, и Марго. Сволочи высокомерные. Падлы с раздутым самомнением.

– Я бы Германа Ивановича, – безапелляционно заявляет Галина Аркадьевна, – поцеловала бы и за бесплатно, – она делает паузу, чтобы девочки притихли и прислушались к ее словам, – но за Таню – больше никаких ему поцелуев! Ни за бесплатно, ни за пять зарплат.

– А за десять? – Молодая Ирочка наклоняет немного голову набок.

– И за десять никаких поцелуев! – Валентина бьет кулаком по столу. – Мы не продажные женщины! Мы за любовь!

Галина Аркадьевна поворачивается ко мне, приобнимает меня за плечи и приближает свое круглое лицо ко мне. От нее пахнет тем же персиковым чаем и чем-то уютным и материнским.

– Таня, Мужики – козлы. И наш Герман Иванович – тоже козёл.

Я издаю короткий смешок, который вдруг, предательски, превращается в громкое всхлипывание. Я вся вздрагиваю и ныряю в теплые, уютные объятия Галины Аркадьевны.

И вновь всхлипываю. Из меня вырываются слезы обиды и ревности. Галина Аркадьевна прижимает меня к своей мягкой, как подушка, груди и, как мама, заботливо похлопывает по спине, шепча:

– Ну, ну, тише, тише, тише, Танюшечка…

– Ой, девочки, – вновь всхлипываю я, отстраняюсь от Галины Аркадьевны, пальцами аккуратно смахиваю слезы, смотрю наверх, чтобы остановить новые ручейки, и делаю медленный вдох, чтобы потом выдохнуть тихое признание: – Но целуется Герман Иванович… – Делаю паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и заканчиваю: – Целуется он классно.

Вот на несколько секунд воцаряется молчание, и я пугаюсь, что сейчас девочки порвут меня на части из-за ревности, но они начинают все дружно, кокетливо смеяться и заливаться краской смущения. Игриво переглядываются.

– Ну хоть кто-то из нас, девочки, этого бородатого козла взял и поцеловал! – Валентина приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. – А то ходит весь такой важный!

– Нос до потолка задирает, – говорит Ира, – даже часто забывает с простыми смертными здороваться. А наша Таня взяла его и поцеловала! Молодец Танька!

Вновь смеются, вновь краснеют и вновь хвалят меня, какая я смелая и решительная женщина. Я вновь смахиваю слезы, но это уже слезы веселья, счастья от этой внезапной женской поддержки.

Но все вдруг резко замолкают. Я вновь напрягаюсь и медленно оглядываюсь.

В нескольких шагах от нашего стола замерла бледная и злая Катя. Она сжимает свои холеные кулачки, и по ее лицу ясно читается злоба и ненависть. Она медленно выдыхает, и ее голос, тихий и острый:

– Где он?

– Ты колпачок от ручки-то нашла? – ехидно спрашивает Галина Аркадьевна.

– Что за колпачок от ручки? – едва слышно спрашивает Валентина.

– Да ползала она под столом Германа Ивановича и искала какой-то колпачок от ручки, – фыркает Галина Ивановна.

Катя заливается густой краской, поджимает губы, а я, найдя в себе силы, мило и очаровательно улыбаюсь ей и говорю:

– Герман Иванович, похоже, вернулся к жене.

Катя медленно распахивает глаза так широко, что мне кажется, ее глазные яблоки сейчас выскочат на кафельный пол кафе и начнут прыгать, как шарики от пинг-понга. Секунда, две, три проходит, прежде чем она как рявкнет, разрывая звенящую тишину столовой:

– Таня, ты обалдела?! Как ты это допустила?! Как ты отпустила Германа с этой стервой?!