Текст книги "Босс и мать-одиночка в разводе (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

14

Буся продолжает яростно, с захлебывающимся рыком жевать указательный палец Германа.

Он лишь усмехается, низко, глухо, по-медвежьи, и ловко хватает мою лохматую разбойницу за шкирку. Рык моментально сменяется обиженным повизгиванием.

– Аррр-иии! – протестует Буся, беспомощно болтая в воздухе короткими лапками.

Но Герман уже подхватывает ее деловито на руки, прижимает к дорогому пиджаку, игнорируя ее новые попытки вцепиться беззубым ртом в его манжет. Она жует ткань, чавкает, пуская слюни на идеальную шерсть рукава.

– Буся? – вновь из темноты снова доносится голос Сашки. – Кто там тебя обижает?

Я делаю шаг навстречу, наступая острым каблуком в о что-то мягкое.

Не хочу думать, что это собачьи какашки.

– Кажется, ты в дерьмецо наступила, Танюша, – вздыхает Герман. – Но ты не переживай, я тоже вляпался пока шел за тобой. К деньгам.

Из тени под раскидистым тополем на детскую площадку выскакивает Саша. Он замирает под тусклым светом фонаря, и я вижу его во всех подробностях: черная толстовка с капюшоном, спортивные штаны, массивные белые кроссовки, которые он сам отбеливает по вечерам зубной пастой.

Его рыжеватые волосы растрепаны, а лицо, усыпанное веснушками, резко напрягается при виде незнакомца, чьи пальцы его собака яростно грызет.

– Ты кто такой? – сразу вскидывается сын. Голос ломается на полуслове, выдавая весь его подростковый напускной нахальство и настоящий испуг. – Бусю отпусти! Это моя собака.

– Какие мы грозные, – Герман беззлобно хмыкает. – Ты же с моего щелчка по лбу улетишь, мелкий.

Из темноты, из-за спины Саши, доносится другой, противный, знакомый до тошноты голос. Тот самый, что годами твердил о безденежье и о том, что он не обязан платить алименты, пока я считала копейки до зарплаты.

– Саша, блин, ты куда убежал?

Тяжелый вдох, шарканье шагов по асфальту. И к сыну выходит он. Виктор. Мой бывший муж.

Я сжимаю челюсти так, что аж больно в висках, и медленно, с агрессией выдыхаю. Воздух ночной, пахнущий пылью и скошенной травой, становится горьким.

Виктор… Худой, высокий, сутулящийся мужчина в очках с простенькой оправой. Одет он в мятые брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами, из-под которой торчат тощие, бледные руки.

Весь его вид кричит о вечной усталости и легком пофигизме.

Он замирает, увидев нас с Германом. Его взгляд скользит по моему бархатному платью, застревает на сверкающем колье, затем переползает на Германа – на его уверенную позу, на дорогой костюм, на Буську, которая теперь с интересом обнюхивает пуговицы на его пиджаке.

Виктор вскидывает бровь, поправляет очки на носу.

– Добрый вечер, – вежливо здоровается Герман, подставляя под любопытный Бусин нос большой палец.

Буся снова пытается его жевать, причмокивая с недовольным рыком.

– Ты тут что забыл, Витя? – шиплю я, чувствуя, как по спине бегут горячие мурашки ярости.

– Приехал к сыну, – мрачно отвечает Виктор, засовывая руки в карманы своих мятых брюк. – А тебя дома нет. Ты что, нашего сына одного оставила?

– Ой, ну надо же, ты вспомнил, что у тебя есть сын! – охаю я. – Может, заодно вспомнишь и про алименты, Витя? Или память избирательная? И твоему сыну уже не два года, а двенадцать.

Я хмурюсь и непроизвольно сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Готова кинуться на него с кулаками.

Виктор – мой позор, от которого я умудрилась родить трех детей! И только на третьем ребенке я поняла, что вышла замуж за лентяя, неудачника и слюнтяя.

– Мам, – Саша хмурится и кивает головой в сторону Германа. Его взгляд полон подозрения. – Кто этот мажор?

Герман тихо смеется. Звук низкий, бархатный, такой чужой в этом захолустье.

– Молодой человек, я по возрасту не могу быть мажором.

– Мажор не про возраст, – парирует Саша, щурясь. – Мажор про состояние души.

– Ты ответишь на вопрос сына? – Виктор делает шаг вперед. Его плечи напряжены. – Кто это рядом с тобой?

О, и я знаю, как я отвечу на этот вопрос.

Увлекательная игра “Танюшка+Герочка=ЛЮБОВЬ” продолжается.

15

Я кидаю беглый взгляд на Германа. Наши взгляды на секунду пересекаются. В его карих глазах я читаю холодный, хищный азарт и… разрешение. Он ждет моего хода. Ждет спектакля.

Он развлекается.

Ему, похоже, очень скучно жить эту жизнь, в которой есть лобстеры и морские ежи, но нет вкуса жизни.

И я понимаю, что тоже не могу и не хочу представлять Германа как босса. Не перед человеком, который годами унижал меня, выжимал все соки и бросил с тремя детьми на руках.

В груди закипает сладкое, ядовитое желание подразнить его, уколоть, позлить.

Имею право немного пошалить. Моя жизнь тоже до этого момента была унылой и серой, а сейчас сердце бьется часто и дышится глубже.

Я медленно выдыхаю, сглатывая комок нервного кома в горле. Делаю шаг назад, к Герману, и беру его под локоть. Ткань пиджака под пальцами теплая и мягкая. Чувствую под ней твердые мышцы. Прижимаюсь к его боку, стараясь изобразить кокетливую улыбку.

Буся на руках Германа тоже замерла с вражеским пальцем в беззубой пасти. Косится мутными глазами в сторону моего бывшего мужу и тяжело дышит.

Надеюсь, Буся не помрет.

– Виктор, Саш… – голос мой звучит чуть выше обычного, неестественно. – Это Герман, – выдыхаю имя босса так томно, как только умею, – мой… мой мужчина, – Делаю паузу, наслаждаясь напряженным молчанием и на вдохе Сердце отбивает три мощных удара.

Как сладко и приятно представлять Германа “моим мужчиной”. Даже понарошку.

Он – Альфа-самец. Он даже в свои пятьдесят лет пышет тестостероном и силой, и эта сила, эта энергия, эта аура сильного самца цепляет мои женские инстинкты.

Лицо Виктора, как на замедленной съемке, меняется. Сначала просто недоумение. Потом щеки начинают медленно заливаться багровой краской. Он снимает очки, протирает их краем рубашки, надевает обратно, как будто надеется, что это галлюцинация.

– Твой… что? – его голос растерянно хрипит.

– Кто, – поправляет его Герман и идет на грубую провокацию. – У тебя проблемы не только со зрением, но и со слухом.

Герман вытягивает палец из пасти Буси, и затем его рука опускается мне на талию. Тяжелая, теплая, владеющая.

– Мам, ты что, обалдела? – фыркает Саша. Он смотрит на Германа с откровенной враждебностью. – Ты с этим… бородатиком?!

Главное, не засмеяться. Сашка как всегда в порыве неконтролируемых эмоций вместо того, чтобы смачно оскорбить врага, говорит очаровательную нелепицу.

Он с детства всегда был таким.

Короче, перевожу. “Бородатик” на языке моего сына – очень нехороший человек, у которого нет ни стыда, ни совести. и которого он всей душой презирает.

Герман коротко кашляет, и я понимаю, что он тоже с трудом сдерживается от смеха. Потом поворачивает голову ко мне. Его борода касается моей щеки, немного царапает:

– Танюша, случилось то, чего я боялся… Я не понравился твоему сыну.

– Ну, сыновья всегда ревнуют маму…

Герман издает тихое, похожее на урчание «ммм», и его пальцы слегка сжимают мой бок. Он явно получает удовольствие.

Саша издает звук, похожий на то, как будто он подавился жвачкой. Он в ярости.

Прости, сынок, но я на пермию от Германа ивановича куплю тебе игровую приставку.

– Пап, давай набьем ему его бородатую морду! – агрессивно рявкает Саша. – он маму лапает, блин!

– Милый, – шепчу я. – Мама имеет право на личную жизнь

Я вижу, как в глазах Виктора борются злость, непонимание и какая-то жалкая, ущемленная досада.

Он привык, что я – это замученная, вечно уставшая женщина в стоптанных балетках и с пакетом из супермаркета. А перед ним – кто-то другой. Незнакомый.

– Подержи Бусю, душа моя, – Герман вручает мне мою старую рычащую болонку, которая, похоже, не хочет прощаться с сильными и властными руками моего босса.

Я забираю Бусю, и она тяжело разочарованно вздыхает с тихим присвистом.

– С тобой, шкет, – Герман мрачно смотрит на Сашку, – я драться не буду. Ремнем выпороть – да, могу, но драку устраивать не стану, – стягивает пиджак с широких плеч.

Сашка сейчас лопнет от ярости и ревности.

– Но если твой отец, – Герман переводит взгляд на Виктора, – решит показать мне, как он недоволен тем, что я лапаю его бывшую жену, то… – с угрозой встряхивает пиджаком и кидает его на перекладину турника, – я готов.

– Пап, – Сашка поднимает взгляд на Виктора, – наваляй ему, – аж подскакивает от нетерпения, – покажи этому мажору!

16

Сердце колотится в такт Бусиному сопению. Я прижимаю к груди теплый, дрожащий комочек шерсти, а сама не могу оторвать глаз от Германа.

Он неспеша, с какой-то смертельной грацией отстегивает запонки. Под тусклым желтым светом уличного фонаря они вспыхивают ослепительными белыми искрами – наверное, бриллианты.

Никто за меня никогда не дрался. Никогда.

За все мои сорок пять лет. Даже в юности, когда мой бывший муж Виктор еще делал вид, что ревнует, он лишь брюзжал и закатывал глаза.

А тут… этот бородатый циник, этот самодур… закатывает рукава своей безупречно белой рубашки, обнажая крепкие, загорелые предплечья с выпуклыми, набухшими венами.

Он смотрит на Виктора мрачным, тяжелым взглядом хищника.

– Ну что, папаша, – его голос низкий и вибрирующий в вечерней прохладе. – Набьешь морду бородатому мажору?

Он скидывает руки в стороны, будто расправляет крылья. Такой широкий, мощный, настоящий. Ряд с ним мой бывший муж Виктор кажется бледной, худосочной тенью.

Виктор нервно поправляет очки на своем тонком, костлявом носу. Его кадык предательски прыгает на худой шее.

– Я человек из интеллигентной семьи, – заявляет он, и в его голосе слышится противная, знакомая до тошноты высокомерная слабость. – И не считаю, что сейчас есть место для драки. Это удел быдла.

Он презрительно приподнимает свой слабый подбородок и переводит взгляд на меня. В его глазах – упрек и брезгливость.

– Ну что же, Таня, ты нашла себе пару подстать. Поздравляю.

– Пап! – Сашка аж подпрыгивает от возмущения. – Ты что, не будешь драться? Ты должен!

Виктор смотрит на сына с таким снисхождением, будто тот – несмышленый младенец. Он приглаживает его рыжеватые вихры, поправляет капюшон.

– Я всегда был против насилия, сынок, ты же знаешь. Ничего насилием нельзя решить.

Он вздыхает:

– Ладно, Сашок, я поеду домой. Потом тебе позвоню, встретимся с тобой один на один. Без мамы, – он бросает презрительный взгляд на Германа, – и без ее хахаля.

Герман лишь разочарованно хмыкает, а Виктор, поджав хвост, торопливо уходит. Перешагивает через низкую, покосившуюся ограду песочницы и растворяется в темноте между панельными домами.

Саша стоит, опустив голову.

Он напряженно трет ладонью лоб, и у меня сердце разрывается от жалости. Мой мальчик.

Мой милый, веснушчатый мальчик, который в очередной раз увидел, что его отец – пустое место. Я делаю шаг к нему, хочу прижать его к себе, вдохнуть знакомый запах, ощутить его колючие волосы щекой, сказать, что все будет хорошо.

Но он резко поднимает голову. Его глаза, полные слез обиды и ярости, устремлены на Германа.

– Тогда я сам с тобой разберусь! – он глухо рычит, как загнанный зверек, и с яростью задирает рукава своей толстовки. – Это вопрос чести!

И он кидается на Германа.

– Не надо, Саша, – взвизгиваю я,а Буся на моих руках гавкает.

Герман даже не шевелится. Он лишь слегка отставляет одну ногу назад для устойчивости и…

Когда Сашка уже рядом, когда он заносит кулак для удара, он играючи уклоняется и отходит в сторону с коротким смешком:

– Танюша, а он явно не в отца пошел.

Сашка чуть не падает от инерции, которая заносит его вперед. Он резко останавливается и разъяренно оглядывается на Германа:

– Дерись! Трус!

– Герман не будет с тобой драться…

– Замолчи, мама немедленно! – рявкает Саша на меня, и удивленно замолкаю, – ты не понимаешь! Это дело чести! Не лезь!

Я уже хочу признаться Саше, что я соврала насчет Германа и нашего романа, но мой босс вздыхает:

– Как мне с тобой драться, пацан, если ты даже не умеешь руку держать?

– Это я не умею? – охает Саша.

– Ты, – Герман делает шаг к моему сыну, – ты на меня кинулся, как… придурочная сопля. Так драку не начинают, мой дорогой. Так только можно опозорится.

– Герман, – шепчу я, понимая, что сейчас мой босс начнет моего сына учить премудростям драки, – остановись…

– Молчать, женщина, – бросает он, не удосужившись даже взглянуть на меня, – тебе не понять.

– Да, мам, – Сашка медленно и с угрозой разворачивается к Герману, – тебе не понять. Ну, покажи, дядя Мажор, как надо начинать драку.

17

Сижу на холодной лавочке и смотрю, как Герман и Сашка ходят кругами по песочнице, будто кот и котенок перед дракой. Воздух холодный, пахнет пылью, скошенной травой и немного мочой. Видимо, кто-то в кустах справил нужду.

Буся на моих коленях сопит носом, ее теплый, дрожащий комочек успокаивает меня. Я машинально глажу ее по спутанной шерстке, чувствую под пальцами биение ее маленького сердца. Оно бьется так же часто, как мое.

– Ну что, шкет, – раздается низкий, спокойный голос Германа. – Давай, покажи мне, как ты защищаешь честь матери.

Саша, красный от злости, снова кидается на него, пытается ударить в плечо. Но Герман, кажется, даже не двигается – он просто делает едва заметный шаг в сторону, и кулак сына со свистом рассекает воздух. Саша чуть не падает, не встретив ожидаемого сопротивления.

А потом Герман сам делает молниеносное движение. Его кулак со свистом летит в живот Саше. Я замираю, сердце проваливается куда-то в пятки, но удар снова останавливается в сантиметре от тела сына. Только воздух шевелит тонкую ткань его толстовки.

– Черт! – даже в полумраке видно, как лицо Саши заливается густым багрянцем. – Да блин!

– К драке, – говорит Герман, не спуская с него снисходительного изучающего взгляда, – надо подходить с холодной головой и трезвым умом. – Он прищуривается, и тени на его лице становятся резче. – Только тогда есть шанс одержать победу. И еще выдержка поможет не покалечить, и не убить кого-то по дурости.

– Да ты задолбал умничать! – рявкает Саша и резко подается вперед, пытаясь нанести удар по его лицу.

На этот раз Герман не уклоняется. Он ставит блок – его предплечье встречает руку Саши с глухим, костяным щелчком. Саша ахает от неожиданности, а Герман, используя его импульс, сам подается вперед. И снова его сжатый кулак замирает у самого носа ошарашенного сына.

– Гнев тебе мешает, – голос Германа ровный, лекторский, и это бесит еще больше. – Мешает оценить противника. Мешает заметить, куда движется мое тело. Мешает думать. – Он делает паузу. – Ответь, Саша, какая цель у тебя в этой драке? Выпустить пар или преподать мне урок, что лапать твою маму мне нельзя?

– Преподать урок! – шипит Саша, и его грудь тяжело вздымается.

Герман усмехается, и его белые зубы ярко сверкают в темноте.

– А можно ли назвать учителя хорошим, если он на уроках психует, кричит и не контролирует свою агрессию?

Саша резко останавливается. Опускает руки. Стоит и тяжело дышит. Щурится на Германа. В его взгляде я вижу борьбу – ярость и просыпающееся любопытство. Он делает глубокий вдох и выдох.

– Тогда это придурок, а не учитель, – наконец выдает он.

– Мальчики, – не выдерживаю я, и мой голос звучит хрипло и неуверенно. – Может быть, хватит?

– Душа моя, – оборачивается ко мне Герман, и в его взгляде мелькает та самая хищная усмешка. – Пока твой сын не нанесет мне хотя бы один удар, я не…

Он резко замолкает.

Потому что в следующее мгновение кулак Саши со всего размаху впечатывается ему в щеку.

Голова Германа резко дёргается в сторону. Раздается глухой, сочный щелчок. Герман замирает на месте с широко раскрытыми глазами. На его лице – чистейшее, неподдельное удивление. Он медленно проводит ладонью по щеке, а потом по бороде.

А Саша стоит, торжествующий. Он всхрапывает от возбуждения, ликующе отскакивает назад и вскидывает руки, как победитель на ринге.

– Во-о-т тебе и урок, дядя! – смеется он. – Во время драки отвлекаться на баб нельзя!

– Это я баба? – охаю я и растерянно смотрю на Бусю, которая тоже возмущенно бухтит на Сашу.

Он деловито разворачивается на пятках, проходит мимо меня, застывшей с открытым ртом. Он останавливается, самодовольно вскидывает подбородок и натягивает на свои вихры капюшон.

– Всё, мам, пошли домой. Я дал в рожу твоему бородатому хахалю.

Я медленно поднимаюсь со скамейки. Буся на руках и зевает во всю свою беззубую пасть, будто все эти мужские глупости ей невероятно наскучили.

Мой взгляд встречается с взглядом Германа. Он все еще трет щеку, но в его карих глазах нет ни злости, ни возмущения. Там снисходительное веселье.

Он смотрит на меня, и уголки его губ медленно ползут вверх.

Я слабо улыбаюсь ему, чувствуя, как краснею.

– Мне, пожалуй, пора.

– Ладно, мам! – несется из темноты уже самодовольный голос Сашки. – Так уж и быть, я разрешаю тебе поцеловать на прощание этого дядьку Мажора. Только чмокнуть, и все! Без языка!

18

Как он мог?!

Эта мысль бьется в висках болью и раздражением.

Я залпом выпиваю остатки ледяной воды из хрустального стакана.

Отставляю стакан с тихим стуком на низкий кофейный столик из темного дерева, чуть не задевая разложенные глянцевые журналы об искусстве, которые никто никогда не читает.

Я откидываюсь на спинку глубокого кресла, обитого шелковистым, холодным на ощупь бархатом цвета спелой вишни.

Кончиками пальцев, отточенными маникюром, я начинаю медленно, с нажимом массировать виски. Под кожей продолжает пульсировать отвратительная, тупая боль.

На диване напротив, как две высеченные из мрамора скульптуры, восседают мои родители.

Спины – прямые, лица – маски вечной, непроницаемой аристократической невозмутимости. Но я-то знаю это легкое подрагивание ноздрей у отца и едва заметную искорку презрения в маминых глазах. Они наблюдают за моим крахом. И им противно.

– Милая, – раздается наконец тихий, как шелест высохших листьев, голос моей матери. Она поправляет жемчужное колье на своей дряблой, но все еще царственной шее. – Я же тебе говорила, что ты слишком долго мурыжила Германа. Играла в гордую принцессу.

Я лишь тяжело вздыхаю, закрывая глаза. Но внутри все клокочет. Дикое, яростное возмущение, от которого сводит челюсть.

Мне было до тошноты гадко видеть его с этой… этой теткой!

В этом ужасном бархатном платье и кричащих бриллиантах! Какая пошлость! Фу!

В ней не было ни капли молодости! Ни намека на яркую сочную сексуальность, на которую обычно клюют все мужики.

Особенно в возрасте Германа! Они к двадцатипятилетним тянутся, к упругим телам и глупым глазкам!

А он… Он при своей власти, своих деньгах, своих связях… Выбрал это. Ровесницу. Замухрышку. Разведенку с кучей детей и старой собакой.

Не понимаю!

Значит… Значит, это по-настоящему? Эта… любовь? Вопреки всему? От одной этой мысли во рту появляется мерзкий, горький привкус, словно я разжевала аспирин.

– А мы этот ужин, – вступает отец. Его голос низкий, усталый. – Хотели организовать именно для того, чтобы вы с Германом наконец сделали друг к другу шаг. Помирились. Вернулись к разумному диалогу.

Он тяжело, с шумом выдыхает, отчего его седые усы колышутся, и папа с осуждением качает головой. Смотрит на меня так, будто я не его дочь, а неудачный бизнес-план.

– Видимо, теперь поздно, – мама пожимает плечами.

– Такие мужчины, как Герман, – продолжает папа снисходительно, растягивая слова, – никогда не остаются одни. Он, он и так… – отец делает паузу, подбирая выражение, которое больнее всего меня ранит, – после вашего развода довольно продолжительное время пытался вернуть тебя. А ты крутила носом. Мнила себя выше всех.

Я не выдерживаю. Вскакиваю на ноги. Каблуки больно впиваются в персидский ковер. Только жгучую, удушающую ярость.

– Я хотела его наказать! – рявкаю я, и мой голос, обычно такой томный и бархатный, звучит хрипло и уродливо, как у рыночной торговки. – За его бесконечные измены, папа! Он должен был понять, что я настроена серьезно! Что я не какая-то дурочка, которую можно безнаказанно унижать!

Отец лишь поджимает тонкие, бледные губы, закатывает глаза к потолку, украшенному лепниной, и снова тяжело вздыхает. Этот вздох говорит красноречивее любых слов: «Какая же ты глупая, дочка».

– Показала, – цедит он наконец. – Показала свою гордость. И теперь рядом с ним какая-то… – он брезгливо морщится, – престарелая шалава.

От этих слов во мне что-то обрывается. Комок обиды и ревности подкатывает к горлу, горячий и соленый. Я с силой сжимаю веки, накрываю лицо ладонями.

Я отворачиваюсь от родителей, от их холодного, высокомерного спокойствия.

Слышу мягкий шороск шелка. Это мама поднимается и неспешной, величественной походкой подходит ко мне. Ее духи накрывают меня с головой.

Она обнимает меня со спины. Ее дряблая, холодная щека прижимается к моему плечу. Ее шепоток ползет прямо в ухо, противный, шипящий:

– Ты теперь должна вернуть его. Обратно в нашу семью. Достаточно поиграла в гордую королеву. Пора включать голову. Этот… ужин с серой мышкой – уже серьезно. Ты можешь потерять его навсегда.